Дневники Амазонки

Стремление к лучшему в представлении моей любимой, но упорно не желающей меня понимать мамы, означало учиться, встретить надежного мужчину и выкинуть из головы детскую любовь.

Подруги – такие же девчонки, как и я, – тоже не поддержали бы меня. Сибирь для них – это что-то нереальное, далекое, холодное и мрачное. И когда на одной чаше весов сибирский поселок, а на другой – Италия, выбор очевиден. Я заранее знала, что услышу от близких мне людей, поэтому предпочла не спрашивать. Зачем, если и так все понятно? Только вот почему мне было так тоскливо?

Оставив недоеденную пасту и недопитое вино, мы решили пройтись по старым кварталам в центре Минска. И после прогулки по набережной Свислочи и лабиринтам Верхнего города мой итальянский спутник предложил мне пройтись по магазинам, чтобы пополнить мой небогатый гардероб. Мне опять было очень неудобно – я не слишком привыкла принимать от мужчин подарки дороже шоколадки. Такого опыта у меня просто не было, да и откуда ему было взяться в Сибири, в Могилеве или в компании полунищих студентов в Минске? Но Пьер настоял на своем, и я выбрала себе джинсы, ремень и кофточку. А еще – потрясающе красивый комплект нижнего белья, о котором раньше даже не мечтала. Это был первый шопинг в моей жизни.

Была пятница, и в этот день я должна была ехать домой к родителям – мой папа работал в такси и как раз собирался возвращаться из Минска в Могилев. И Пьер неожиданно решил, что ему тоже непременно нужно в Могилев.

– Если, конечно, ты не против, – внимательно посмотрел на меня он.

– Не против, – кивнула я, хотя и слабо представляла, как на это отреагируют мои родители.

– Не волнуйся, я забронирую себе номер в гостинице, а твоему папе заплачу за поездку, как обычный клиент, – успокоил меня Пьер, – мне нравится бывать в новых городах, а ты же знаешь, я впервые в Белоруссии.

Найти отель в Могилеве оказалось совсем не сложно, и в назначенное время Пьер ждал моего папу вместе со мной недалеко от минского вокзала, куда он привез очередных пассажиров из Могилева. Поездка получилась веселой. Папа любил свою работу, и ему нравилось знакомиться с новыми людьми, поэтому он охотно общался с Пьером, улыбался и шутил. Хотя один из собеседников знал на итальянском два слова – «феличита» и «бонжорно», а по-английски мог сказать, что «Лондон из зе кэпитал оф Грэйт Британ», а второй вообще не говорил по-русски. Мне пришлось поработать пару часов переводчиком, но доехали мы в теплой и непринужденной обстановке. Кое-что общее у них все же нашлось. Папа ностальгировал по временам СССР и по своей счастливой жизни в Сибири, а итальянец рассказывал, как в студенчестве участвовал в демонстрациях в поддержку коммунистов.

В Могилеве Пьер сразу собрался в гостиницу, но папа пригласил его в гости на пару бокалов пива. Я была не против, итальянец тоже. Дома ждала мама, которая, кажется, тоже нисколько не удивилась – она радостно встретила нашу дружную компанию, и мы все вместе сели за стол. Пьера я представила как итальянца, который приехал посмотреть Белоруссию и оказался здесь. Языковой барьер нисколько не мешал теплому общению, и мы отлично провели время. Правда, я это воспринимала как обязанность проявить внимание к иностранному гостю, позаботиться о нем. К тому же была благодарна за шопинг, и это не позволяло мне прервать общение и предоставить итальянца самому себе.

Два следующих дня мы гуляли с Пьером по Могилеву, я показывала ему местные достопримечательности и знакомила его с белорусскими национальными блюдами. Мидии мы, разумеется, больше не заказывали. Потом мы вернулись в Минск, и Пьер улетел домой.

Перед отъездом он несколько раз говорил о том, чтобы я поскорее приезжала в Италию и уже начинала готовить документы на визу. С моей стороны такого энтузиазма не было. Пьер мне не нравился: он казался чересчур «возрастным», не слишком симпатичным и к тому же я не была в восторге от его манеры общения. На мужчину мечты, встречи с которым я ждала всей душой, он явно не тянул.

Наверное, все дело в том, что Пьер не был похож на моего Лешку, оставшегося за много тысяч километров в далекой Сибири. Никаких шансов завоевать мое сердце у него не было.

Разговоры Пьера о политике и погоде быстро мне наскучили. Мне было 17, и я мечтала о большой и светлой любви. Я ждала своего принца и собиралась когда-нибудь выйти замуж за мужчину мечты. Мне хотелось не разговоров о мидиях и Горбачеве, а поцелуев и прогулок под луной. Да, в Белоруссии в моем окружении не было никого, кто подошел бы на эту роль. Вокруг были не слишком воспитанные парни, имеющие весьма смутные представления о романтике, благоухающие сигаретами «Арктика» и «Петр I» и регулярно прикладывающиеся к бутылке. Но это не делало итальянца интересным мне.

А вот Пьера я зацепила. Он регулярно звонил мне из Италии. Его бесконечные «mi manca» и «ti amo»1 не вызывали у меня ответных чувств, но мне казалось неправильным обрывать общение и отказываться от отношений с ним.

При этом меня не удивляло такое внимание со стороны Пьера. Я была очень молода, мой опыт в отношениях с мужчинами, если не считать первой подростковой любви, в основном основывался на сериалах, волной хлынувших на наше телевидение, и я не сомневалась: итальянец влюбился в меня. Я подходила под образ идеальной жены – совсем юной, послушной и полностью зависимой от него. Ведь именно за этим он и приехал в Белоруссию. Я отвечала всем его критериям: красивая, неглупая, воспитанная, милая, из хорошей семьи – мои родители сразу понравились Пьеру, особенно мама, и, когда мы созванивались, он всегда передавал им привет.

В телефонных разговорах прошло два месяца. Наступила зима. Пьер позвонил в очередной раз, и по голосу чувствовалось, что он взволнован больше обычного.

– Лара, – начал он, – я больше так не могу.

Мне нужно было делать сложную лабораторную работу, поэтому я сначала не поняла, чего он от меня хочет.

– Что такое?

– Мне мало общения по телефону, я очень скучаю и не вижу смысла жить без тебя, – выдохнул в трубку он, – пожалуйста, приезжай ко мне.

– Пьер, но я не могу, – опешила я, – А как же университет? И потом, у нас с родителями все равно нет денег. А мне все еще нет 18.

– Расходы я возьму на себя, – пообещал итальянец, – университеты есть и в Италии. А пока ты сделаешь все документы, тебе как раз исполнится 18. Делай визу невесты, ты приедешь, и мы поженимся.

На тот момент виза невесты была единственной для меня возможностью покинуть Белоруссию. И я точно хотела уехать. Но мне казалось, что это неправильно. Как можно уезжать к мужчине, которого ты не то что не любишь – он и как человек-то тебе не слишком нравится?

Мои родители снова не выразили ни удивления, ни беспокойства. Мама сказала, что Пьер выглядит надежным, и у него есть особый шарм. А папа просто молча сделал все возможное, чтобы я как можно быстрее получила все необходимые документы. Мы вставали ночью, ехали в Минск, занимали очередь в посольство в пять часов утра, носились с бумагами по разным ведомствам, ставили подписи и печати. Одна бы я точно не справилась. Пьер тоже помогал тем, чем мог, находясь на расстоянии – от него пришло несколько тысяч долларов через Western Union. Эти деньги были нужны на покупку трэвел-чеков – без них я вряд ли получила бы визу. Мне нужно было доказать, что на моем счету есть средства, на которые я могу позволить себе поездку в Европу. С его стороны это был довольно отчаянный шаг: у него не было никаких гарантий, что невеста из Белоруссии просто не пропадет с горизонта, получив перевод.

Была и еще одна вещь, из-за которой я все же готова была уехать к Пьеру: он обещал выслать приглашение и для моей мамы, но чуть позже. А мне очень хотелось сделать для нее что-то, что могло бы поменять ее жизнь.

Меня беспокоила учеба в вузе, но и здесь все сложилось наилучшим образом, как будто специально. Моя преподавательница английского языка, которая очень хорошо относилась ко мне, сказала, чтобы я даже не раздумывала и ехала в Италию, ни о чем не волнуясь.

– Лара, в Минск вернуться ты всегда успеешь. Это твой шанс посмотреть мир, – улыбнулась эта в меру строгая, но понимающая женщина, посмотрев на меня поверх очков, – справку об «академе» я тебе сделаю, но не факт, что она тебе вообще пригодится.

Ее слова надолго засели у меня в голове. И даже много лет спустя я возвращаюсь к ним снова и снова, и опять внутренне с ними соглашаюсь: нужно идти вперед, вернуться назад можно в любой момент.

Виза невесты была у меня в руках, но я не спешила с отъездом. Мое сердце рвалось вовсе не в теплую Италию – меня тянуло в Сибирь, в снег, холод и неустроенность, к своей первой любви, к парню, который к тому моменту уже благополучно женился на другой и думать забыл про меня. Ни в Могилеве, ни в Минске не нашлось никого, кем я бы могла увлечься – я просто не могла себе этого позволить, так как мне нужно было выживать и думать о будущем, стремиться к чему-то большему. Поэтому первая любовь так надолго осталась единственной.

В конце декабря я отпраздновала совершеннолетие в кругу родных, а уже в начале февраля села в автобус. Мама пообещала, что будет молиться за меня, двери захлопнулись, и я отправилась в путь – до Венеции. В этот день в Минске стояла непогода, мела метель, снег летел в лобовое стекло автобуса. Вьюга как будто заметала мою прежнюю жизнь. Жизнь, которая уместилась в один небольшой чемоданчик, лежащий на багажной полке.

Пока мы ехали, я читала написанные латиницей таблички с названиями городов и рек, считала границы, которые мы пересекали, и уже представляла себе Венецию – прекрасную, сказочную, с ее дворцами, каналами, гондолами, музыкой Вивальди. Казалось, что я и все мои соседи по автобусу – какие-то невероятные счастливчики, ведь нам, несмотря на все препятствия, удалось получить визу, и из холодной, промозглой Белоруссии мы ехали в солнечную Италию.

Больше 50 часов, проведенных в автобусе, дались очень непросто. Ныла спина, раскалывалась голова, хотелось принять душ, нормально умыться и почистить зубы, поесть чего-нибудь горячего, вытянуться в полный рост на чистой постели. Да, будь у меня деньги, я бы полетела самолетом, но тогда мне был доступен только самый дешевый вариант. А Пьер почему-то не посчитал нужным позаботиться о моем комфорте. Наконец, на третьи сутки я вышла из автобуса на маленькой автостанции в Венеции. Вокруг были безликие серые здания-призраки. Вокзал встретил грязными туалетами и неприятным запахом в зале ожидания. Там практически никого не было, за исключением шумной группы иммигрантов из Африки. Выглядели они не слишком дружелюбно, но я даже не обратила на них внимания – мне уже было все равно. Внутренние метания, утомительный сбор документов, многочасовая дорога – после всего этого у меня не было никакого страха, и я знала, что должна идти только вперед.

Пьер меня не встречал. Мне предстояло в полном одиночестве добраться до вокзала в незнакомом городе, в чужой стране, там сесть на поезд, добраться до Болоньи, найти там телефон-автомат и позвонить моему итальянцу, чтобы он за мной приехал.

Железнодорожная станция оказалась неподалеку от автовокзала, и через пару часов я уже сидела в теплом вагоне. Поезд несся в рассвет, на улице становилось все светлее, а меня переполняло счастье и предчувствие чего-то очень хорошего. Но все еще не верилось, что это действительно происходит со мной. Я любовалась сельскими пейзажами, небольшими станциями, рассматривала попадавшиеся по дороге дома и людей. Осознания того, что теперь это и моя жизнь, пока не было.

Буквально через пару часов я стояла на привокзальной площади в Болонье. Город меня не разочаровал. Все было именно таким, как я и представляла – старинная архитектура, арки, колонны, балюстрады. Здание вокзала тоже было старинным. В отличие от Венеции, где в ночной час не было практически никого, здесь было шумно и многолюдно. Царила атмосфера утренней суеты, из бара пахло свежемолотым кофе, сигналили такси, мимо проезжали автобусы, отовсюду доносились отзвуки итальянской речи.

Я просто улыбалась, остановившись на привокзальной площади, смотрела на небо, вдыхала незнакомый воздух и чувствовала неизмеримую благодарность кому-то или чему-то, что было больше и выше меня. Может быть, моему ангелу-хранителю?

Я быстро нашла телефон-автомат, но оказалось, что одна деталь осталась неучтенной. У меня не было монеток, чтобы оплатить разговор. В кошельке, спрятанном на дне сумки, лежала небольшая сумма в долларах, но в банкнотах. Поменять их на итальянские деньги я еще не успела, к тому же, не привыкла к местным деньгам. Я, начиная слегка паниковать, огляделась в поисках решения.

Рядом со мной опять оказалась компания африканцев-иммигрантов – они тоже кому-то звонили. Мне, конечно, было слегка не по себе, потому что их было много, и они сильно выделялись на общем фоне. Но я рассудила, что эти люди, как и я, приехали в Италию за лучшей жизнью, и я такая же чужая здесь, как и они.

– Простите, пожалуйста, у вас не найдется монетки, чтобы сделать один звонок? – спросила я у африканцев, не обращаясь ни к кому конкретно и особенно не рассчитывая на успех. – Я только что приехала, и мне нужна помощь.

– Монетки? Да, конечно, – один из мужчин тут же выгреб из кармана горсть мелочи. – Давай, помогу тебе набрать номер.

Я продиктовала номер Пьера, и вскоре в трубке раздался его голос.

– Pronto?

Я тогда еще не говорила по-итальянски, но несколько слов выучить уже успела. И немедленно использовала почти весь свой небогатый словарный запас.

– Sono io. Sono arrivata.

(Это я. Я приехала.)

Он был недалеко. Он очень ждал.

Пьер примчался за мной через несколько минут на кабриолете «Порше», и, сидя рядом с ним на переднем сиденье и подставляя лицо солнцу, я подумала, что у меня все будет хорошо. Все было так, как я и представляла. Пьер, кабриолет, солнце, Италия. Я тут же воспользовалась мобильным телефоном Пьера и позвонила родителям, сообщив, что добралась, и все в порядке. Мы ехали домой.

Пьер снял для нас небольшую квартиру в маленьком городе на севере Италии в провинции Модена. Из «достопримечательностей» там были фабрика Ferrari, предприятия по производству сыров, бальзамического уксуса, винный завод, где делали ламбруско, и другие винодельни.

Неподалеку от нас жили пожилые родители Пьера, с которыми он был не в лучших отношениях. Для меня это было странным – ведь в моей семье всегда царила совершенно иная атмосфера, да и с моими родителями он вел себя совсем иначе. Отец и мать Пьера были очень приятными и милыми людьми, которые терпеливо и с любовью сносили все его капризы. А этих капризов было предостаточно. Пьер вел себя как избалованный ребенок, хотя ему на тот момент уже перевалило за 45 лет.

Его мать, как типичная итальянка, очень старалась угодить любимому сыну. Она готовила потрясающие блюда, но Пьер все время ворчал, всячески выражал свое недовольство и даже не хотел садиться с родителями за один стол, когда мы, придерживаясь традиции, приходили к ним в гости на обед. Для итальянцев такое отношение к старшим членам семьи, мягко говоря, не типично, и эта черта характера моего будущего мужа мне очень не нравилась.

Кстати, его родители очень тепло отнеслись ко мне, и я старалась отвечать им взаимностью. Я с удовольствием приходила к ним на обед, помогала готовить и накрывать на стол, болтала с ними о разных пустяках. Пьеру же я предложила есть в одиночестве, если ему так хочется. На этой почве у нас с Пьером начались первые размолвки. Он узнал, что я тоже могу показать характер и не обязательно буду послушной «русской женой».

Ко всему прочему, оказалось, что Пьер слишком уж любит вино и нередко может переусердствовать с его дегустацией. Выпив, он то начинал скандалить, то превращался в маленького ребенка, которому хочется, чтобы его пожалели. Поначалу это происходило редко, потом – все чаще и чаще. Пока не превратилось в настоящую проблему.

Мы еще не были женаты, но я уже оказалась в роли жены Пьера. Мы спали в одной постели, мне приходилось всячески под него подстраиваться и исполнять супружеский долг. Странно, но происходило все это на автомате – как будто тело было само по себе, а сознание в это время находилось совершенно в другом месте. От Пьера это, конечно, не укрылось – он прекрасно видел, что я его не люблю, и он не привлекает меня как мужчина, однако его это не смущало. Он получил то, что хотел – молодую девушку, полностью зависящую от него. То, зачем он и приезжал в Минск.

Пьер сказал, что я его почти законная жена, а значит, он имеет право на все, что хочет. С моей точки зрения это выглядело так, будто я, вступая в брак, превращалась в его собственность, которой он мог распоряжаться безраздельно. Сейчас я понимаю, что надо было бежать из этих отношений и от этого человека. Но тогда мне было 18 лет, и я ничего не знала о «нормальной» семейной жизни. И мне казалось, что все нормально.

Сам Пьер нравился мне все меньше, вопреки народной мудрости «стерпится – слюбится». Конечно же, я испытывала к нему благодарность за то, что он дал мне шанс изменить мою жизнь в лучшую сторону, и хотела чем-то отплатить ему за это, чувствовала ответственность перед ним. Но, в то же время мне было тяжело находиться с ним рядом, так как его непростой характер, не проявившийся в полной мере во время его пятидневной поездки в Белоруссию и в те несколько недель, что мы общались по телефону, начал раскрываться во всей красе.

Как выглядела моя жизнь в Италии? Ее вряд ли можно было сравнить с идеальной жизнью местных богачей, но все-таки она заиграла совсем другими красками. Пьер почти сразу же купил мне мобильный телефон, и я смогла созваниваться с родителями и подругами, когда мне хотелось с кем-то поговорить. Они с удовольствием слушали, как я живу в маленьком гламурном городке в Италии, хожу по дорогим магазинам с мужчиной, к которому приехала как невеста, покупаю новую одежду и косметику. Кстати, именно в Италии я кардинально сменила стиль – пошла в салон красоты и покрасила волосы в яркий блонд, изумительно сочетающийся с моими голубыми глазами. Внешне я стала другой, но внутри все еще оставалась той девочкой из бывшего СССР, которая привыкла выживать в любых условиях и довольствоваться тем минимумом, который у нее есть.

Маме я говорила, что все в порядке, хотя и упоминала об алкоголизме Пьера, его ссорах с родителями и сложном характере. Она отвечала, что сложно всем парам, и с возрастом я это пойму. Мне оставалось только верить ей и учиться сглаживать острые углы. Как бы там ни было, тогда все эти вещи казались мне не стоящими того, чтобы портить мою итальянскую сказку.

Пьер гордился мной, как красивой вещью. Я была дорогой безделушкой, которую он мог себе позволить. Мы постоянно ходили по ресторанам – я наконец-то попробовала мидии в заведении на берегу моря, о которых он говорил в Минске. На уикенд мы ездили в разные города. Я наконец-то по-настоящему побывала в Венеции, и в этот раз было все – и каналы, и гондолы, и концерт музыки Вивальди в холле самого роскошного отеля. Затем Пьер свозил меня во Флоренцию и в Рим, мы провели отпуск на Адриатике. Он водил меня во всевозможные аквапарки, дельфинарии, на аттракционы, как будто стараясь дать мне как можно больше новых впечатлений. Конечно же, Пьер делал все это и для себя, чтобы немного разнообразить свою жизнь и вырваться из рутинных будней директора фабрики. Я много фотографировала, потом проявляла снимки и отправляла их домой, чтобы поделиться с родителями кусочком своей новой жизни.

Подруг, которые остались в России и Белоруссии, мои рассказы приводили в восторг, а мне одновременно было радостно и грустно – с одной стороны – ново, интересно, а с другой – я понимала, что не хочу такой жизни.

В руках Пьера я была игрушкой. Он нашел то, что искал: молодую красивую жену, русскую куколку – bambolina russa, как он часто любил говорить. Пьер верил, что сможет удержать меня в своей жизни навсегда.

В моей жизни до Пьера было не так много подарков судьбы, и, конечно, мне нравилось новая жизнь. Золушка превращалась в принцессу.

Я была желанным клиентом в лучших бутиках города. Мой гардероб ломился от джинсов Гуччи, костюмов D&G, многочисленных туфелек и сапожек, сумочек из крокодиловой кожи. Тогда у меня и мысли не возникало, что ради этих сумочек и ботильонов крокодилов вообще-то убивают. Я просто плыла по течению, и у меня не было никакого плана, что делать дальше.

Мои дни были похожи на непрекращающийся праздник – благодаря поездкам в новые места, шопингу, недоступным мне ранее развлечениям я испытывала эйфорию. Но, поужинав в ресторане, мы с Пьером возвращались в нашу квартиру. В нашу спальню. В нашу постель. И я снова и снова закрывала глаза, уносясь сознанием куда-то далеко отсюда. Я знала, что нужно просто подождать несколько минут, и жизнь снова станет легкой и приятной.

Когда утром в понедельник Пьер уходил на работу, не было на свете никого счастливее меня. Я знала, что впереди у меня целый день без него – день, который я могу прожить так, как мне хочется. Пьеру не слишком нравилось то, чем он занимался, и я постоянно слушала его жалобы о том, как он устал каждый день присутствовать на фабрике, и как ему нужно придумать повод для ухода на длительный больничный или в оплачиваемый отпуск по семейным обстоятельствам. Думаю, дело было вовсе не в усталости, а в том, что он не хотел ни на секунду оставлять в одиночестве свою «русскую куколку».

Я не слишком интересовалась тем, что он делает и сколько зарабатывает. Только со временем я узнала, что Пьер был не слишком на хорошем счету у коллег и акционеров – он банально со всеми перессорился, не сумев удержать в узде свой скверный характер. Тратил он куда больше, чем зарабатывал, и, так как привык жить на широкую ногу, почти влез в долги. Помимо зарплаты, Пьер забирал себе и почти всю пенсию своих родителей, проматывая и ее тоже. Все ради того, чтобы ни в чем себе не отказывать, а заодно пустить пыль мне в глаза.

Я признавалась своей самой близкой на тот момент подруге, что рестораны, бутики и пятизвездочные отели не очень-то меня привлекают – вместо них я бы с удовольствием гуляла в парке с любимым, и чтобы он был моего возраста или чуть-чуть постарше – как Лешка, который остался там, в Сибири. Я говорила, что хотела бы слушать песни о любви, которые он играл бы для меня на гитаре, лежать с ним на траве, смотреть на осеннюю листву, сидя на лавочке. Это похоже на кино или подростковый роман, но мне хотелось именно такой любви. А моя подруга смеялась и отвечала, что хочет ездить в Венецию на выходные и покупать брендовую одежду, а мои мечты о том, чтобы есть сэндвич на лавочке в парке в компании мальчика-подростка – это очень забавно. Я тоже смеялась, потому что понимала, как это звучит со стороны. А оставшись одна, вела дневник и писала письма тому, кто никогда их не прочитает – моему Лешке, о котором я уже много лет ничего не слышала, но не могла выкинуть его из головы и из сердца.

Была ли я счастлива? Нет, не была, но считала, что живу не так уж и плохо. И еще не подозревала, что надо мной нависла смертельная опасность.

Пьер оказался ревнивцем, поэтому большую часть времени я сидела дома одна. Он культивировал в себе болезненное чувство собственности, убеждал себя в том, что, стоит мне выйти за порог, я тут же пойду по рукам. Поэтому и курсы итальянского языка, и университет оставались для меня закрытыми. Он больше всего хотел, чтобы я оставалась взаперти, не знающая языка, беспомощная, полностью зависимая от него. Мои слова о том, что мне пора найти работу или продолжить учебу, вызывали у него приступы ярости и ревности. В первые несколько месяцев доходило до абсурда: уходя на работу, Пьер закрывал дверь на ключ. Какое-то время я терпела, потому что считала это своеобразным проявлением заботы. Но вскоре мне надоело сидеть под замком, как узница, и я стала возмущаться. Тогда Пьер скрепя сердце все же начал оставлять мне ключи, но после работы сразу же спешил домой, чтобы удостовериться, что я никуда не сбежала и по-прежнему покорно жду его возвращения. Ходить без него куда бы то ни было мне все еще было нельзя.

– Пьер, но как же я выучу итальянский? – недоумевала я, – по-английски здесь говорят далеко не все! Однажды окажется, что я не могу сделать нужные покупки или спросить дорогу, и как мне тогда быть?

– Я всегда могу объясниться за тебя, – отмахивался он, – зачем тебе идти в магазин одной? И тем более шляться по незнакомым районам?

Пьер хотел, чтобы я наконец смирилась со своим положением и поняла, что моя жизнь и без того хороша. Ему нужна была красивая, послушная девушка, которая не станет с ним спорить. И у которой просто не будет шанса уйти от него.

Но и жениться на мне он не торопился. Я все чаще слышала от Пьера, что будто бы использую его ради денег и документов, и уйду от него, как только получу желаемое. Конечно, в нем говорили ревность и паранойя, но, положа руку на сердце, его слова не были так уж далеки от истины. Я все чаще задумывалась о том, что нам не по пути. По иронии, это происходило в те моменты, когда я сидела дома, ожидая, когда Пьер закончит работу, вернется, немного отдохнет, и мы выберемся хотя бы на небольшую прогулку. Возможно, если бы в этот период я была бы занята чем-то полезным, подобные мысли не стали бы одолевать меня так скоро.