Книга извечных ценностей

Это была она, обладательница запаха. Да, это была она.

Самир попытался двинуться, но точно прирос. Все движения будто бы происходили в замедленной съемке, время тянулось секунды, минуты, часы… Он не мог сказать, как долго. Его карие глаза смотрели, не отрываясь, в ее зеленые глаза цвета фисташки. Он был полон решимости выдержать этот взгляд, хотя ему и хотелось встать и, потянувшись через шкафчик, взять ее за руку, вдохнуть запах: носом, нутром, сердцем.

Он смотрел на нее, а она бесстрашно смотрела на него: две пары глаз смотрели, не отрываясь. Заметив в ее взгляде решимость, он подумал: зачем она здесь, как отважилась зайти вглубь магазина? Его привлек запах, исходивший от нее, а что заинтересовало ее? Никто их не заметил, ни единая душа не помешала зарождению чего-то значительного, что бы это ни было. Однако если бы кто из взрослых и оглянулся, увидел бы всего-навсего двоих детей, почти ровесников, прильнувших с обеих сторон к шкафу-витрине, заполненному флаконами из-под духов.

Наконец Самир нехотя отвел взгляд. Все еще сидя на полу в согнутой позе, глядя через стену стеклянных флаконов, он начал рассматривать ее лицо. У нее была бледная, почти прозрачная кожа, настолько, что виднелись жилки вен, на подбородке выделялась единственная родинка такого же темного цвета, как ее заплетенные в косу волосы. Для детского ее личико казалось чересчур угловатым. В левой проколотой ноздре девочки сверкал крошечный бриллиант, обративший на себя внимание Самира, который затем стал разглядывать ее нос: длинный, тонкий и совершенно неподвижный. Его удивило, до чего безмятежно она дышала: как будто воздух вокруг них, напоенный цветочными ароматами, совершенно ее не трогал. Он невольно сделал глубокий вдох, ожидая, что то же самое сделает и она, но ее ноздри даже не шевельнулись. Он все смотрел и смотрел на ее нос… наконец, снова заглянул ей в глаза…

– Фирдаус! – донесся голос отца из другой части магазина; девочка отвела взгляд.

– Фирдаус, – тихонько повторил Самир имя, пробуя его на вкус.

«Фирдаус». Райский сад. Ну конечно, разве могло быть иначе!

8. Алиф

Итак, семейство Хан покидало парфюмерный магазин – с флаконом таифа для Зейнаб и данным Алтафу обещанием приготовить композицию из розы и герани. Вивек за свою жизнь успел придумать немало уникальных по составу духов и эфирных масел, ароматов в подарок на годовщину, даже запахов, способных приворожить женщину. Но создать нечто столь одушевленное, как духи, для предмета столь неодушевленного, как бумага… такое было для него в новинку, и ему не терпелось взяться за дело.

Алтаф уже собирался выйти, переступив порог, когда взгляд его случайно упал на ничем не примечательные черно-белые этикетки, наклеенные на каждый флакон духов в магазине. У него тут же родилась идея, которую он и предложил парфюмеру: в обмен на флакон уникального аромата для рукописи он придумает для него новые этикетки, надписав их каллиграфическим почерком, а оформит их его дочь Фирдаус. Вивек, ни секунды не колеблясь, сразу же ухватился за предложение – со временем их профессиональное сотрудничество разовьется и перерастет в крепкую дружбу.

Всему этому оставался безмолвным свидетелем сидевший в дальнем конце магазина Самир, вокруг которого еще витали следы сладко-розового, с примесью дымка, убтана. Семейство Хан отбыло с таким же достоинством, как и прибыло. На улице они сели в тангу, и повозка скрылась среди толпы. Самир все смотрел вслед Фирдаус, пока ее темная коса с покачивавшимся влево-вправо кончиком не исчезла из виду.

Прошло несколько часов; он уже помогал отцу и дяде убираться в магазине перед закрытием, когда наконец набрался смелости и задал вопрос, который не давал ему покоя.

– Тайя-джи… – несмело заговорил он.

– М-м… – рассеянно отозвался Вивек, едва оторвавшись от записей в книге заказов.

Самир помолчал, через силу сглотнув. Если закрыть глаза и сосредоточиться, то все еще можно почувствовать запах, почувствовать ее. Фирдаус. Фирдаус и привкус дымка, Фирдаус и родинка, Фирдаус и фисташково-зеленые глаза, Фирдаус и отзвук необычного аромата ванили. Он не мог сказать, почему из всех, кто заглядывал в магазин, именно она с ее запахом так привлекла его.

– Ну вот мы делаем духи из цветов, из пряностей, из дерева… – начал он.

– Да… и что?

– А вот можно ли… Как бы мне научиться… – Самир запинался, путаясь в мыслях. – Ну то есть… можно составить такой запах, какой нам уже встречался раньше? Или даже… запах человека?

Отложив записи, Вивек обернулся и пристально, в упор посмотрел на племянника, задумчиво потирая подбородок.

Самир никогда еще не видел дядю таким и не понял: может, он рассердился? Или расстроился? Он уже пожалел, что вообще заговорил об этом, и вернулся к прежнему занятию – продолжил наводить чистоту.

Однако Вивек все сидел, точно оглушенный. Разве может быть такое, чтобы ребенок каких-то десяти лет от роду проник в самую суть их ремесла? Понятно, что все ароматы в конечном счете создаются для людей, а то и для конкретного человека. Так чаще всего и происходит. В основе творений парфюмера – люди: те, кто вдохновляет, кто восхищается духами, кто потом ими пользуется. И все же услышать такое, да из уст малолетнего ребенка… это поразило его до глубины души.

Он вспомнил, с каким трудом нашел свое место в мире парфюмерии, какое отчаянное стремление им руководило. Это стремление родилось из тоски по дому, из мучений, невзгод и… фантазий. И в конце концов аромат стал для него спасением и освобождением. Правда, на одно только освоение процесса дистилляции, посредством которого из цветов и трав получают ароматическое вещество, у него ушли не месяцы – годы. А к мысли о том, что на новое творение вдохновляет конкретный человек, он подбирался и того дольше.

А тут вдруг появляется юный Самир, наделенный даром от природы. И можно только гадать, каких глубин он однажды достигнет в своем постижении аромата. Случай с ароматной эссенцией туберозы там, на берегах Рави, открыл истинные масштабы гениальности племянника, но Вивек почему-то решил, что Самир станет развиваться постепенно. И к их сегодняшнему разговору оказался совершенно не готов.

– Знаешь что, пойдем-ка. – Он взял Самира за руку. А брату, занятому сведением баланса за день, крикнул: – Мохан, если буду нужен, мы в лаборатории.

– И Самир? – удивленный Мохан выглянул из-за горы бутылок.

– И Самир, – подтвердил Вивек и повел мальчика к заднему ходу.

В этой маленькой лаборатории по соседству с парфюмерным магазином Вивек в 1921 году собрал свой первый парфюмерный орган. Поначалу на все четыре деревянные полки органа, расположенные ярусами, приходился лишь один сиротливо стоявший стеклянный сосуд. Этот небольшой флакончик служил вместилищем для желтоватой жидкости, истинной музы парфюмерного дела. Амбреттовое масло. Он привез его из-за границы и внизу этикетки, после надписи на английском языке, добавил местное название на урду – мушк-дана. Со временем он одну за другой вытащил из кожаного саквояжа остальные бутылочки, привезенные из вилаята, достал прочие флаконы, которые приобрел в путешествиях, и разместил все это на полке. Коллекция представляла собой какофонию разномастных ингредиентов: герань, амбра, пачули, бергамот, имбирь, кедр, мирра, черная смородина, грейпфрут, бобы тонка, ирис, подсолнечник, корень костуса, корица, бензойная смола, шалфей. На другой полке стояли местные ингредиенты: бакул[59], уд, кастур[60], генда[61], чамели[62], митти, кхас.

Со временем добавилось еще несколько ингредиентов, и орган стал походить на алтарь, воздвигнутый из жидкости и стекла, уставленный флаконами самых разных расцветок, с этикетками на всевозможных языках. Любому другому парфюмеру такой метод расстановки показался бы хаотичным – и со временем орган будет упорядочен согласно принятым правилам подразделять ноты ароматов на верхние, средние и базовые, – но первое время Вивек составлял свой атлас запахов без соблюдения их строгой иерархии.

Крышка стола шла вдоль основания органа и упиралась в соседнюю стену, имевшую единственное большое окно из дымчатого стекла. Через это стекло поток темно-горчичного света вливался в помещение, преломляясь через стеклянные бутылочки всех мыслимых и немыслимых форм и размеров; бутылочки эти стояли на четырех полках, встроенных прямо в нишу окна. Вивек, общаясь с другими парфюмерами, перегонщиками и стеклодувами, с годами собрал приличную коллекцию стеклянных сосудов. Каждый был единственным в своем роде и когда-то служил вместилищем духов или отдельных их компонентов. И хотя нынче все они пустовали, некоторые еще хранили в себе следы прежних жильцов: тягучей розы, резковатого жасмина, древесного можжевельника… Составляющие коллекцию предметы были самыми разными: от простых сосудов с высоким горлышком и металлической пробкой до изящных бутылочек в форме павлина, от больших, с широким дном старых флаконов из темного стекла с полустертыми этикетками до флакончиков в золотистой оплетке.

На другой стене лаборатории висели полки для хранения. На них лежали стопками полоски льняной ткани, стояли ящики с пустыми бутылками, закрытыми позолоченными крышками, хранилось оборудование: сосуды с мерной шкалой, декантеры, большие медные котлы, весы и измерительные приборы, ступки с пестиками и всевозможные инструменты для нарезки сырья. Здесь же были в большом количестве деревянные палочки лакри, на которые накручивали вату, – палочку чуть смачивали в аромате и наносили его на демонстрационную полоску. На самой верхней полке размещались куппи – четыре огромных, по форме напоминающих флягу сосуда из недубленой верблюжьей кожи, в которые наливали большие объемы жидкости.

За долгие годы занятий парфюмерным делом лаборатория стала для Вивека всем, входя в нее, он с головой погружался в мир ароматов. Мир этот уводил его от настоящего в прошлое, туда, куда, кроме него, не было доступа никому. Самир уже уяснил для себя: попасть в лабораторию дяди не так-то просто, и потому догадывался: что-то сегодня да будет. И какие бы события ни произошли, они навсегда его изменят. И он вошел: волнуясь, не решаясь ни к чему прикасаться, однако все рассматривая и втягивая носом воздух. Он с жадностью впитывал окружавшую его обстановку, улавливал малейшие запахи. Самир стоял как завороженный и даже не заметил, что дядя роется повсюду в поисках чего-то. Сидя за столом возле органа, тот вынул из потертого кожаного саквояжа несколько сосудов – они походили на высокие и узкие пробирки из химической лаборатории. Самир, который смотрел на все, что его окружало, широко раскрытыми от удивления глазами, несмело приблизился к столу и, подтащив себе табурет, сел.

Каждая стеклянная емкость была плотно заткнута пробкой; Вивек осторожно смахнул с них пыль и стал изучать этикетки. Самир подался ближе, пытаясь прочесть выцветшие надписи на урду. Там был «Лахор», а еще – «Лахор в воспоминаниях». Были сосуды с надписями «Лахор 1916», «Лахор 1917», «Лахор 1918», «Лахор 1919» и «Лахор 1920», и, что удивительно, содержимого там оставалось почти на донышке, будто этими духами часто пользовались. Были «Решмия» и «Анаркали», а кроме того, «Исчезновение». Встречались и названия более абстрактные, например «Парвана», что значит «возлюбленный», «Тавиз», то есть «талисман», «Таклиф» – «страдание», «Кхамоши» – «тишина». Самира же больше заинтересовало другое: он увидел янтарный флакон с именем «Лила», яркий, нефритово-зеленый «Сом Натх», малиновый «Мохан». Отдельно стояла наполовину пустая пробирка; Вивек взял ее и протянул Самиру.

– «Алиф»? – с трудом разобрал мальчик выцветшую и уже исчезающую надпись на этикетке.

– «Алиф», – подтвердил Вивек; первая буква алфавита урду прозвучала весомо, скорее как законченное предложение. – Духи «Алиф». Но это рабочее название. Они еще не готовы, время от времени я их дорабатываю. Видишь ли, путтар, духи постоянно изменяются, неважно, во флаконе они или нанесены на кожу. – Наконец решившись, он протянул пробирку Самиру. – Хочу, чтобы ты понюхал первым.

Самир принял из рук дяди откупоренный сосуд, поводил над ним носом.

Духи «Алиф» имели вид маслянистой, тяжеловатой жидкости, однако аромат их оказался удивительно легким. И производил впечатление чего-то неземного, невесомого. Он напоминал запах свежевыстиранного белья, хлопчатника, травы, дерева, листьев лимона. А еще каким-то непостижимым образом вызывал в памяти запах кожной складки, теплой вспотевшей впадинки, прикосновения любимого человека. Давно знакомого, нежного и далекого. Пускай духи еще не завершены, они уже прекрасны и погружают в мир фантазий. Размечтавшийся Самир чуть покачивался из стороны в сторону, а дядя тем временем называл некоторые компоненты духов: гальбанум, древесина кедра, цитрус, анисовое масло, экстракт моркови, розеноксид, дающий аромат розы и свежей зелени, ангелика и эфирное масло семян амбретты. Один сложный аромат мог заключать в себе целую вселенную, вмещать более сотни разнообразных нот и запахов.

– Состав духов, – Вивек вернул Самира с небес на землю, – абсолютно любых, берется парфюмером не с потолка: продумывая его, он вдохновляется конкретным человеком. Духи могут стать данью уважения, посвящением, подношением. По правде говоря, духи, не согретые теплом воспоминаний, все равно что тело, не связанное с душой. Невозможно только одно – придумать аромат для дорогого сердцу уголка. Родные места могут послужить вдохновением, но все духи прежде всего создаются для человека – одного или нескольких. И наши воспоминания, наши истории, наши желания, страхи, даже взаимоотношения – это такие же ингредиенты, как и редкий цветок, ценная пряность, душистая трава, и мы должны использовать их точно так же.

Усмехнувшись, Вивек продолжал:

– Конечно, в этом присутствует некая одержимость – гнаться за миром, который невозможно увидеть, можно лишь почувствовать его запах. Парфюмер все время подмечает, что и как пахнет, размышляет о том, что именно эти запахи напоминают, с чем они будут сочетаться. Вот и выходит, что искусство парфюмерии заключается в создании ассоциаций и пробуждении воспоминаний. Можно сказать, это союз химии и поэзии.

Самир неуверенно кивнул. Он мало что понял, но от дальнейших расспросов воздержался: всем своим существом – носом, нутром, сердцем – он отчаянно пытался запомнить до мельчайших подробностей запах Фирдаус с ноткой дымка. Где-то в глубине души Самир, конечно же, понимал, о чем говорил Вивек, но желание удержать в себе удивительный запах перебарывало все остальное.

Итак, флакон с надписью «Алиф» стал для него, вступившего на путь ученичества, первым важным уроком – Самир узнал, что некоторые качества личности могут найти свое отображение в духах. Снова понюхав «Алиф», Самир поинтересовался у дяди: что или кто вдохновил его на создание этого аромата?

– Видишь ли… – Заданный прямо в лоб вопрос племянника застал его врасплох. – Это было давно. Она была… Амб… – Вивек замолчал; плотно сжав губы, он размышлял о том, как бы лучше выразиться. Наконец решился и продолжил: – Я уже много лет работаю над этими духами. Но вдохновением послужил один человек, которого я когда-то, давным-давно, повстречал в стране вилаят; я тогда был молод и, скажем так, был совсем другим.

– Это… в войну? – Дома Самир столько раз слышал от взрослых это слово и теперь произнес его вполне осмысленно, хотя на самом деле толком не знал, что это была за война и где проходила, да и как его дядя вообще оказался там, ведь ремесло парфюмера, казалось бы, не имеет ничего общего с каким бы то ни было насилием. – Баба рассказывал, что, когда ты уехал в вилаят, он был всего лишь подростком.

У Вивека горло перехватило; давно скрываемая тайна грозила вот-вот вырваться наружу. Он посмотрел в лицо племяннику, который по малости лет и не подозревал о том, что за бремя тяготит его дядю-парфюмера.

Вивек кашлянул.

– В общем-то он прав. Я пересек черные воды, кала пани, и долгие годы жил на чужбине, в стране, называемой Франция.

– Фр-р-а-а-анция, – Самир вполголоса повторил слово, стараясь на манер дяди произнести раскатисто «р» и потянуть «a». – Это там ты стал парфюмером? И учился прямо как я? А мы когда-нибудь съездим туда? Это далеко? А кала пани – это очень глубоко? Много воды между нами и Фр-р-а-а-анцией?

Столько вопросов – его словно прорвало.

Вивек расхохотался; он предпочел ответить на самый простой.

– Много, слишком много. Представь себе, если соединить в одну пятьдесят таких рек, как наша Рави, – и то больше будет. Это океан, бескрайний и необозримый, необузданный и могучий. Однажды, Самир, ты увидишь его, увидишь океан. Сколько ни плыви по нему, всюду одна соленая вода. На карте он тянется от Индостана и до самой Франции, где я впервые узнал, какая она, амбретта, мушк-дана, базовая нота моих духов «Алиф».

– Базовая нота, – повторил Самир.

– Да, – сказал Вивек и сверился с часами на руке. – Что ж, еще не слишком поздно, так что время у нас есть.

И повел себя так, как никогда раньше: улыбнувшись мальчику, он в доверительном жесте сжал ладошки Самира между своих рук. На мгновение Вивеку стало жалко самого себя – в свое время не нашлось никого, кто точно так же ввел бы его в эфемерное царство запахов.

Но он ясно сознавал, насколько Самир отличается от него. У них обоих были способности к парфюмерному искусству, в этом сомневаться не приходилось, и все же Вивек чувствовал: Самир улавливает гораздо более тонкие нюансы запахов. Он, это дитя муссона, обладал талантом от рождения. Его обоняние шло от интуиции, оно было здоровым и сильным, жадным до всего нового и способным быстро восстанавливаться. Играла свою роль и его молодость. Вивек вспомнил ночь, когда родился Самир: мальчик сделал вдох, вобрав в себя порыв буйного ветра. И ветер, оставшись в нем, передал ему свою порывистую природу. Неискушенный Самир воспринимал запахи безыскусно, его обоняние не было сковано рамками правил, а значит, восприятие его оставалось чистым и незамутненным.

– Дети гораздо более восприимчивы к запахам, чем взрослые, – начал Вивек. – Они запоминают их в невероятном количестве, безотчетно связывая с тем или иным предметом. Понятия и образы конкретные они закрепляют за абстрактными.

Самир – его ладошки все еще в руках дяди – переминался с ноги на ногу; он не понимал.

– Помнишь кхас, знакомый с раннего детства?

Осторожный кивок.

– Помнишь, ты сказал, что он тебе что-то напоминает?

– Лето, когда в занавески нашего хавели вплетают кхас.

– Точно. – Довольный Вивек расплылся в улыбке. – Когда доходит до ассоциаций, связываемых с запахами, то тут ребенок не стеснен никакими условностями. Как только дети оказываются в комнате, они тут же могут сказать, чем в ней пахнет. Вообще-то они способны чувствовать запахи еще до того, как родились. Безошибочное чутье даровано нам с детства, но с возрастом оно притупляется, если только мы сознательно не стремимся сохранить его. Чтобы развить его, необходимо учиться, только в этом случае ты станешь управлять им, а не наоборот.

И пока Самир силился вникнуть в смысл того, что говорил дядя, запах Фирдаус все больше ускользал от него.

– Мы, парфюмеры, с помощью запахов рассказываем истории. Так что духи – это не просто предмет богатства или роскоши. Они могут соблазнить и очаровать, отпугнуть и оттолкнуть, убедить и приказать, предостеречь и защитить. Аромат способен пробудить давно забытые воспоминания и вызвать к жизни тех, кто давно уже покинул мир живых.

Вивек помолчал, оглядывая лабораторию; он выпустил ладошки Самира, и руки мальчика упали, безвольно повиснув по бокам.

– Талантливо составленный аромат способен утешить, – заключил Вивек.

Самир потянулся и взял еще не законченные духи «Алиф». Немного подержал флакон в руке, потом откупорил пробку и снова вдохнул. Что-то неземное. Он перевел взгляд на дядю, единственного человека, который мог ответить на его вопросы, обучить мастерству, к которому он стремился. И хотя многое из того, о чем дядя сегодня рассуждал, осталось для него непонятным, кое-что он все же уяснил.

Волнуясь, мальчик заговорил:

– Запахи и я… Мы разговариваем. Они возникают у меня в голове в самый неожиданный момент, тайя-джи: когда я засыпаю, или решаю задачки на уроке математики, или обедаю, даже здесь, в магазине. Они рассказывают истории, рисуют картинки, предлагают познакомиться с другими запахами.

– Что значит «познакомиться с другими запахами»?

– Ну вот недавно я вытирал полки и услышал голос кхаса. Конечно, был и запах, но я также слышал его и чувствовал, как будто кхас вдруг окутал меня.

Помня о том, что вообще-то Самир особой любви к ветиверу не питал, Вивек вдвойне заинтересовался его рассказом.

– Однажды он меня окликнул. Как будто в длинном, поросшем мхом туннеле раздалось эхо: «Вжжух!» Туннель вроде тех, что под лахорской крепостью, знаешь? Баба как-то раз водил меня. Они длиннющие, и хотя внутри сыро и прохладно, стоит только выбраться наружу, как жара прямо обступает со всех сторон. Может, это глупо, но я… – Мальчик продолжал рассказывать, но Вивек уже не слушал: его осенила идея.

Это был удивительный миг рождения: он придумал состав духов!

Когда он снова прислушался к Самиру, тот все еще говорил.

– …и тогда я несколько дней ходил, держа в уме тот зеленый туннель с ветивером, но однажды, когда протирал флаконы в витрине магазина, вдруг понял: тот, который самый маленький, красный такой, будет замечательно пахнуть, если к нему добавить другой. Ну, ты знаешь, какой… Такой… водянистый… У него еще запах терпкий и в то же время сладкий… и пахнет свежестью.

– Эфирное масло грейпфрута?

Самир пожал плечами; Вивек тут же потянулся к верхней полке органа и безошибочно выбрал флакон. Верхняя нота. Мальчик поднес его к носу, понюхал и улыбнулся:

– Ага, он.

Вивек просиял: он представил, как гармонично будут сочетаться оба ингредиента.

– Итак, у композиции из ветивера и грейпфрута блестящее будущее.

– А можно мне посмотреть? И понюхать, когда духи будут готовы? – попросил Самир.

– Путтар, это будет твое, и только твое творение.

Радостный Самир сорвался с места и бросился дяде на шею; тот схватил его под мышки и усадил на стол. Вечер был уже на исходе, оставалось последнее.

Снова взяв флакон с духами «Алиф», Вивек решил проверить племянника:

– Базовая нота этих духов – масло из семян амбретты. Запомнил?

Самир потер ладони друг о друга и вполголоса произнес:

– Амбретта.

За те месяцы, что он стирал пыль с полок и склянок, он запомнил, где и что в магазине находится. И кивнул дяде.

– Запомнил. Амбретта, она же мушк-дана, пахнет как цветок, а еще как дерево и звериная шкура. Иногда мама замачивает ее семена для своих лечебных смесей; она называет ее «лата-кастури».

– Верно. Сможешь найти ее здесь на полках органа?

Каждый флакончик был снабжен этикеткой с надписями на английском и урду, но Самир старался не подсматривать, полагаясь только на свою обонятельную память. Беря ту или иную бутылочку, он подносил ее к самому носу, делал глубокий вдох-выдох. Его губы едва заметно шевелились, он шепотом произносил название снова и снова, будто заклинание, которое необходимо запомнить:

– Амбретта, амбретта, амбретта.

С каждым разом, как он произносил это слово, сердце Вивека билось все чаще: «Амбретта, амбретта, амбретта».

В памяти всплыла фотография в коричневых тонах: женщина с глазами лани, мужчина с темным пятнышком на правой скуле. Он инстинктивно поднял руку, чтобы коснуться лица, и вот она – круглая родинка. Вспомнив запах свежего белья и жасмина, он тяжко вздохнул, едва не застонав. Перед мысленным взором предстали бескрайние, до самого горизонта, поля цветущего жасмина. Он вспомнил, как красиво смотрелись зеленая листва и белые цветки на фоне ясного неба. И, конечно же, там была Амбретта. «Амбретта, амбретта, амбретта». Вспомнил он и запах смерзшейся плоти, затхлой воды, кожи, военной униформы, свинца, газа, пороха. Вкус крови, окопную сырость, вонь опаленного мяса. Вспомнил свой страх, вспомнил письма. Писем было так много! Имена людей, названия деревень, чьи-то мечты, надежды и… смерть. Он вспомнил бесконечную гладь воды и корабли словно плавучие острова.

Судорожно вздохнув, Вивек закрыл глаза.

«Не все стоит помнить. Кое-что лучше забыть».

Краем уха он слышал, как племянник, блуждая в поисках по лабиринту стеклянных баночек органа, шепчет: «Амбретта, амбретта, амбретта» – будто ритмичные удары сердца. И когда вновь открыл глаза, Самир уже стоял с победно вскинутой рукой, в которой сжимал флакончик с бледно-желтой жидкостью.

– Амбретта, – подтвердил парфюмер.

9. Уговор

В одно прекрасное утро в середине марта Вивек объявил:

– Паттоки. Запомни это название, путтар.

Не успел Самир и рта раскрыть, как дядя с улыбкой продолжил:

– Вот и наступил сезон цветения роз. На следующей неделе едем в Паттоки.