Номад

Байкер словно не слышал её, вытаскивая своего "железного коня" из объятий "дикой кошки".

– Слышь, ты! Я с тобой разговариваю! – уже без всякой игры вспыхнула Инесса, – Ты что, не только глаза, но и уши пропил? Я к тебе обращаюсь!

Тот наконец выволок мотоцикл на свет и покатил его в сторону пустой мотельной стоянки – по-прежнему так, будто Инессы рядом просто не существовало.

Терпение её лопнуло окончательно. Она уже набрала в грудь воздуха, чтобы выдать целый фонтан изысканной консерваторской матерщины – как вдруг байкер покачнулся, захрипел и рухнул на колени.

Его резко вырвало прямо на асфальт. В воздухе резко запахло кабацким сортиром.

Мотоцикл, лишившись опоры, тяжело повалился в противоположную сторону.

От запланированного многоэтажного дома ругани у Инессы осталось одно короткое словцо – и то едва слышно, на выдохе.

Она растерялась.

Настолько беспомощным он выглядел сейчас.

И всё же – где-то на уровне инстинкта – она отметила: так держатся только люди, у которых вместо позвоночника титановый стержень.

"А вдруг он сейчас помрёт?" – мелькнула мысль, – "У него же точно сотрясение… И всё равно виновата буду я. Камеры же везде…"

Инесса подошла ближе.

Байкер уже поднялся с колен. Отряхнулся. Вытащил из заднего кармана старую бандану и начал вытирать лицо.

Кое-как обтёрся, провёл пятернёй по усам и бороде, вытер руки – и с отвращением отбросил испачканную ткань.

Повернулся.

И только теперь внимательно посмотрел на Инессу.

А она – на него.

Уже без малейшего желания скандалить. Даже из-за поцарапанного бампера.

Между ними повисла странная, вязкая тишина.

С шоссе тянуло холодом. Прошла фура – с тяжёлым гулом, будто из другого мира. Неоновая вывеска мотеля тихо потрескивала, мигала, снова загоралась.

Феникс дышал глубоко и медленно – как человек, который проверяет, всё ли внутри на месте.

Инесса вдруг заметила, что они стоят слишком близко. Ближе, чем должны стоять два совершенно чужих человека после аварии.

Она даже услышала запах – бензин, водка, металл, табак… и что-то ещё, тёплое, человеческое.

Он смотрел прямо на неё.

Не в лицо – глубже. Как будто проверял, настоящая ли она.

Инесса вдруг поймала себя на мысли, что уже давно не стояла так близко к мужчине.

Феникс вдохнул – медленно набрал воздуху, как будто хотел сказать что-то важное, но боялся всё сразу испортить – и вдруг у него перед глазами всё поплыло. Асфальт поднялся, вздыбился и ударил его в лицо. Свет Вселенной снова погас.

Инесса вскрикнула и отшатнулась.

Сейчас она испугалась едва ли не больше, чем тогда, когда сбила этого неизвестно откуда вынырнувшего пьяного на мотоцикле. И уже не за себя.

– Да что это вообще такое… – выдохнула Инесса.

Мало осознавая, что она вообще делает, она схватила Феникса под мышки, сцепив руки в замок на груди – как когда-то учили на курсах первой помощи при автошколе – и потащила к своей машине.

Понимала она в этот момент только одно – что бросить его уже не может.

НОВЫЙ СВЕТ

Шелест ночью, шелест днём – разный.

Лист – зелёный, жёлтый и красный —

Из лесу по ветру летят, засыпая меня.

Я кричу им: "Постой! Я живой!"

Шелест ночью, шелест днём, краски —

Листья, как волшебные сказки,

Медленно, но верно летят, умирая в пути.

Возрождения жди, возрождения жди.

Григорий Лепс "Шелест"

– Феникс…Феникс, ты меня слышишь? Не уходи, слышишь..Вернись!..О, Господи, заморгал наконец-то! Беда ты ходячая! И везде лезущая! Как в песне этого твоего…как его…: мышленье в ём не развито и вечно с ним ЧП! Я уже все твои пластинки выучила! Ещё один такой же растёт! Ну куда ты полез? Что ты забыл в погребе у бабушки? Правильно она тебя на печке с кошкой и журналами держит. Помощничек выискался! Вот скажет доктор "он у вас только моргать теперь сможет" – куда мне с тобой? Мало мне первого, из окна выпал, полгода из-под него горшки таскала, так и помер …а теперь и второй в погреб свалился…Парашютисты чёртовы…

Феникс открыл глаза.

Сначала вернулась тяжесть.

Голова будто наполнена мокрым песком.

Во рту – металлический привкус.

Потом начала складываться картинка.

Мягкий шум двигателя.

Лёгкое покачивание.

Снова дорога.

Только теперь его окружала не велюровая обивка почти антикварной машины – отцовской гордости, мать перетягивала своими руками – а кожаный салон современного автомобиля премиум-класса. Плотный, дорогой, чужой.

И голос.

Раздражённый женский голос.

Чем-то похожий на мамин – той же интонацией усталой заботы, – но моложе, жёстче, сдержаннее. И говорила она уже не ему – как будто просто вслух, чтобы не молчать:

– Чёрт, свалился на мою голову… У него точно сотрясение, если там вообще есть чему сотрясаться…Если не похуже…Заблевал мне полмашины… Пьяный как скотина… Ненавижу байкеров…

Короткая пауза. Стук поворотника.

– И куда мне с ним теперь… без документов наверяка…и сто процентов с историей…Не удивлюсь, если вообще нелегал …или беглый…

Она шумно выдохнула.

– Ни одна больница не примет…

Ещё пауза. Длиннее.

– Домой везти придётся…

Феникс застонал, с трудом сел и тут же сморщился от резкой боли -в левый бок как заточку вонзили.

"Ребро сломал…"

Болела голова, ныли локоть и колено – но вполне терпимо – значит, больше ничего не сломано.

– Очухался наконец-то! – сказала женщина за рулём.

Феникс пригляделся. Слово "леди" к этой женщине подходило как нельзя лучше.

Она продолжала:

– Ты вообще откуда взялся?

– С того конца магистрали, – ответил Феникс не своим голосом.

– Естественно, – усмехнулась она, – откуда ещё такие берутся. Про вас, приморских, пословицы ходят.

– Знаю, – сказал Феникс уже нормальным голосом, приходя в себя и понимая, что он каким-то чудесным образом жив.

И он вдруг понял – всё. Та жизнь закончилась. А следующая начинается прямо сейчас и будет совершенно ни на что ранее пройденное не похожей.

– Я Феникс.

– Я вижу. Прямо на глазах возродился, – с иронией сказала Инесса.

И сразу уточнила, чуть внимательнее:

– Это байкерская кликуха?

– Типа того. Прозвище. Только не байкерское. А теперь имя, – сказал Феникс, ворочаясь на сиденье.

Помолчал и вдруг добавил:

– Как у Батисты Фарины. Пинин. "Малыш". Потом из прозвища сделали фамилию. Пининфарина. Ты ведь знаешь.

Инесса моргнула.

– "Ягуар" случайные люди не водят, – спокойно продолжил он, – Особенно "Соверен". V12?

– V12, – автоматически ответила она и тут же осеклась.

Она посмотрела на него уже совсем иначе.

"Байкер… и Пининфарина? И двигатель с ходу определил?"

– Инесса, – сказала она.

И взглянула в зеркало заднего вида на своего нежданного пассажира, ожидая затасканного комплимента по поводу своего имени.

Но Феникс просто повторил:

– Инесса…

Не с удивлением. Не с восхищением. Как будто просто примерил звук.

И вдруг:

– А где мой мотоцикл?

– Какой, к чёрту, мотоцикл? Скажи спасибо, что живой!

– Живой, – спокойно сказал Феникс.– Отвези меня обратно… где взяла. Машину посмотрю. Надо будет – починю. Надо будет – вымою.

Инесса бросила взгляд назад.

На полу и на спинке сиденья действительно остались следы рвоты. Неприятно. Но не катастрофа.

– Ты её языком вылижешь! – вдруг сорвалась она.

Наверное, она бы и ударила его. Но трасса закончилась – начался город.

Развязки. Потоки. Свет. Давление.

Инесса водить умела и любила. Но здесь дороги менялись быстрее, чем партитуры в её филармонии. Навигатор врал. Указатели издевались. Машины лезли со всех сторон.

Пришлось смотреть на дорогу.

Не на него.

Феникс замолчал.

Откинулся назад.

Натянул капюшон.

Ушёл внутрь себя, как улитка в раковину.

Инесса была вспыльчива, но отходчива. А сейчас этот человек выглядел настолько вымотанным, что злость сама сползла куда-то в сторону.

Теперь она злилась на навигатор.

На пробки.

На собственную жизнь, которая вдруг треснула в самом неподходящем месте.

"Хм…" – подумала она, – "Он… опасно интересный."

– Я тебя не в больницу везу, – сказала Инесса после паузы, – Домой.

– Понял, – буркнул Феникс из-под капюшона.

– Ничего ты не понял. Утром будем разбираться, что с тобой делать. А для начала тебя хотя бы отмыть надо – ты на бродягу со свалки похож, тебя ни один врач не примет. А к врачу тебе всё-таки придётся.

Феникс не ответил.

Квартира встретила их тишиной дорогого аквариума.

Инесса сразу куда-то нырнула, а через несколько минут вернулась со стопкой полотенец и чистого белья.

Феникс стоял в прихожей, чувствуя себя неуютно. Такую обстановку он видел разве что в исторических фильмах вроде "Клеопатры".

– Ванная – крайняя дверь вон по тому коридору направо, – сказала Инесса, махнув рукой.

Феникс кивнул.

В ванной он первым делом осмотрел себя.

"Ну да. Так и есть. Считай – только ребро", – подумал он.

"Бывало хуже. Намного хуже. Легко отделался".

Горячая вода вернула тело к жизни быстрее любого кофе.

Он сидел в огромной ванне-джакузи и слушал, как Инесса еле слышно ходит по гигантской квартире – лёгкими, нервными шагами, будто репетирует незнакомую партию.

Через четверть часа он чувствовал себя почти новым. Почистил зубы её пастой – прямо пальцем. Обмотался огромным махровым полотенцем, как шотландец пледом, и вышел в коридор.

– Ну что, закончил с водными процедурами? – раздался из глубины квартиры голос, – Иди сюда.

Феникс пошёл на голос и на запах кофе, стараясь не оставлять заметных мокрых следов на паркете.

Кухня была похожа на завод по производству роботов из высокобюджетного фантастического фильма.

Инесса, уже в домашнем халате вместо строгого костюма, сидела за столом и улыбалась – как радушная хозяйка дорогому гостю.

На столе стояли две чашки и тарелка с бутербродами.

– Угощайся, – сказала Инесса, приглашающе махнув рукой, – Наверняка со вчерашнего дня ничего, кроме водки, во рту не было.

– Курево ещё, – в тон ей ответил Феникс и сел за стол.

Такого кофе он не пил никогда. И самые обычные бутерброды с колбасой и сыром показались ему пищей богов.

Инесса смотрела на него как-то по-особенному – совершенно не как на совсем недавнюю дорожную проблему – а к своему кофе даже не притрагивалась. Только обняла чашку ладонями, как будто грела руки.

В тишине квартиры авария вдруг стала далёкой, как просмотренный фильм.

– Ты вообще кто? – вдруг спросила Инесса.

Феникс едва слышно вздохнул.

– Да я уже и сам не знаю.

Он сделал ещё глоток кофе, подержал его во рту, будто проверяя, настоящий ли вкус.

– Раньше всё было проще, – сказал он, – Служба, дорога, свои люди… Потом как-то всё по кускам разошлось. А заново собрать… не получается.

Инесса чуть наклонила голову.

– От кого бежишь?

Он усмехнулся – без веселья.

– Откуда ты решила, что бегу?

– Люди, которые просто едут, – сказала она тихо, – так не выглядят.

Он не ответил сразу. Посмотрел на свои руки – сбитые костяшки, тёмные полукружья под ногтями, татуировки, тонкие светлые линии старых шрамов.

– Не бегу, – сказал наконец, – Уже нет. Просто… еду дальше, потому что назад нельзя.

Она медленно провела пальцем по краю чашки.

– А вперёд можно?

Феникс чуть пожал плечами.

– Там видно будет.

Тишина снова легла между ними – но уже другая. Не пустая. Настороженная.

Инесса вдруг спросила:

– Ты всегда так ешь?

Он поднял глаза.

– Как?

– Как будто у тебя сейчас отнимут.

Феникс замер на секунду, потом спокойно ответил:

– Привычка.

Она кивнула. Не из вежливости – как будто приняла к сведению что-то важное.

– Документы у тебя есть? – спросила она после паузы.

– Были.

– Понятно…

Она всё ещё не пила свой кофе.

– Тебе больно?

– Терпимо.

– Врёшь.

– Конечно.

Она впервые слабо улыбнулась.

– Хорошо. Значит, жить будешь.

Он посмотрел на неё внимательнее, чем раньше.

– Ты всегда так решаешь?

– Обычно да.

– И часто ошибаешься?

– Почти никогда.

Он кивнул – будто отметил что-то для себя.

Снова тишина.

Где-то в глубине квартиры тихо щёлкнуло – может, холодильник, может, что-то ещё из её идеально устроенной жизни.

Феникс провёл взглядом по кухне – блестящие поверхности, ровные линии, свет без теней.

– У тебя здесь… как в операционной, – сказал он.

– Это плохо?

– Нет. Просто непривычно.

– А где тебе привычно?

Он подумал.

– Там, где вещи можно уронить – и ничего страшного.

Она посмотрела на стол, потом на него.

– Здесь тоже можно.

Он покачал головой.

– Нет. Здесь нельзя.

И она вдруг поняла – он говорит не о столе.

– Феникс, – очень тихо спросила Инесса, – ты был на войне?

Говорить на эту тему Фениксу хотелось меньше всего. Но лгать Инессе хотелось ещё меньше.

– Я… был там, где воевали, – ответил он с заметной паузой.

Но эта пауза сказала Инессе об очень многом, если не обо всём.

Она не отвела взгляд. Только чуть сильнее сжала чашку.

– И… как ты оттуда вышел?

Феникс медленно выдохнул.

– Ногами. Своими. Обеими.

Тишина.

– Это редкость? – осторожно спросила она.

Он чуть подумал.

– Многим повезло гораздо меньше.

– А ты зачем туда пошёл? По призыву или контракт?

– Контракт.

– Зачем?

Он долго смотрел в столешницу, будто там был написан ответ.

– Чтобы не оставаться там, где был до этого.

– Помогло?

Он поднял глаза. В них не было ни героизма, ни трагедии – только усталость человека, который слишком многое видел и больше не удивляется.

– Ненадолго.

Инесса едва заметно кивнула. Как будто именно это и ожидала услышать.

– Поэтому ты… такой? – тихо спросила она.

– Какой?

Она не сразу нашла слово.

– Как будто всё время прислушиваешься. Даже когда тихо.

Феникс чуть усмехнулся.

– Там, где тихо – обычно хуже всего.

Снова пауза.

Инесса наконец сделала первый глоток кофе. Он уже остыл, но она этого будто не заметила.

– Тебе страшно было? – спросила она почти шёпотом.

Он ответил сразу:

– Да.

Она удивилась.

– Ты так спокойно об этом говоришь.

– Потому что там – это единственное живое чувство.

Он посмотрел на неё внимательно.

– А вот когда перестаёт быть страшно – тогда плохо.

Инесса медленно поставила чашку.

– Ты кого-нибудь… потерял?

Феникс не ответил.

Не отвёл взгляд.

Не напрягся.

Просто стал неподвижным.

И это молчание оказалось громче любого "да".

Она больше ничего не спрашивала.

Прошло несколько секунд.

Потом он сам сказал – очень ровно:

– Там остаётся больше людей, чем возвращается.

Инесса вдруг протянула руку – осторожно, будто к раненому животному – и коснулась его запястья.

Не с сочувствием.

С подтверждением.

Он едва заметно вздрогнул. Но руку не отдёрнул.

– Дом… – тихо сказала она, – У тебя есть дом?

Феникс помолчал.

– Дом – это место, где чувствуешь себя как дома, – сказал он наконец, – И не ждёшь удара в спину.

Он чуть повёл плечом, будто проверяя, не болит ли.

– А я такого места… даже и не знаю.

Тишина легла между ними мягко и тяжело, как одеяло.

Инесса медленно убрала руку.

– Ладно, возрождённый Феникс, – сказала она уже почти обычным голосом, – Твоя комната прямо напротив кухни. Отдыхай сколько надо. А завтра…

Она чуть осеклась – словно сама не ожидала, что скажет дальше, – и торопливо закончила:

– …а завтра будет новый день. Иди. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответил Феникс и поднялся.

Он вышел из кухни, чувствуя спиной её взгляд – совсем не похожий ни на один из тех, что он знал раньше.

Но думал он не об этом.

Голова была занята оставленным где-то на стоянке придорожного кафе мотоциклом.

"Хайвэй Инн", – вспомнил он название, уже проваливаясь в сон.

Чужая квартира дышала тихо, ровно. Как место, где можно спать, не просыпаясь каждые полчаса.

БОЕЦ

Он шёл мне навстречу, навстречу всем,

Кто явился смотреть, как он рухнет на ринге.

По разбитой улыбке, по белым зубам

Стекала кровь, и он пил эту кровь

Перед стадом распалённых свиней,

Становясь от этой крови сильней.

Кровавая улыбка на бледном лице —

Такое забудешь не скоро.

И я понял детским сердцем, что это Бог,

И он воплотился в боксёра.

Илья Кормильцев – Елена Аникина "Боксёр"

Ангар вонял железом, потом и дешёвым ромом.

С потолка свисали два жёлтых прожектора. Тусклые, воспалённые, как глаза зверя, который не может уснуть.

В углу стоял стол. Мятые купюры, рации, пепельницы, в которых окурки лежали как расстрелянные.

Наёмники любили такие вечера. Когда война на паузе – а кровь всё равно требует выхода.

Тотализатор придумали "для сплочения коллектива".

На самом деле – от скуки.

Когда долго живёшь рядом со смертью – начинаешь искать её даже для развлечения.

Феникс стоял у стены, пил воду из пластиковой бутылки и думал, как бы тихо исчезнуть.

Он не любил эти бои. Не боялся – именно не любил. Слишком быстро игра превращалась в зверинец.

– Твоя очередь, – сказали за спиной.

– Я пас.

– В рейдах не пасуешь. Не ломай коллектив.

И тогда в круг вышла она.

Маленькая. Лёгкая. В серой майке, болтающейся на ней, как на подростке. Волосы собраны в короткий хвост. Лицо спокойное – слишком спокойное для этого места.

Феникс нахмурился.

– Это что за цирк? Я что, детоубийца?

Она посмотрела снизу вверх и чуть улыбнулась.

– Боишься?

Кто-то заржал.

Кто-то крикнул: "Не сломай куколку!"

Феникс шагнул в круг больше из раздражения, чем из желания драться.

Решил – аккуратно, без грубости, показать, что всё это бред, и закончить.

Первый раунд длился меньше десяти секунд.

Он даже не понял, как оказался на песке.

Просто увидел потолок и услышал смех.

– Вставай, герой, – спокойно сказала она, – Это была разминка.

Во второй раз он вышел уже без снисходительности.

Собранно. Внимательно.

И всё равно – песок снова ударил в спину.

В третий раз в нём проснулась злость.

Не на неё – на себя.

На собственную самоуверенность. На этот чёртов ангар. На весь мир.

Но она двигалась так, будто знала его раньше, чем он сам.

Без лишних движений.

Без силы.

Только точность, равновесие и мгновенный контроль.

Когда всё закончилось, кто-то рядом сказал:

– С детства в джиу-джитсу. Давно. Очень давно.

Феникс сидел у стены, вытирая кровь с губы, и вдруг поймал себя на странной мысли – он не унижен. Он просто впервые проснулся.

Девушка подошла, протянула ему бутылку воды.

– Нормально держался, – сказала она, – Просто привык, что сила – это всё.

– А это не всё? – хрипло спросил он.

Она чуть пожала плечами.

– Почти ничего.

И ушла к своим.

Феникс долго смотрел в песок.

В тот вечер он понял простую вещь – война не делает человека сильным. Она только показывает, каков он на самом деле.

Феникс резко сел на постели, весь в холодном поту.

Это был не сон. Это был флешбек.

Какое-то время он просто сидел, глядя в темноту перед собой – пока темнота не стала светлеть и не распалась на робкий серый рассвет.

Он спустил ноги с кровати. Ступни почти утонули в мягком ковре.

Феникс медленно огляделся – тем особенным, чуть настороженным взглядом человека, который проснулся в незнакомом месте.

Даже у номадов так бывает почти всегда – первое мгновение после сна всегда чужое.

УТРО НОВОЙ ЖИЗНИ

Вчерашний день погас,

А нынешний – не начат,

И утро, без прикрас,

Актрисою заплачет.

Без грима, нагишом,

Приходит утром утро,

А далее – в мешок

Забот, зевот… И мудро,

Что утро настаёт,

И день не обозначен,

И ты небрит и мрачен.

Светлеет. День не начат,

Но он пешком идёт.

Геннадий Шпаликов

Комната была огромной. Не спальня – зал.

Высокие потолки с росписью и лепниной. Ковры, приглушающие шаг. Статуи, вазы, антикварная мебель, тяжёлые портьеры. Всё выдержано в едином стиле – но стиль этот был не жилым, а словно музейным.