Пламенная кровь. Акт 1

–… Как… Звать-то тебя? – прохрипел он, вяло придерживая руки на моей талии. Его осипший голос раздался прямиком у моего уха, и холодное дыхание опалило мой затылок.

– Лея, – конь ловко перепрыгивал толстые корни и неглубокие кротовые ямы, и каждый раз, как мы замирали в воздухе, я боялась, что чужак полетит в гости к кротам. Порой его ладони соскальзывали, и я нервно оборачивалась через плечо, чтобы убедиться, что он еще живой.

– И кто же ты такая?…, – снова прохрипел он и зашипел, видимо, рана в боку не давала о себе забыть. Мои ответы были бессмысленны; мужчина был так слаб, что наверняка даже не слышал моего голоса и совсем не понимал, о чем я толкую.

–… А ты кто? – громче спросила я, пытаясь перекричать шумящий вокруг ветер. Чужак не дал ответа – тогда я убедилась, что он и впрямь меня не слышит. Впрочем, так даже лучше – не стоит тратить последние силы на разговоры.

– Я… Лучше тебе не знать, кто я, – сказал вдруг тот, прервав затянувшееся безмолвие. Его замечание не могло не напугать; как я могу притащить в свой дом этого человека после подобного заявления? Может, он разбойник, вор, убийца или насильник? Хотя, подобных негодяев у нас половина Хаула, ведь многие бегут в Черный лес от королевского правосудия. Наверное, говоря о нечисти, люди имеют в виду преступников, которые здесь скрываются.

Конь фыркнул, когда я натянула поводья, чтобы развернуть нас в другую сторону, и копыта шумно грохнулись в землю. Скакун встал, как вкопанный, а когда я поддала в бок, он недовольно тряхнул мордой и хлестнул меня гривой.

– Давай же, немного осталось…, – пробурчала я, но конь упрямо стоял на одном месте, обмахиваясь хвостом. Чужак разлегся на моей спине, как на удобной перине, и, кажется, вырубился. Славно. Если он сейчас же не проснется и не прикажет своему волшебному коню двигаться дальше, мы останемся здесь на ночь. Сумерки уже заполоняли лесную чащу, и небо темнело, когда алый закат догорал подобно стухшей бересте. Осмотревшись по сторонам, я видела только лабиринты елей, построенные рядами неприступные сосны и притаившихся на высоких ветвях птичьи гнезда. Над головой абсолютно бесшумно пролетела негустая толпа воронов, и их черные крылья спряталась за колючими кронами. Вороны довольно часто заглядывают в наше поселение, потому что любят воровать зерно у куриц, которых содержала семья Березцовых. Возможно, эти птицы полетели в Хаул за очередной порцией зерна, а значит нужно следовать за ними. Осталось только заставить упертого коня сдвинуться с клочка земли, куда приросли его копыта. С виду он, конечно, роскошный жеребец, но характером упрямый, как осел. Интересно, а незнакомец, спящий на моем плече, такой же упертый? Говорят, животные похожи нравом на своих хозяев.

Мужчина зашевелился, отлип от моего плеча и легонько погладил своего коня по шее; пока он до нее тянулся, чуть не выкинул меня из седла. Его прием сработал, и теперь скакун поддавался указаниям проще – хватило легкого удара поводьями, чтобы он снова отправился в путь. Незнакомец уронил свою голову на мое плечо и снова отрубился.

Я нашла дорогу к поселению благодаря воронам, а спустя еще минут десять заметила, как мелькнули деревянные крыши; с них струился прозрачный дымок, выходящий наружу через несуразный дымоход, такой хрупкий, что его едва не срывали робкие порывы ветра. Когда я подходила к первым невысоким домишкам, в округе уже окончательно стемнело, и серебристый блеск луны путался в зарослях сосновых шевелюр. Я сбавила темп коня, чтобы спрыгнуть и довести нас до дома пешком. Схватив жеребца за уздечку, я медленно заходила на тропу, обрамленную травянистыми пучками. Не зря я спрыгнула и пошла впереди конской морды, потому что заметившие нас охотники уже повылезали из своих домов с арбалетами.

– Все в порядке, это я, Лея Хайворд! – вытягивая ладони вперед кричу, изредка оборачиваясь на своего попутчика, лежавшего без сознания на коне, – вы все меня знаете, все хорошо!

Мы остановились у огромного костра – на громоздких бревнах разжигали пламя, где поселенцы обычно готовили ужин или распивали медовуху знойными вечерами. Возле него стояли трое хорошо знакомых мне лесоруба. Один из них сощурился, осматривая меня с ног до головы, а после он медленно опустил арбалет, приказывая своим дружкам сделать то же самое. Его звали Рональд, и он умело работал топором; больше своего топора он любил разве что напиваться элем. Они с моим отцом хорошо ладили и зачастую вместе бродили по лесу: мой отец в поиске мясистого кабана, а Рональд – в поиске добротного ствола дерева. Женщины, стоявшие по обочинам тропы, взволнованно перешептывались – на их губах нередко звучало имя моего брата и родителей. Другие тоже повыходили на пороги домов, с интересом высматривая чужака за моей спиной.

– Лея, неужели, – выдохнул Рональд, – твои родители весь день искали тебя!

Рональд сделал несколько шагов навстречу мне, но сбавил темп, когда заметил незнакомца на коне. Не знаю, кто удивил его больше, мускулистый жеребец или умирающий человек в седле. Светлые брови мужчины взволнованно поднялись вверх, пока его грубоватое с колючей щетиной лицо не нашло мой виноватый взгляд. Охотники и лесорубы начали перешептываться подобно своим женам, гадая, кого же я с собой привезла. Рональд унял поднявшийся шум одним махом руки.

– Я нашла этого человека умирающим в лесу. Я не могла его там оставить…, – я говорила тихо, хотя желала, чтобы все слышали мои оправдания. Страх и едкое чувство вины, застывшее в горле, не давали мне повысить голос.

– Лея, ты же знаешь, как это опасно, самовольно приводить к нам чужаков, – недовольно покачав головой говорит Рональд. Его сильные руки сплелись в крест на груди.

– Я не могла оставить человека умирать…, – я говорю еще тише, хотя прекрасно понимаю, что нарушила главный закон Хаула. Наша жизнь зависела только от одного правила – и я умудрилась не соблюсти даже его. Чтоб я делала в городе, где таких правил не меньше сотни?

За горбатыми спинами охотников показалась рыжая голова брата. Он стрелой вылетел из толпы, растолкнув мужиков в стороны, и принялся искать на мне раны. Я смиренно стояла, позволив ему убедиться, что все в порядке. В отличие от других жителей, Кай совсем не обратил внимание на нашего гостя, да я и сама начала про него забывать, пока Кай крутил меня во все стороны. Рядом с братом показался и отец, и мать, и все трое заключили меня в объятия, как только осмотр закончился. Родители проговаривали благодарности Солнечному Богу за то, что я цела, и только брат молча обвивал руками плечи. Я понимала, что заставила их понервничать, когда посреди бела дня унеслась в лесную пустошь, но сейчас не было времени на разговоры о моих проступках. Я отодвинулась от перепуганной матери и указала брату на раненного – тот, не проронив и слова, взял коня за поводья и скорым шагом повел жеребца в сторону своей лечебницы.

– Это не очень хорошо, Лея…, – провожая незнакомца печальным взором произнесла мама, а после взглянула на меня, – твоя выходка может стать очень большой ошибкой для всего Хаула.

Ночь. Воздух в Хауле в это время суток всегда казался мне особенным. Теплой весенней ночью дышится куда лучше, чем днем, не знаю, отчего; быть может из-за влаги, что скопится гроздями росы на траве по утру, или из-за приятного сквозняка, что ощутимо пронизывал оголенную кожу. Я стою у арки лечебницы, укутанная в плед, и продолжаю делать глубокие вздохи, словно утоляю жажду после долгой попойки. Звезды застыли над головой мелкими бусинами. Люди задули в домах свечи, и теперь на дворе разгуливала густая мгла. Только факел, приделанный у входа в амбар, позволял разглядеть черные пятна избушек. С трудом оторвавшись от чудного пейзажа, я поправляю на плечах плед и решаюсь зайти в лечебницу, сохраняя остатки бывалой решительности, из-за которой я привела чужака на порог нашего дома. Кая поблизости не видно. Наверное, он занят варкой отваров, что пили поселенцы после исцеления. За долгие годы работы в лечебнице мой брат выучил название каждого непримечательного кустика, что мог пригодиться в деле. Он нарезал корешки где-то там, за стеной, ограждающей его рабочее место от постельных коек. В лечебнице тихо и темно. Немного света дает разве что свеча на тумбе возле спящего незнакомца, да факел у дверей. Я неуверенно шагаю в сторону чужака и останавливаюсь впритык возле его спального места. Благодаря зажженной свечи я могла рассмотреть его четче, и без той пелены паники, которая застилала мои глаза днем. Я приметила, что подбородок у мужчины острый, скулы подняты высоко, из-за чего его внешность наполнялась непонятным мне благородством. Лицо чистое и ухоженное – я не увидела у губ ни одного торчащего волоска, и кожа его так гладка, что напоминала белый шелк. Ни одного шрама, прыща и даже родинок не было. У него прямой узкий нос и тонкие губы – синхронность линий его лица отдает холодом и дисциплиной. Может, он даже особенных кровей… Эта мысль вызывает ком беспокойства внизу живота, а от него начинает подташнивать. Если он потомок знатного рода, то Хаулу придет конец. Вдруг, у него есть большой замок, сотни слуг и своя армия? Если так, то он пришлет сюда войско, и они разрушат наши домики до основания, не оставят в покое ни одну плесневелую половицу. А потом найдут Кая; его свяжут и отдадут на растерзание Избирателям. Мои родители не смогут жить дальше, если потеряют сына – и во всем мрачном будущем, что я нарисовала у себя в голове, была только моя вина.

– Он не похож на людей в Хауле, не так ли? – голос брата раздается за спиной; он звучит тихо и устало, потому что прошедший день был полон безумства. Он начался с того, что я чуть не подожгла Бернальда, а закончился тем, что притащила чужака в поселение. От меня еще никогда не было столько проблем. За один день я наворотила дел больше, чем за все шестнадцать лет. Кай, как и я, заметил непривычную нам красоту незнакомца, – он красивый, правда? Это красота городского человека, такого не встретишь в нашем поселении, – продолжил брат, рассматривая незнакомца. Наверное, он был красивым. Он точно отличался от любого парня, что я видела раньше… И я правда могла назвать его красивым – хотя никогда о таком не задумывалась, потому что не было повода.

Я опускаю глаза ниже, подмечая, что его рана исцелена. Все до последней царапинки, как я и думала. Больше ему не приходилось лежать в перевязках и грязных одежках: Кай отмыл его от крови и одел в простую белую рубаху из своего шкафа; кожаные штаны, чудом уцелевшие после долгого приключения, трогать не стал. Его тело кажется сильным, но у него не выпирает живот, как у моего отца, а плечи выглядят ровными, словно их выковали из камня.

Мой взгляд медленно скользит с незнакомца к свече и теряется в крохотном огоньке. Его тепло переносит меня в воспоминания о пожаре, что я чуть не устроила в этой самой лечебнице в полдень. Мы так и не обсудили, что произошло в то мгновение. Откуда взялся огонь, и почему он мне не вредил. Я отпускаю плед – он мягко валится на пол – и смотрю на свои ладони. Что за странная сила скрывается в этих тощих руках?

– Кай… Что это было… сегодня днем? – неуверенно шепчу я, будто не знаю, стоит ли задавать этот вопрос вслух. Я не поднимала на брата взора; мне не нужно смотреть на него, я и так ощущаю смятение, которое заставляет его золотые глаза чахнуть. Он пошатнулся, слегка задев меня плечом.

– Это было странно… Твоя ладонь просто загорелась. Не было ничего, что могло создать огонь, ты будто… будто сотворила его из воздуха, – мой брат был умным человеком. Не каждый может запомнить столько болячек, сколько существует в природе, а он знал их все. Он с юности посвятил себя медицине, пускай ему не нужно быть гением, чтобы использовать дар исцеления. Не нужно знать каждый противный симптом, не нужно даже ставить диагноз – просто трогать больные места, и тогда его волшебные ладони сделают остальную работу. Но он тратил бесконечно много времени на чтение книг, бродил по лесу, собирая травы, сам мешал их в отварах, что успокаивали, или наоборот, бодрили. Кай был умным, но даже он не знал ответа на мои вопросы. Я сомневаюсь, что на свете жил человек, который мог рассказать правду об этой силе.

Незнакомец прокашлялся, из-за чего мы резко затихли. Его тело содрогнулось на мгновение, а после снова пластом разлеглось на белых простынях. Я задержала дыхание, наблюдая, как его светлое лицо расслабилось, а напряженные черты опустились. Сведенные к переносице брови разъехались на лбу. Он приходил в себя, но должно быть, не мог проснуться из-за отвара, каким мой брат его напоил. Я надеялась, что он крепко спит и не слышит нашей беседы – не хватало, чтобы помимо моего Пламенного брата он знал о странной девчонке, плюющейся огнем.

– Я не знаю, что за сила живет в тебе, сестра, – прошептал Кай, приковывая мое внимание к себе, – я очень хотел бы тебе помочь. Нет, я точно помогу тебе, я буду искать…

Брат замешкался. Я чувствовала, что он хочет помочь, но даже не представляет, как. Я покачала головой, прежде чем взять его за руку и взглянуть в теплые злато-карие глаза, полные растерянности.

– Я жила шестнадцать лет, как простой человек, без дара, что есть у тебя. Не думаю, что случившееся со мной как-то относится к Пламенным, к таким, как ты. Может, будет лучше, если мы сделаем вид, будто этого и не было…

– Шутишь? – ахнул юноша, выдергивая свою ладонь, – ты правда хочешь забыть? Представить, что это сон?

– Звучит, как неплохая идея.

– Нет, это звучит, как бред. Ты искришься, как факел, и я уверен, что твой глаз как-то с этим связан. Нужно разобраться.

– Как хочешь, только не нужно меня поджигать ради интереса.

Я удрученно выдыхаю, ощущая, как меня валит с ног накатившая усталость. Я подняла плед с пола, понимая, что сонливость не даст мне задержаться здесь надолго – она сильнее любопытства, которое затащило меня в лечебницу, и потому я следую к выходу. Кай оставался за моей спиной в компании спящего чужака. Брат не торопился возвращаться домой, и скорее всего прождет до утра, до момента, как мужчина проснется. А когда чужак по пробуждению пощупает бок, то обнаружит, что от раны не осталось и следа – а после обомлеет от волшебного исцеления.

Если он все же не знатный потомок, разумеется. В противном случае Пламенные люди кружат над ним с самого детства.

Открыть глаза мне довелось раньше, чем того хотелось: мое плечо дергал Кай, призывая подняться с кровати. Казалось, я сомкнула веки на пару часов, прежде чем неугомонный братец заставил меня проснуться. После безумного дня я спала без задних ног, снов не видела, и точно могла валяться в постели до полудня, если бы не Кай. На мое сонливое «Что тебе надо?», он ответил кратко – незнакомец просит встречи с тобой. Эта фраза взбодрила меня быстрее, чем ведро холодной воды, которое брат уже когда-то выливал на меня – за это, к слову, я не прощу его до конца своих дней, потому что вода в ведре была грязной и вонючей, будто он набрал ее в болоте.

Я резво подняла голову с подушки. Выглянув в окно, что небольшим квадратом размещалось над моей кроватью, я обнаружила тускло-красное, медленно переходящее в розовое, небо, и поняла, что время только близилось к утру. Стоящая по соседству кровать брата пустовала и была аккуратно заправлена еще со вчерашнего дня – он и правда не отходил от чужака всю ночь. Другого я и не ожидала. В нашей спальне, что отделялась от спальни родителей шторой из шерсти, помещалось только две кровати, да шкаф, собранный неумелой рукой Кая.

Снаружи было по-утреннему морозно, даже прохладнее, чем ночью – я поежилась, когда топала в сторону лечебницы, и лишь сильнее куталась в плед. Поселенцы крепко спали, и потому дорога выдалась тихой; мне даже непривычно от этой тишины, что по всей видимости наступает лишь ближе к утру. Ночью я нередко встречала гулящих пьяниц, играющих на струнах нескладные мелодии, но сейчас уснули даже они.

Со скрипом открываю двери и двигаюсь тихо, пускай незнакомец уже проснулся – мне почему-то было неловко создавать лишний шум. Я нахожу чужака на той же койке; он сидит, уперевшись на спинку кровати и придерживая на руках поднос с едой и водой. Кай не просто излечил его раны, но и пробудил по-королевски; кто знал, что в моем брате столько гостеприимства. Мне он завтраков в постель не носил, и большее, на что я могла рассчитывать – это ведро грязной воды, от которой придется отмываться полдня.

Я делаю весьма смелые шаги в его сторону, но незнакомец на меня не смотрит, пускай я уверена, что он меня заметил. От его безразличия несколько неприятно, но я отмахиваюсь. Он обращает на меня внимание, только когда я подхожу впритык, касаясь коленями ребра койки. Мое сердце взволнованно колышется в груди, и одному солнцу известно, отчего оно так неспокойно.

– Это ведь ты меня спасла? – размеренно вступил тот, убрав свой поднос на тумбу – и опять избегает встречи глазами. Я молча кивнула. Сейчас, будучи в полном здравии, он больше не выглядит немощным; даже его тело кажется крепче, тяжелее. Его серые, как плотный туман, глаза, были направлены так глубоко в мое лицо, что под их давлением хотелось сжаться до размеров мизинца.

– В нашу первую встречу ты была более разговорчивой, – также спокойно подметил он, не переставая изучать мои черты, – ты так напугана из-за меня? Точнее, из-за чужака в своем поселении?

– Да, – все же подала голос и тут же поругалась на себя за жалкий ответ. Нельзя показывать слабость перед чужими. Мужчина хмыкнул, задумчиво отводя глаза в сторону.

– Мне стоит поблагодарить тебя, – говорит он и вдруг хлопает по свободному месту на койке, – присаживайся. Я договорился с твоим братом, что мы с тобой побеседуем наедине. Он славный Пламенный юноша.

Пламенный. Вроде он не выделял это слово, но для меня оно прозвучало где-то в затылке и комом застряло поперек горла. Я пыталась скрыть свои переживания – получилось скверно. Когда я садилась на койку в ногах у чужака, у меня предательски подрагивали колени, и судя по его удивленно поднятой брови, он это сразу заметил.

– Мне следует представиться, я полагаю? Чтобы перестать быть зловещим чужаком в твоих глазах. Меня зовут Рейджи, – имя совсем ему не подходило, оно было угловатое и мягкое одновременно, в нем не было той строгости, что исходила от его обладателя, – Ты и твой брат сделали все, чтобы я выжил, хотя, честно говоря, я был готов встретить смерть в том лесу… Твой поступок удивил меня.

– Мой брат спасает жизни гораздо чаще меня, – я пожала плечами, понимая, что за все шестнадцать лет не творила более безрассудных "подвигов". В моей жизни не было места суматохе и поиску приключений – помимо побегов в столицу, которые вовсе не казались мне чем-то сложным.

– Странно, ведь смотря на тебя кажется, будто ты доблестный воин, – Рейджи хмыкнул, смотря смягчившимся взором на мой закрытый глаз. Я невольно дотронулась до повязки, нащупав ее мягкость подушечками, и грустно усмехнулась мужчине в ответ.

– Это совсем не так. Скорее врожденный изъян, – понимаю, что точнее сказать нельзя. Глупый золотой глаз был лишен смысла, от него в моей жизни лишь неприятности, вроде ношения дурацкой повязки.

– Что ж, в таком случае, поздравляю с первым подвигом, – с тенью улыбки произнес тот, и я смущенно опустила глаза. После недолгой беседы он кажется довольно приятным, не то, что на первый взгляд, – Напомни, как тебя зовут? Боюсь, мой рассудок был слишком помутненным, когда ты представлялась в прошлый раз.

– Лея, – тихо повторила я, и тот задумчиво уставился в потолок, хотя я почему-то уверена, что в его голове было абсолютно пусто.

– Лея, тебе ли не тесно в этом поселении?

Я удивленно проморгала пару секунд, стараясь смотреть куда угодно, только не на Рейджи. Эта мысль пугала меня: она сидела где-то в подсознании с десяти лет, тихо и невзрачно, подавленная родственной любовью к Хаулу. Родители всегда говорили, что мы живы только благодаря поселению. Весь окружающий нас мир, по их словам, был опасен для таких, как мы. Когда-то они разнесли слух, что Пламенные люди вымирают. Уж не знаю, насколько это правда. По словам родителей, Пламенных становится меньше с каждым годом – потому слежка стала жестче и была долгой, а Избиратели становились все более беспощадными. Благодаря Хаулу мы смогли избежать этой участи. В этом поселении нет королей, лордов и рыцарей – есть лишь охотники, кухари, пастыри, лесорубы и небольшая общность умников, состоящая из парочки самопровозглашенных Солнечных жрецов и учителей. Поселением правит народ, сам принимает решения и местные законы, без надзора тиранов, которые к ним принуждают. Вместе мы были одним механизмом, что работал без поломок. Почему общности так легко удается выживать? Потому что Хаул – маленький, как пшеничное зерно. Потому что население Хаула меньше, чем в одном жилом квартале столицы. Здесь нечем заняться и нечем править. Есть лечебница лекаря Райка и моего брата: она похожа на невысокий амбар для корма и сена, и мало чем походит на крестьянские лечебницы в столице. Есть школа, которая лишь отдалено напоминает таковую: маленький сарайчик куда помещается десяток детей, полдня слушающих дядюшку Голена, в знаниях которого я начала сомневаться после побегов в Лиру. Еще есть небольшой рынок, где продают меха, ткани, продукты. Выбор крайне скуден. А вот в столице, на одной из просторных площадей, стояли раскидистые богатые прилавки, на которых были и сладости, и соленья, и даже украшения. Я видела несчетное количество ярмарок, на которых бегали радостные дети с игрушками под боком.

Так что, да, если бы меня прямо спросили про Хаул, как это сделал чужак, я бы незамедлительно согласилась. Мне здесь тесно, и я уверена, многим тоже. Чем мы отличались от овец в стойле?

– С чего же вы так решили? – спрашиваю тихо, почти шепотом, и пускай я задала вопрос, он звучал, как согласие.

– Это несложно понять, ведь наша первая встреча произошла в лесу, далеко от твоего поселения, – он снисходительно улыбнулся, посматривая на меня из-под длинных ресниц, – да и зачем в таком случае ты бы сбегала в столицу? Видимо, тебе здесь правда тесно.

Краски сошли с моего лица быстрее, чем я успела осознать слова мужчины. По позвонку пробежался холодок, вслед за ним – табун крупных мурашек. Я медленно повернула голову к Рейджи, ощущая, как пересыхает горло от его равнодушного выражения лица. На бледных губах уже не играла теплая улыбка. Я молчала, приоткрыв рот и при этом не зная, что ему ответить. Откуда он знает про мои побеги в столицу? Он не мог видеть меня. Он бы не смог запомнить меня среди толпы людей в длинных мантиях. Я всегда была осторожна и незаметна, приходила с первой утренней росой и уходила с ровным кругом солнца на полуденном небосводе.

Кто такой этот чертов Рейджи?

– Лея, я тебя везде обыскалась, – в лечебницу зашла моя мать. Она не заметила, как мы с чужаком смотрим в глаза друг друга, как между нами повисла давящая тишина. Мама придерживала руками запачканное полотенце и поправляла косынку на голове, которую она надевала всякий раз, когда готовила для отца,

– Пойдем, будем готовить вместе обед, хватит бездельничать.

Рейджи посмотрел на мою мать: на его губах вновь появилась легкая улыбка. Он словно оттаял, но казалось, эту перемену настроения могла уловить только я. Мгновением раннее он пристально смотрел в мое лицо, будто волк, сторожащий добычу. Куда-то исчез пугающий холод серых глаз, а вместо него возник скромный взгляд из-под ресниц. Моя мать старалась не замечать чужака, ведь она и без того не рада его видеть. Она стояла, уперевшись руками в бока и ожидая, когда я поднимусь и последую за ней в дом. Я скорым шагом удалялась от койки; оставаться наедине с Рейджи стало страшно. Я шла по пятам матери к выходу, свесив голову, но стоило мне обернуться на мужчину, как я тут же наткнулась на острые пики его туманных глаз, устремленных в мой затылок.

Глава 3

Дворец замер, точно задержал дыхание, когда его порог переступили четыре фигуры, облаченных в белое с ног до головы. Белые плащи плавно реяли за их спинами, и золотые полумесяцы, скрытые в складках, томно мерцали, словно подмигивая прохожим. Двое мужчин двадцати трех лет, их ровесница, жилистая дама с черными волосами, и восемнадцатилетний юноша, отстающий не только возрастом, но и ростом, горделиво держали нос к верху и смотрели на шастающих по ковру рыцарей, но те их сторонились, опустив головы. Куда-то испарялась рыцарская доблесть при виде белых плащей, точно они зимняя стужа, прогоняющая остатки осеннего зноя. Даже свисающие с потолка знамена с гербом королевства встрепенулись с приходом Избирателей; солнце, что держали две руки в стальных перчатках на фиолетовом фоне – гордый символ Эфирита, дань памяти Солнечному Богу, лику, породившему и свет, и тепло, и справедливость.

Две длинные лестницы, ведущие вверх, были усыпаны дамами в оттопыренных юбках из бархата. Женщины провожали Избирателей взмахами вееров и смотрели им в спины влюбленными глазами; на фоне белых плащей меркла начищенная сталь доспехов, и даже самые известные при дворе рыцарские имена казались пустым звуком, когда имена Избирателей проносились из уст в уста бесконечной лестью. Избиратели, не обращая внимания на восхищенные вздохи, громко клацали каблуком по ступеням, желая как можно быстрее попасть в совещательную комнату. За их надменными физиономиями скрывалась едкая горечь – последние пару недель прошли скудно. Им не удалось найти ни одного Пламенного ребенка. Зеленые глаза лидера отряда смотрели на окружающих людей с неочевидным раздражением. Ему казалось, будто некогда великая эмблема золотого полумесяца на его плаще стала не значимей, чем детские каракули на листе пергамента. Идущие следом сослуживцы были не столь угрюмы из-за неудачных объездов – они прекрасно осознавали, что Пламенных людей стало меньше. При королевском дворе оставалось трое Пламенных – это ничтожное количество лечит отпрысков короны: короля, его старшего сына и его детей. Третьего рыжеволосого изъяли у достопочтенной семьи Говардов, держащей власть в Аванхолле – крупном городе, построенным мостом к северу королевства.