Пламенная кровь. Акт 1

Достав мокрую повязку со дна, я тщательно выжимаю ее, чтобы снова положить на лицо. Интересно, я неудавшийся Пламенный человек, или неудавшийся простой человек? Загадка одного золотого глаза корежила меня до двенадцати лет, а после стала мне безразлична – к шестнадцати годам я окончательно с ним смирилась и перестала ломать голову над разгадкой. Кай продолжал твердить, что во мне от одаренной больше, чем от простого человека, и жил мечтой о том, что я тоже начну исцелять однажды, как он – правда, зачем ему это, мне неведомо, а на свой золотой глаз я чаще жалуюсь, чем надеюсь.

Мой брат родился с даром и лицом истинного Пламенного человека: его волосы были такого рыжего оттенка, словно ему на голову свалилось закатное солнце. Они прямой шторой спускались ему на лоб и касались середины носа. Из-за их длины ему приходилось закалывать волосы сзади, и тогда каждый видел его глубокие медовые глаза. А когда его лицо, такое же острое, как у матери, поднималось навстречу рассвету, медовые глаза загорались желтым перламутром, да так, что взгляда не оторвать. Когда он лечил раненных, его тонкие, изящные ладони вспыхивали, словно свечи; жар их был настолько приятным, что хотелось лишний раз разодрать коленку ради тепла его рук. Я с тоской наблюдала за ним со стороны, понимая, насколько мы разные. Может, по сравнению с обычным человеком я и кажусь особенной, той самой Пламенной девушкой, но рядом с братом я меркну и становлюсь не то, что недостаточно Пламенной, я становлюсь серее мышей, бегающих на маминых грядках. Мы с Каем отличались и характерами: он был болтливым, и папа говорил, что у него не язык, а помело. Он знал, какие пироги любила тетя Элли, потому что часто заглядывал к ней на ужин, знал, на какие ягоды аллергия у кузнеца Роя, потому что тот с забавой рассказывал ему о волдырях, что пузырились на шее, когда он перепутал банки варенья. Кай дружил со своими ровесниками и любил сплетничать вечерами за костром. Он шумно смеялся, а местные девчонки шептались о том, как красива его улыбка. Брат был и вправду хорош: высок и строен, не так крепок, как другие мужчины, но девочкам, будто, это даже нравилось. Я же, в отличии от него, не могла похвастаться ни выдающейся внешностью, ни друзьями; пускай пару мальчишек смущенно делали мне комплименты, я не считала себя красавицей, и зачастую полагала, что их устами говорит обычная вежливость. Невысокая и тощая, не награжденная природой выпуклыми грудями или широкими бедрами. Всегда отмахивалась, что женские изгибы придут с возрастом, но они что-то не торопились обрастать на моем теле. Характером пугливая, общение с ровесниками давалось скверно – зачастую я так стеснялась, что не могла завязать разговор. Наша непохожесть с братом, впрочем, никогда не мешала нашей дружбе – Кай был единственным, кого я могла наречь своим другом.

– Лея! – повязка летит из моих рук, когда в купальню забегает брат, извергая громкий визг. Он шумно распахнул дверь и явил мне свою широкую улыбку, а его золотые глаза горели восторгом.

– А если бы я мылась? – мое недовольное бурчание вызывает в нем лишь звонкий смешок. Кряхтя, как старушка, я нагибаюсь за повязкой и затекшими пальцами завязываю узелок на затылке. Брат продолжает елозить на одном месте, будто его тотчас разорвет от предвкушения, а улыбка на его губах так широко вытянулась, что щеки, небось, еще немного и разойдутся по швам.

– У меня отличные новости, Бернальд ранен, у него разодрано плечо! – в недоумении смотрю на брата, не понимая, что хорошего в ранении Бернальда.

– Ну и чем он тебе так насолил? – Кай смеется и хлопает себя ладонью по лбу, осознав, как странно звучали его слова.

– Я хотел сказать, что ты можешь исцелить его, пока он крепко спит после болевого шока.

И вот снова он повторяет старую ошибку. Как я и говорила раньше, мой брат отчаянно пытался научить меня Пламенной силе. Подпускал к тем, кто валялся в обмороке, чтобы они ненароком не заметили, как я залечиваю раны. Честно говоря, я устала пробовать еще пару лет назад – в отличии от моего брата, запасу терпения которого можно позавидовать. У меня не получалось заживлять даже неглубокие порезы у матери, когда та неосторожно чистила овощи, как и не получалось убрать синяк с волосатой руки отца. Но Кай продолжал настойчиво навязывать мне дар, чья сила не бежала по моим венам.

– Кай, я не хочу даже пробовать…, – недовольно тяну я, когда юноша наперекор моей воле берет меня за локоть, – Я правда соболезную Бернальду и верю, что ты его вылечишь быстро и безболезненно.

Мой ответ пролетает сквозь брата, так, будто слова остались не озвученными в моих мыслях. Кай уперто волочит меня за собой и не останавливается, даже когда нас провожают недоуменные взгляды родителей. К моему горю, они не пытаются вмешаться; лишь тепло улыбаются и махают нам вслед. Наш отец был охотником с рождения, отчего его характер закалился и стал грубее кожи на его пальцах, но он никогда не был строг к своим детям – пытался, но только хмуро покачивал головой, когда мы шли наперекор его наказу. Он запрещал мне бегать в столицу, но когда я в очередной раз возвращалась оттуда с краденными гостинцами, дома меня ждало лишь его перепуганное лицо и протараторенная просьба так не делать. Отец, однако, прекрасно знал, что однажды по утру я снова поскачу в город. Мама воспитывала нас еще мягче, оттого, наверное, мы выросли такими сорванцами.

– Кай, я не хочу никого лечить, у меня нет этого дара, – яростно шепчу я, когда мы проходим мимо семьи пекарей Лотнеров и кузнеца Роя. Они стояли возле длинного домишки Лотнеров, откуда шел запах пресной выпечки. Трава под нашими ногами мнется от настойчивых шагов – мы срезаем путь через узкие дворы, обходя стороной протоптанную тропу к лечебнице. Овцы в стойлах провожают нас притупленными взглядами, встряхивая грязную шерстку, а местные детишки, играющие с чучелом из сена, смеются и выкрикивают что-то нам вдогонку.

– Лея, я чувствую, что это твой шанс, что все получится! – все также радостно трепещет братец, волоча меня за собой. На горизонте показался одинокий амбар – там лечили всех раненных и простуженных. Вокруг лечебницы толпились стройные ели, а сзади густились кусты смородины.

Мой брат чуткий, не лишенный сострадания человек, и обладает внеземной любовью к людям, видимо ко всем, кроме меня. Я устало закатываю глаза и перестаю сопротивляться, понимая, что если у Кая произошло наитие, то его уже не остановить. Послушно захожу через деревянную арку дверей и вижу рядок пустых коек. Только одна кровать была занята телом – она стояла в самом конце, завешенная шторкой, висящей на истонченной веревке.

– Ты нарочно оттащил его подальше, да? – задаю вопрос я, понимая, что авантюра брата была тщательно спланирована. Он натянуто улыбается и, осматриваясь позади нас, прикрывает двери лечебницы.

– Никто не должен видеть, правильно? – лукаво ухмыляясь лепечет брат и ступает в сторону бедного Бернальда, которого мы используем как подопытную крысу. Не знаю, с чего в брате обострилась эта чуйка, но его решительный настрой передается и мне – я уже сама начинаю верить в маломальскую долю успеха.

Мы подходим к койке, и Кай отдергивает шторку в бок. Бернальд лежал с закрытыми глазами, по его плотным щекам выступали грозди пота. Обросшая пористыми кудрями грудь плавно вздымалась, когда приоткрытые губы всасывали пропитавшийся влагой и деревом воздух. Крупное плечо было замотано свежими повязками, на которых все равно расплывались размашистые пятна крови.

– Кто хоть его так потрепал? – спокойно спрашиваю я, присаживаясь на табуретку, что стояла рядом.

– Ничего страшного не случилось, летел с дерева и содрал себе плечо, – спокойно отвечает Кай, а я лишь морщусь, представляя, как грубая кора въедается в кожу. Удивительно, как его череп не раскололся при падении с высоты в тридцать футов. Интересно, что он забыл на дереве.

Брат подходит ближе и начинает снимать повязки; ткань крепко прилипла к глубоким порезам, отчего слои неважно отходили от кожи. Чем ближе Кай подбирался к ране, тем ощутимее вставал смрад загустевшей крови. Я никогда не скрывала, что боюсь крови. Меня бросает в жар от одного лишь вида, чего уж говорить про этот тяжелый свинцовый запах, который от нее исходит. За Пламенными, к слову, подобного страха не наблюдалось: они могли копаться во внутренностях с тем же спокойствием, что дети копались в песочнице.

Пока я рассматривала стоящий у койки комод с тазом свежей воды, на краях которого свисала куча тряпок, не заметила, как Кай полностью открыл для меня рану Бернальда и в ожидании уставился на мое лицо. Брат закусывал губу в предвкушении, но я не могла разделить с ним того же восторга. Сперва меня покачнуло от вида багровой дыры с прорезью волокон мяса почти во все плечо вплоть до локтя, потом затошнило от запаха. Я сглотнула, пытаясь остудить свой пыл; мои колени почти подкосились, когда из раны просочилось больше крови. Я посмотрела на брата, ожидая, что он поможет провести мою силу.

– Главное – не торопись, почувствуй в себе исцеление и представь, что ты живое лечащее пламя, – размеренно молвит Кай, поглядывая то на меня, то на руку пострадавшего. Брат поднимает свою ладонь и аккуратно прикладывает палец к поврежденному участку в районе локтя. Кай коснулся его пальцем, и подушечка заиграла приятным свечением, под которым пара дюймов от всей раны начала заживляться: сначала полностью остановилось кровотечение, затем появилась неприятная корочка тухло-желтого оттенка, а после просочилась кожа, затянувшая островок раны. Пускай я и видела исцеление множество раз, сейчас все равно удивлялась, как в первый. Дыхание невольно застревало в груди, пока сердце в тягучем волнение колыхалось о ребра. Мой брат медленно убирает свою руку, и вместе с тем пропадает свечение, и все волшебство, что приятным напряжением повисло в воздухе. Он смотрит на меня, терпеливо выжидая, когда я повторю его движения и вылечу оставшуюся рану целиком.

Я закрываю глаза и плотно сжимаю челюсти, на что мне сразу прилетает его тихое «Расслабься!», и я тут же выдыхаю полной грудью. Я поднимаю ладонь и подвожу ее ближе к ране – между мной и плечом Бернальда оставались считанные дюймы. Стараюсь унять дрожь в конечностях и вскоре у меня получается расслабить тело – параллельно из раза в раз повторяю наставления Кая. Как он и говорил: представляю себя лечащим пламенем, стараюсь ощутить в себе исцеление, но ничего не происходит. Кай сосредоточенно смотрит на мою руку и смиренно ожидает, когда появится свечение, но тщетно. Я трясу ладонь, давая себе время отдохнуть, а после снова пробую исцелить рану. С губ слетел раздраженный вздох. К счастью, брат на меня ничуть не давит, если не считать его стянутые в напряжении губы. Спустя мгновение у меня получается войти в поток – каждая мышца в теле расслабляется, мои жилы наполняет приятное тепло. Я вдруг чувствую себя искрой, безмятежно рассекающей клубни воздуха, сердце накрывает лавиной жара – незнакомая сила бежит по моим венам словно наперегонки с кровью. В следующий момент мою грудную клетку припекла яркая вспышка, больше напоминающая взрыв. Но этот взрыв не был смертоносным, он напоминал что-то радостное, сравнимое с тем неудержимым восторгом, когда в детстве тебе дарят желанную игрушку, и ты начинаешь прыгать от счастья. На моих губах появляется легкая улыбка, глаза все еще прикрыты – я будто не в своем теле вовсе. Прихожу в себя, когда уши пронзает громкий крик брата, и когда навязчивое свечение забирается под закрытые веки.

– ЛЕЯ, ТЫ ГОРИШЬ!

Я распахиваю глаза и, подобно Каю, вскрикиваю от увиденного: моя рука загорелась языком пламени, и оно норовило перепрыгнуть на плечо спящего Бернальда. Я визжу еще громче и начинаю дергать рукой, как сумасшедшая, пока мой брат хватает таз с водой и мгновенно тушит огонь на теле мужчины. С тревогой понимаю, что не чувствую боли ожога. Кай испуганно смотрит на меня, когда осознает, что вода в тазике была потрачена на Бернальда, и потушить меня нечем, но… Мы оба смотрим на мою целую и невредимую кисть. Кай трясется, попутно разглядывая меня с непониманием, с кричащим вопросом в глазах, ответа на которого у меня не было. Он отворачивается и начинает залечивать Бернальда. Сутулится над его телом, пока я продолжаю пялиться на свою руку. Мой лоб пробила холодная испарина; я делаю пару мелких шагов ближе к Каю, наблюдая, как его дрожащие ладони вновь наливаются светом и лечат не только рану от падения, но и ожоги, оставленные мной накануне. Грудь пружинит от рванных вздохов. Я не знаю, куда себя деть, и молча жду, когда Кай излечит Бернальда и поможет мне разобраться с этим балаганом.

Я помню, как наслаждалась расцветшим внутри пламенем, как с усладой принимала ползающие по костям искры, но тогда я не представляла, что это доброе чувство может вылиться в пожар. Откуда появился огонь, почему я цела, невзирая на то, что моя рука взаправду горела у меня на глазах… Из-за пробравшего разум испуга мои глаза начинает щипать от подступающих слез. Сгорбившийся силуэт брата расплылся, рыжий затылок превратился в невнятную кляксу. Я попятилась назад, не отрывая взгляда от мутных очертаний коек и чувствуя, как запах гари дерет легкие.

Я побежала из лечебницы со всех ног.

Все оставшийся день прошел, как у тумане. Я смутно помнила, как вылетела через арку дверей и неслась вперед, не понимая, куда спрятаться от самой себя. Я бежала по тропе, что огибала скромные деревянные дома, пробежала кузницу – тогда я отшатнулась от вони раскаленного металла, что вернула меня в недавние воспоминания о горящей руке. Резко свернула налево, где обрывалась линия поселения; вскоре крайний домик семьи Кастеров оставался позади. Сквозь тонкие стволы ели виднелась зеленая опушка леса, невысокая, плавно стекающая к подножью своры сосен. Она была достаточно далеко, мягкое покрывало нефритовой травы томно мерцало под ненастным небосводом точно далекая звездочка, скрытая за дымчатым облаком. Поселенцы смотрели на меня с беспокойством, когда я выбегала за пределы Хаула, кто-то даже пытался меня окрикнуть. К глазам липли пятна от майского солнца – оно нещадно слепило взор, пускай колючие кроны елей пытались меня от него спрятать. Тело подрагивало подобно дубовым листьям на ветру, что махали мне откуда-то справа. Мои ноги начали болеть; я и не заметила, как выбежала из зарослей елей, как остались далеко позади и без того едва заметные фасады изб. Черный лес умело играл с людьми в прятки. Он, точно живое создание, дурил головы лабиринтами тропинок, из-за чего человек мог потеряться на ровном месте. Поэтому вскоре я с беспокойством понимаю, что не вижу дорожки к нашему поселению – лес снова укрыл его в зеленых объятиях. Я останавливаюсь, уже будучи на опушке леса, когда мои ноги начали увязать в смеси невысокой травы, мха и комков грязи на выступе перед другой частью леса, уходящей на запад. Я осматриваюсь по сторонам, не видя ничего, кроме однотипных елей, кустов и мутных столбов света. Учащенно моргаю, когда кручусь вокруг, пытаясь понять, как возвращаться домой – пускай туда я не торопилась. Сбившиеся дыхание нещадно царапало глотку. Страх перед огнем незаметно стих, даруя моему встревоженному сердцу покой. Я находилась в глуши Черного леса, но здесь мне куда спокойней, чем в лечебнице подле Кая. Тишина вокруг по обыкновению стояла нерушимо: не пели птицы, не стрекотали кузнечики, словно обитатели леса покинули родные просторы. Я давно заметила, что в Черному лесу было на странность тихо, не так, как в других лесах.

Я оперлась руками о колени и согнулась пополам, пытаясь отдышаться. Резко вспоминаю мгновение, когда моя рука горит, и этот смертоносный жар переходит на тело Бернарда. Я жмурюсь, и мои пальцы начинают подрагивать от подступившей злости. Если бы я не пыталась лечить людей, все было бы хорошо. Если бы я не считала себя Пламенной, если бы моя семья не считала меня таковой, все было бы нормально. Это не мое предназначение – я делаю только хуже. Радует, что деревянные стены лечебницы не успели загореться – я бы сбросились с обрыва, если б огонь покрыл все домики Хаула по моей вине.

На ослабевших ногах иду ближе к опушке, прямиком к краю, чтобы отдохнуть – прыгать пока не собираюсь. Да и высота здесь была смешная, даже лодыжку вывихнуть не получится. Я присаживаюсь на траву, совсем не жалея светло-коричневый подол туники— моя одежка и без того не отличалась опрятностью— и свешиваю ноги с невысокого обрыва. Пару секунд я тереблю край рукава и еще пару секунд поглаживаю повязку на своем глазу. Пытаюсь насладиться тишиной, позволяя легкому сквозняку играться с медными локонами. Распущенные волосы лежали на спине непослушной волной.

Умиротворение, в которое меня погрузила лесная тишь, продлилось недолго. Ее покой нарушило болезненное сопение человека, а может, и дикого зверя. Внезапный и нежданный звук застрял в моих ушах. Пальцы вцепились в землистую мякоть, и та забилась под ногти. Сопение медленно переросло в хриплый стон – такой испускают умирающие люди, не звери. Я начала прислушиваться, чтобы понять, откуда оно исходит, и все прояснилось, когда мужской голос прозвучал снизу, под опушкой леса, на краю которой я сидела.

Осторожно, стараясь не делать резких движений, я выглядываю под себя – моя голова вытягивается вниз, любопытно возвышаясь над лежащим внизу телом, а глаза округляются, когда среди беспорядка из толстых веток, кустов и торчащих сорняков я вижу мужчину. Он лежит, почти не двигаясь, пока его рука закрывает широкую рану в боку – на этом месте алеет кровавое озеро. Его побледневшее лицо покрылось испаринами, веки подрагивали, как и тонкая полоса губ – если бы не дрожащие черты, я бы вовсе подумала, что он мертв. Я смотрела на него и осознавала две вещи: он чужак, и он явно умирает.

Глава 2

Незнакомец, точнее, чужак, все также лежит на земле и изредка хрипит от боли себе под нос, пока я смотрю на него стеклянными глазами и совсем не понимаю, что мне делать.

Я никогда не видела других, чужих людей на нашей земле. Поселение Хаул скрывало людей от гнета короны, оно дало кров тем, кто задолго до моего рождения вбил первую доску в землю, покрыл первую крышу на квадрате четырех стен. Тем, кто облагородил девственную почву и рассеял десяток семян, чтобы дать пропитание детям. По малому возводили дома и тем, кто пришел позже, угощали их мясом и щедро делились меховой накидкой холодными зимними ночами. А после они приняли моего одаренного брата и возлюбили, как своего сына – тем самым бросив вызов неугомонным Избирателям. На такое решался не каждый. И чтобы сохранить хрупкий мирок, внутри которого росла малая община, нужно было следовать только одному правилу – не приводить чужаков.

Приведя чужака в наше поселение, я рисковала потерять все, но самое главное – могла навредить брату. Могла своими руками исполнить пророчество, от которого бросало в дрожь моих родителей.

Черные волосы мужчины упали ему на глаза, когда он резко отвернул свою голову. Пряди слиплись от пота, выступавшему у него на лице, и тяжелым грузом лежали на плотно сомкнутых веках. Его белая кожа, казалось, становилась синей у меня на глазах, но все еще была белее его рубашки, часть которой пропиталась кровью.

Мое сердце вдруг вступило в борьбу с разумом. В груди все болезненно пульсировало от осознания, что человек передо мной умирает, а я с этим ничего не могу сделать. Я продолжаю сидеть на краю опушки, словно в ожидании, когда он наконец перестанет дышать.

– Я н-не могу позволить себе так рисковать…, – сквозь стиснутые зубы тяну я и зарываюсь пальцами в волосы. Подмечаю, что, если я сорву с него грязную рубашку, он сможет избежать цепкой заразы, потом я смогу перевязать его рану, оторвав подол у своей туники. Мысли нещадным потоком прокладывали тропу к спасению чужака, по примерам того, как делал мой брат. Кай был бы гораздо смелее меня в эту минуту. Пока я сижу на опушке, он бы склонился над израненным телом – да даже не будь Пламенным, даже не имея дара исцеления, он потратил бы все силы на спасение жизни. А я боюсь. Боюсь за себя, за семью, за целое поселение.

– Я-я могу привести нас к моему брату, он залечит все-все, до последней царапины, – я шепчу себе под нос, опустив голову. Заостряю внимание на теле мужчины и начинаю подмечать его рост и телосложение, оценивая свои возможности. Подниму ли я этого человека вовсе? Он был явно высок, судя по тому, как распласталось его тело вдоль дубовой ветви, такой массивной, что я задумалась, как она вообще тут оказалась. Такую махину мог сорвать только ураган, которых в нашем лесу вовсе не бывало. В глаза бросились широкие плечи и рельефная линия бедер. Эту груду мышц я донесу разве что с Божьей помощью.

В моей груди вдруг теплеет смирение, оно приятное и неизбежное, как первое таяние снега по весне. Я спрыгиваю вниз и принимаюсь разрывать рубашку на мужчине. От резких движений веяло несвойственной мне твердостью. Стараюсь избегать паники при виде открытой раны, и стараюсь не дышать носом, чтобы не чувствовать противный запах крови. Зловоние от раны мешалось с ароматом хвои и мха – пытаюсь ловить запахи леса, не осекаясь о вонь свинца. Я беспощадно отрываю подол туники, чтобы перевязать рану, но сначала хорошенько рассматриваю ее. С виду кажется, что она не задевает органы, но от того не становилось проще. Разглядывая три глубокие царапины, я понимаю, что мужчина наткнулся на дикое животное и чуть не стал его обедом. Наверное, ему несказанно повезло, что в этой схватке угрозой жизни стала лишь возможная потеря крови, а не вырванное из груди сердце.

Торопливо перевязываю его тело по кругу, а концы ткани завязываю в плотный узел, чтобы повязка держалась. Пока мои пальцы путались в узелке, который я никак не могла затянуть из-за нахлынувшего на меня волнения, мужчина вдруг медленно открыл глаза. Он повернул свое лицо ко мне, чтобы хмуро осмотреть сначала мои руки, а потом меня целиком.

– Что ты делаешь? – хрипит он, и я кладу указательный палец ему на губы. Они были светло-синего оттенка, будто он наелся черники.

– Спасаю вас. Недалеко отсюда есть поселение, вам там помогут, – мой голос предательски ломался, выдавая страх. Мужчине явно не понравились мои слова – он скорчился, словно проглотил дольку лимона. Закончив перевязку, я встала на ноги и поправила свою ободранную тунику, прежде чем постараться поднять незнакомца.

– Какая глупость, – отказываясь от моей руки шипит мужчина, – если ты не уйдешь… умрешь вместе со мной, – я не успеваю возмутиться, как он вновь продолжает выдавливать из себя слова, очевидно из последних сил, – Этот лес… он кишит нечестью… уходи…

Я молчу пару секунд, таращась в его светло-серые, почти прозрачные глаза, прежде чем разразиться хохотом. Мои плечи подрагивают от смеха, и мне приходится прикрыть ладонями губы, чтобы случайно не привлечь на шум пару кабанов. Мужчина непонимающе смотрит на меня: в его сощуренных глазах кроется замешательство, но я лишь махаю рукой, не считая нужным оправдываться.

– Здесь нет никого страшнее медведя. Хотя они сами по себе очень страшные, – я настойчиво хватаю незнакомца за руки, а тот, будучи обессиленным, не может мне противиться. Я чуть не надорвалась, пока тянула его с земли, – хватит тратить силы на разговоры, я приведу нас в мое поселение. Там вас исцелят.

– Постой, – мужчина шатко стоял на ногах, облокачиваясь своей твердой тушей на мое хрупкое плечо. Я боялась, что мы рухнем обратно в траву и уже не встанем. Он указал на неприметный кармашек на кожаной штанине, – возьми из кармана свисток… используй его…

Я хмурюсь, но все же не перечу. Сгибаясь в коленях, достаю деревянную трубку из кармана коричневых штанин, а после дую в нее, и лес пронзает тоненький свист. Гробовая тишина разом нарушилась. Долгую минуту ничего не происходило. Я косо посмотрела на незнакомца, пока тот сквозь свисающие на лоб пряди осматривал округу. В его серых глазах мелькнуло нетерпение – оно заставило меня испугаться, я даже начала задумываться, не попалась ли я в ловушку, но в следующий миг из ниоткуда послышался топот копыт. Я постаралась ухватиться за звук галопа по рыхлой земле, и внезапно разглядела черного жеребца вдали, спешно скачущего нам навстречу.

– Это ваш конь? – удивленно ахнула я, не зная, что поразило меня больше – черный, горделиво задравший голову зверь, грива которого развивалась на ветру словно перетертый в пыль уголь, или же то, что он нашел нас по одному свисту. Я смотрела на незнакомца открыв рот и впервые за все это время задалась вопросом, кто же он такой и откуда прибыл в наш лес. Может, он колдун, а его конь – волшебный? Созданный не из плоти и костей, а из чистой магии?

– Как видишь, – наградив меня скупым на подробности ответом сказал он и снова затих.

Вскоре мы двинулись вперед, огибая опушку леса, чтобы вновь уйти дальше на север, где стоял мой Хаул. Я редко ездила на лошадях, поскольку в нашем поселении их не держат – конюшня в тех условиях не смогла бы простоять долго. Но когда я сбегала в столицу, то брала лошадей по пути. Они иногда стояли у купцов в стойле на пустоши, что разделала лес и границу города, иногда купцы перебирались ближе к пшеничным лугам, но луга были дальше от леса и меркли желтым пятном. Благо купцы не жадничали скакунами – я всегда возвращала их раньше, чем приходили первые лучи заката. Пешком дорога до границ столицы занимала больше пяти часов, а верхом не дольше трех. Поэтому, усадив раненного сзади, я уверенно дернула поводья – верхом я держалась стойко. Нутром я чувствовала, что встретят нас копьями и топорами, но обратной дороги уже не было. Чужак неважно сидел в седле и слабо держался моей спины; иногда мне казалось, что он свалится на землю, а еще я постоянно чувствовала, как его голова елозит на моих плечах.