Номад

Антон Шаратинов

Номад

ПРОЛОГ

Жизнь не вернешь, вольному – воля.

Только пройдешь снова вдоль поля,

Там, где ты рос – тяжкая доля —

Видеть погост возле берез.

Привкус вины в горьком застолье,

А для луны в небе раздолье.

Ветер сырой стонет в подворье,

Вслед за тобой, вслед за тобой.

Александр Шаганов "Вольному – воля"

Все уже разошлись, а Феникс всё стоял над свежей могилой, одну руку положив на памятник, а другой прижимая к сердцу шлем.

Как раненый боец инстинктивно пытается зажать рану и остановить вытекающую из себя жизнь.

На похороны пришли всего несколько старых в буквальном смысле слова коллег и друзей матери, кто ещё мог ходить – ни одному и ни одной из них меньше восьмидесяти не было.

На Феникса они старались даже не смотреть. Феникс на них – тоже.

Он даже не притронулся к алкоголю все эти три дня. Именно тогда он с пронзительной ясностью понял, что теперь остался в этом мире совсем один.

Как будто мир стал слишком большим для него одного и навис над ним, как танк противника над бруствером окопа.

Пришёл с войны – и снова оказался на войне.

Только здесь убивают не пулей, а равнодушием.

Феникс вспомнил одну знакомую – просто знакомую, дочь маминой подруги, которая иногда приходила поболтать со старушкой и помочь ей по хозяйству. Однажды она сказала ему:

– Ты всегда уходил так, будто не собираешься возвращаться.

А он и правда не собирался. Но и не собирался не возвращаться. Просто ехал – и всё.

Мотоцикл ждал у ограды, как верный конь.

Не новая игрушка для богатых, из салона авторизованного дилера. Не выставочный кастом, которые ездят только по площадке, а от шоу до шоу перемещаются в трейлере.

Просто свой – "Харли-Дэвидсон Пэнхед" 1964 года, собственноручно восстановленный из хлама.

На баке царапина, похожая на кривую линию жизни. Он когда-то хотел её закрасить, потом передумал: пусть будет, как есть.

В жизни и так слишком много закрашенного.

Феникс привычно проверил нейтраль, включил зажигание, открыл топливный кран, прикрыл воздушную заслонку и резко ударил по кикстартеру, добавив немного газа.

Мотор кашлянул, будто тоже не был уверен, надо ли ему сегодня жить. Потом ровно затарахтел – не закашлял по-стариковски, а заговорил насыщенным голосом ветерана многих конфликтов, ещё твёрдо стоящего в строю.

Феникс натянул перчатки. Старые, истёртые, пахнущие бензином и дождём – но ухоженные, и сидящие как вторая кожа.

– Ну что, брат, – сказал он мотоциклу, – пора. Дорога нас заждалась.

Шоссе на выезд из города раскрылось, как длинная резаная рана.

Там, где заканчиваются дома, начинается правда. Без вывесок, без обещаний, без музыки.

Он прибавил газу не сразу – сначала дал себе привыкнуть к движению. Ветер ударил в лицо— холодно и деловито, как сержант военной полиции.

Феникс усмехнулся: вот он, единственный честный собеседник.

Километры начали складываться, как чётки.

Он ехал не "куда".

Он ехал "откуда".

От квартиры с запахом госпиталя.

От телефонных разговоров, где каждая пауза тяжелее слов.

От собственного отражения в зеркале, которое всё чаще выглядело старше него.

Вскоре пришла та самая пустота, ради которой всё и затевалось. Не страшная – ровная, как дыхание спящего.

В такие моменты Феникс почти верил, что можно начать сначала. Не исправить, не искупить – просто жить дальше, не оглядываясь на прошлое.

На обочине мелькнул указатель с облезлыми буквами.

Он не стал читать. Названия – это ловушки. Дороге всё равно, как её зовут.

Мотор тянул ровно.

Солнце поднялось чуть выше, будто решило стать кратковременным попутчиком.

Феникс подумал, что дорога похожа на женщину. Пока ты к ней хоть как, но вкладываешь душу – она терпит. Стоит начать требовать – и всё испортишь.

Впереди была длинная прямая, и он впервые за утро позволил себе улыбнуться.

Иногда этого достаточно:

Просто ехать.

Ничего не знать.

И не врать самому себе, что знаешь.

ДОРОГА

И то, что было, набело откроется потом.

Мой рок-н-ролл – это не цель и даже не средство.

Не новое, а заново, один и об одном.

Дорога – мой дом, и для любви это не место.

Михаил Карасёв "Мой рок-н-ролл"

Заправка на выезде из города казалась почти заброшенной. Старая фура с торчащими из окна кабины босыми ногами хозяина, полуразвалившийся пикап без бампера – и ветер, гоняющий неприбранный мусор.

Феникс остановился, слез, провёл ладонью по баку – как по шее живого существа.

– Нормальный ход, старик, – пробормотал он мотоциклу, – Уж в ком, а в тебе мне сомневаться не приходится.

И уже на ходу:

– Переживём и это. Может быть.

Внутри пахло пережжённым кофе и дешёвым ароматизатором "морской бриз", который к морю имел такое же отношение, как он – к тихой жизни.

За стойкой сидела девушка. Лет двадцать с небольшим. Усталая, но с тем особым огоньком, который ещё не погас от ночных смен.

Она подняла глаза.

– Полный?

– Полный, – ответил он.

И вдруг понял, что впервые за три дня кто-то смотрит на него как на человека, а не как на чужое горе.

Она кивнула в сторону кофемашины:

– Кофе за счёт заведения. Вид у вас… такой.

– Какой?

– Будто вы откуда-то уехали и не знаете – откуда именно. И куда едете.

Феникс усмехнулся уголком рта.

– Точно.

Он взял бумажный стакан, отхлебнул и почувствовал, как горячая горечь проходит сквозь тело, как слабый ток.

Девушка смотрела на него внимательно – слишком внимательно для случайной заправки.

– Далеко едете?

– Куда глаза глядят.

Она кивнула.

–Туда многие едут.

Вдруг прямо перед входом затормозил чёрный БМВ – настолько грязный и обшарпанный, что марку можно было угадать разве что по привычке. Такие машины любят малолетние гопники: купить за копейки, навесить понтов – и казаться крутыми хотя бы самим себе.

Выгрузившаяся из салона парочка полностью этой картине соответствовала.

Они ввалились в павильон шумно, по-хозяйски, будто уже решили, что всё здесь принадлежит им.

– Эй, коза! Привет! Как дела? – заорал тот, что вошёл первым.

И тут же достал из кармана дешёвую выкидуху. Лезвие щёлкнуло – громко, показательно.

Второй, не теряя времени, полез в холодильник за пивом.

Феникс мельком взглянул на нож – и на то, как этот баклан его держит. Сразу стало ясно: не опасность, а цирк. На лице сама собой появилась презрительная усмешка.

– Чё, смешно, да? – взвился гопник, – Чё тебе смешно, фраер?

– С тебя смешно, клоун, – спокойно ответил Феникс, даже не глядя на него, таким усталым и ленивым голосом, каким говорят люди, которым одинаково просто и кофе допить, и вырвать нож двумя пальцами, а потом этим же ножом объяснить, кто тут неправ. Причём одновременно.

Он сделал глоток и добавил:

– Ты что это вытащил и как держишь? Выбрось каку – сам порежешься. И валите отсюда оба, пока своими ногами ходите.

Гопник будто в бетонную стену уткнулся. С лица слетела вся бравада, остался один плохо спрятанный страх.

– Ладно, самокатчик… я тебя запомнил, – пробормотал он, пряча нож, – Увидимся.

И попятился к выходу почти бегом. Напарник отскочил от холодильника, уронил бутылку на пол и рванул следом.

Они прыгнули в свой рыдван и сорвались с места так, что любой стритрейсер бы позавидовал.

Феникс усмехнулся и повернулся к девушке за стойкой, которая всё это время стояла, будто дышать боялась.

– Веселятся детишки. Наверняка и в армии не были. Там бы быстро объяснили, где у ножа ручка.

– А ты… служил? – спросила она, приходя в себя.

– Было дело, – коротко ответил Феникс, – Да ну её, прошлое. Дай лучше пива, лагера. Одну. Я на чоппере – мне хватит.

– Тебя как зовут, байкер? Харли Дэвидсон?

– Это его так зовут. А меня – Феникс.

– Это имя или кличка?

– Имя.

– Интересно, кто так тебя назвал – папа или мама?

– Жизнь.

– Философ ты, я смотрю.

– Нет. Номад.

– Бродяги – все философы. Особенно, когда выпьют.

– А что, много здесь таких проезжает?

– Каждый первый, кому потрепаться охота. И познакомиться. И сразу в койку. Фильмов насмотрелись, что девушки на заправках дают сами и сразу.

– Я порно не смотрю. А тебя как зовут?

– Кэт.

– Это имя или кличка?

– Сам догадайся.

– А зачем?

– Ты всегда такой пофигист?

– Конечно. У тебя смена когда заканчивается?

– А хоть сейчас закрою лавочку. Пошли ко мне. Там сзади пристройка, я там и живу. Ничего особенного, но жить можно.

– Я только коня заправлю.

– Заливай сколько влезет.

Не было ни красивых сцен, ни красивых слов – просто два человека, которым стало теплее рядом, чем поодиночке.

Он не обещал ничего.

Она уже начала обещать за двоих.

СНОВА ДОРОГА

Не стальная игла, а грусть

Мне пробила сегодня грудь.

Оттолкнусь от земли и в путь,

Не забудь меня, не забудь…

Говоришь: "Подожди, вот-вот

Солнце на небе да взойдет".

Только если еще оно?

Да не все ли, не все ли равно.

Как случилось, что мир остыл,

Мир теней и дорог пустых?

Жаль не светит в пути звезда.

Нарисована, что ли? Да.

Эдмунд Шклярский "Игла"

Феникс проснулся от запаха жареной яичницы и дешёвого кофе.

Комната – действительно "ничего особенного": узкая кровать, старый телевизор и запах дешёвой бытовой химии, косметики и чужой жизни. Но в этом было что-то человеческое – не гостиничная безличность, а обычный беспорядок живого человека.

Кэт ходила по комнате в его балахоне, слишком большом для неё, и выглядела так, будто они прожили вместе минимум полгода.

– Я тебе бутербродов в дорогу сделала, – сказала она, – И термос налила.

– Спасибо.

Он сел на край кровати и вдруг почувствовал то, что всегда появлялось утром после случайных ночей – лёгкую, почти незаметную тесноту. Как будто воздух стал меньше.

Кэт поставила на стол сковороду и, не глядя, сказала:

– Знаешь, я могла бы уехать отсюда. С тобой.

Феникс замер с кружкой в руке.

– Куда?

– Да хоть куда. Я устала тут гнить. А ты… ты же не из тех, кто сидит на одном месте.

Он молчал.

В её голосе уже не было вчерашней простоты. Там звучала надежда – опасная штука. С ней либо соглашаются, либо бегут.

– Кэт, – осторожно начал он, – я не тот, с кем строят планы.

– Все так говорят, – отрезала она, – А потом живут нормально.

– Я не умею нормально.

Она обиделась сразу, по-детски.

– То есть переспать – умеешь, а остальное нет?

Феникс вздохнул.

Вот оно. Утро после ночи всегда задаёт одни и те же вопросы.

– Не в этом дело.

– А в чём?

Он посмотрел в окно, где стоял "Харли"– как терпеливый зверь.

– В том, что я всё равно уеду.

Кэт с резким стуком поставила кружку на стол.

– Значит, просто попользовался и поехал?

– Нет, – тихо сказал он, – Просто я не умею оставаться.

Между ними повисло то самое молчание, после которого люди либо становятся ближе, либо навсегда расходятся.

Он уехал через полчаса.

Кэт стояла у дверей павильона, скрестив руки на груди, и смотрела так, будто уже видела их общую жизнь – дом с садиком, детей с простыми именами, семейный ужин после смены.

Феникс завёл двигатель и почувствовал знакомую лёгкость. И одновременно – укол стыда.

– Береги себя, – сказал он.

– А ты возвращайся, – ответила она упрямо.

Он кивнул – и оба поняли, что это просто вежливость.

"Пэнхед" вынес его на трассу, и ветер сразу сдул чужие запахи, слова и взгляды.

ЗАПРАВКА

Если ты пьёшь с ворами – опасайся за свой кошелёк.

Если ты ходишь по грязной дороге – ты не можешь не выпачкать ног.

Если ты выдернешь волосы – ты их не вставишь назад.

И твоя голова всегда в ответе за то, куда сядет твой зад.

Илья Кормильцев "Тутанхамон"

Когда Феникс не водил ещё ничего, кроме детского трёхколёсного велосипеда, это была обыкновенная автозаправочная станция. Просто одна из сотен, какие лепились и лепятся вдоль оживлённой магистрали, по которой он сейчас удалялся от родного города, с которым его отныне ничто не связывало, в направлении столицы.

Это место так все водители – и байкеры, и дальнобойщики, и просто автолюбители – так всегда и называли: "Заправка".

Только теперь это краткое и выразительное шофёрское словечко сияло гигантской вывеской на всю окрестность, днём и ночью в любую погоду.

Из ничем не примечательной заправки вырос целый придорожный мир –маленькая Вселенная людей дороги. Круглые сутки здесь можно было получить всё, что шофёрской душе угодно: горючее во все баки под пробку, ремонт вплоть до капитального, стол, койку или номер в мотеле, врача и даже живую грелку в постель.

Вот и сейчас на площадке теснилась целая автоколонна грузовиков всех мастей, а в кафе гудела горячими речами и дымила дешёвыми сигаретами целая толпа дальнобойщиков.

По неписаному закону дороги Феникс первым делом задал коню корма, под самую горловину. Затем припарковался на площадке для мотоциклов – байкеры здесь были не менее частыми гостями, чем тракеры – которая в этот полуденный час была пустой. День был будний, а в такой день и в такое время почти байкеры либо уже на работе, либо ещё отсыпаются после ночных перегонов и гульбищ.

Он вошёл в бар уверенно, как к себе домой. За почти шесть лет его отсутствия не изменилось ровным счётом ничего.

Но у Феникса не было никакого настроения предаваться ностальгии. Сейчас он всё – кроме "Пэнхеда", конечно – отдал бы за устройство для стирания памяти. Но такие устройства бывают только в фантастических романах, а вот вещества для той же цели стояли на полках за спиной бармена целыми батареями.

Феникс тяжело взгромоздился на высокий стул, опёршись локтями на стойку.

Подошёл бармен и вопросительно уставился на нового посетителя.

– Водки, – сказал Феникс, не тратя слов, – фляжку.

– Большую? – уточнил бармен в той же манере.

Тракеры и байкеры иногда делали такой заказ, вслед за которым брали комнату и там проводили следующие сутки безвылазно.

– Среднюю, – ответил Феникс. Вытащил потёртый кожаный кисет и стал сворачивать самокрутку.

Подошёл пожилой тракер с обветренным и запылённым, как старая дорога, лицом, и спросил без лишних церемоний, как здесь всегда было негласно принято:

– Откуда едешь?

– С кладбища, – бросил Феникс, не поворачиваясь и почти не разжимая сжатых в тонкую линию губ.

Прозвучало грубо, почти и как "отвали", но Фениксу сейчас было абсолютно не до манер – даже перед людьми дороги, по сути такими же, как и он сам.

И добавил уже нормальным своим голосом, низким и хрипловатым, прикуривая от бензиновой "Зиппо":

– Мать умерла. Сегодня похоронил.

Дальнобойщик уже набрал воздуха, чтобы высказать наглому парню всё, что он думает о том, как того родители воспитали в детстве, но тут же осёкся.

Вид у Феникса был такой, будто он держится на ногах не благодаря, а вопреки.

Сразу повисло неловкое молчание. Наконец шофёр смущённо кашлянул и неловко сказал:

– Извини, брат.

Феникс ничего не ответил и даже не повернул головы, затягиваясь крепким датским табаком "звар".

Бармен поставил на стойку фляжку водки на треть литра и привычным движением свернул пробку.

Феникс сделал огромный глоток прямо из горлышка. Поморщился, вытер усы кулаком, пятернёй расчесал бороду.

Тракер покачал головой, вздохнул, повернулся и ушёл к своим.

Феникс долго сидел как каменная статуя, только прикладываясь то к бутылке, то к цигарке. К нему больше никто не подходил и даже рядом старались не задерживаться.

Допив водку, Феникс вдавил окурок в пепельницу, бросил на стойку купюру – с явным перебором – и пошёл к выходу.

Бармен проводил его взглядом, каким часовой с вышки провожает приговорённого, которого конвой ведёт к стенке.

Феникс оседлал "Пэнхед", даже не надевая шлема – тот остался под сеткой на крыле. Вещей у него с собой не было вообще никаких – только то, что на ремне и в карманах.

"Харли" медленно вырулил на дорогу, ведущую к большому городу.

К следующей жизни.

Или окончательной смерти.

Феникс и без всякого алкоголя уже не чувствовал себя живым.

ТРАССА В НИКУДА

Ветви старых дорог

Хлещут тебя по лицу.

Нас гоняет по свету ветер и рок.

Золотая листва, полыхая огнём,

Вместе с верностью рвётся к концу.

Лишь ночной чернозём,

Чернозём, да в небе звезда.

Юрий Шевчук "Ты не один"

Ночь. Шоссе. Пустота. Ни машины. Редкость для столь значительной магистрали.

Фонари мерцали так, будто сами сомневались, нужно ли им гореть.

Феникс ехал слишком быстро для человека, который не знает, куда едет.

"Харли" тянул вперёд с тяжёлым, низким рыком – не злым, а упрямым, как старый пёс, который всё равно пойдёт за хозяином, даже если тот ведёт его в никуда.

В голове стоял алкогольный туман. Не пьяное веселье – вязкая мутная плёнка, из-за которой дорога казалась не прямой, а слегка изогнутой, будто ею кто-то дышал.

Каждая неровность говорила одно и то же:

"Сбавь".

Он не сбавлял.

Ветер трепал капюшон, смешивая запах бензина, холодной сырости и чего-то ещё – может, собственной усталости.

Иногда ему мерещились лица в тенях на обочине, но это было привычно: ночь любит играть с теми, кто едет один.

Где-то впереди мигал одинокий фонарь. Или не мигал – просто так казалось глазам, перегруженным дорогой.

Промелькнули какие-то строения, похожие на останки заброшенной фермы.

Шоссе вдруг выпрямилось, как натянутая струна, и новый отрезок асфальта будто выстрелил под колесо.

Фонарь вырос, распался на россыпь мелких огней – и из темноты вынырнула ядовито-неоновая вывеска:

HIGHWAY INN

"Кафе", – подумал Феникс и вдруг ощутил смертельную усталость. Не ту, от которой хочется спать, а ту, от которой хочется просто лечь и перестать быть собой.

Кофе. Много кофе. Больше, чем влезает в собственноручно разваренный бензобак.

Не сбавляя скорости, он повернул туда, где, как ему показалось, был съезд к стоянке.

Асфальт потемнел, сузился, превратился в короткий коридор между светом и тьмой.

И тут сбоку надвинулась тень – тяжёлая, лакированная, с хищным отблеском фар.

Удара он не почувствовал.

Просто погас свет.

ИНЕССА

Если бы ты знал эту женщину —

Ты бы не стал пить с ворами,

Ты бы не стал ходить по грязи и разбрасываться волосами.

Илья Кормильцев "Тутанхамон"

Инесса ахнула, как будто удар пришёлся по ней самой, а не по этому невесть откуда взявшемуся мотоциклисту.

Шок прошил её молнией. Но оцепенение длилось секунду – дальше включилось то, чему её научили годы сцены: сначала дыхание, потом мысли.

"Вот так прежний мир и рушится, – мелькнуло у неё, – за доли секунды. Как этот человек под моим бампером".

Она стиснула руль, чувствуя, как дрожат пальцы.

"Всего-то заехала размять ноги и выпить кофе по пути с гастролей. И почему я не поехала автобусом, вместе со всеми? Нет ведь, захотелось в звезду поиграть! Вот и зазвездилась!" – в сердцах выругала он сама себя.

Однако руганью делу не поможешь.

Инесса отстегнула ремень – нарочито медленно, будто от этой медлительности что-то ещё могло исправиться, – и вышла из машины.

Мотоцикл лежал придавленный передком "Ягуара" почти весь, только высокий чопперный руль торчал как рога антилопы, которую настоящий живой ягуар заломал и сейчас будет пожирать.

А водитель лежал на асфальте тёмной кучей.

Без звуков. Без движения.

В дрожащем свете фонарей и мотельной вывески он выглядел не человеком – скорее мешком, который выпал из кузова мусоровоза.

Инесса подошла ближе и склонилась над сбитым.

Он лежал наполовину на боку, наполовину ничком, чуть скорчившись. И от него за метр разило как от опускающегося шофёра, который ушёл из дома и уже неделю ночует то в гараже, то в кабине, подливая в себя дешёвый алкоголь между рейсами.

"Ещё и пьяный!" – скривилась Инесса от запаха, – "И ведь никто не посмотрит, что он сам нетрезвый был и выскочил под колёса невесть откуда! Начнётся разбирательство, и как всегда – кто сбил, тот и виноват!"

В голове мгновенно выстроилась целая бухгалтерия катастроф: полиция, протоколы, журналисты, дирекция филармонии, совет попечителей, родительские глаза, дочь с её вечными "мам, всё нормально".

И где она потом будет играть? В переходе метро?

"А вдруг я его убила!"

Инесса неуверенно прикоснулась к лежащему.

Грубая джинсовая куртка, видавшая, наверное, пробег не меньше длины экватора. Под ней – балахон, капюшон на голове. Вся экипировка из той породы вещей, которые ни один секонд-хэнд уже не возьмёт. Выбивались из общего стиля только сапоги-чопперсы – явно ручной работы, не раз чиненные и перекрашенные, но ухоженные.

Всё это Инесса отметила автоматически, чисто по-женски, даже в панике.

И тут мотоциклист едва заметно пошевелился – будто кто-то внутри этого тёмного мешка вдруг вспомнил, что ещё жив.

У Инессы мгновенно отлегло от сердца.

"Слава Богу, хоть живой!"

Мужчина заворочался и попытался подняться. Кое-как встал на колени – и замер, будто прислушиваясь к себе.

– Эй…, – неуверенно позвала Инесса, – Ты как?

Сбитый чуть слышно застонал и стал ощупывать себя под курткой – медленно, сосредоточенно, будто проверял, весь ли он ещё здесь.

Инесса молчала. У неё было странное ощущение: словно на глазах ожил покойник, и любой лишний звук может вернуть его обратно – туда, откуда не возвращаются.

Наконец мотоциклист поднялся на ноги, тяжело шатаясь. Взгляд у него был мутный, расфокусированный – действительно как у человека, которого только что вытащили с того света и который ещё не понимает, в каком именно мире оказался.

Он огляделся – не испуганно, а скорее растерянно, будто искал что-то важное, без чего нельзя продолжать жить.

Когда его глаза нашли мотоцикл, взгляд прояснился. В нём мелькнуло облегчение – короткое, почти незаметное. Даже плечи выпрямились, как у солдата, которому вернули оружие.

И только тогда он в первый раз увидел Инессу.

Их глаза встретились.

"Байкер", – сразу подумала Инесса, – "Именно байкер".

Перед ней стоял мужчина лет тридцати с небольшим – из тех, кого жизнь старит раньше времени, как ловкий мастер нарочно состаривает новодельную икону, выдавая её за древнюю.

На тех мотоциклистов, которых она знала прежде, он был похож не более, чем у Киплинга волк Акела – на красных собак.

Те, что ей встречались, делились на два вида. Одни – городские жлобы, для которых мотоцикл был просто громкой игрушкой: погонять, сфотографироваться, напиться, подраться. Другие – жирные офисные коты, "бойцы выходного дня", выезжавшие на своих псевдокастомах к юбилею фирмы не иначе как в сопровождении джипа с охраной. И те и другие знали про свой мотоцикл ровно столько, сколько написано на баке, а дальше заправки лезть не хотели – да и не сумели бы.

Этот был другой.

Хоть и пьяный – но не запойный.

Хоть и в потёртой джинсе и видавших жизнь чопперсах – но не бродяга со свалки.

Ни единого "культового" лейбла, ни клубных нашивок – ничего, чем обычно кричат о своей принадлежности.

И глаза…

Странные глаза.

Будто в них прожито целое столетие – не сытое и стерильное, а какое-то жёсткое, кочевое, с ветром и гарью.

Несколько секунд байкер просто смотрел на Инессу, как человек, который ещё не понял, в каком мире находится.

Потом резко отвернулся, без единого слова, и принялся вытаскивать мотоцикл из-под "Ягуара".

Инессу даже слегка покоробило – словно его каждый день вот так сбивают, и он давно привык.

Но сильнее задело другое: он её просто не заметил.

Впервые с раннего подросткового возраста, когда она только начала осознавать свою привлекательность, на неё посмотрели не как на женщину – а как на случайную помеху движению.

Инесса решительно шагнула вперёд и, уже без прежней робости, резко взяла его за плечо.

– Эй, байкер! – нарочито грубоватым тоном сказала Инесса – тем самым, которым пользовалась только тогда, когда приходилось отшивать чрезмерно назойливых поклонников, – Ты куда это собрался? Поцарапал мне машину и убегать? И вообще – тебя кто учил так ездить? Да ещё и бухим в сопли?