Серафима

Утром Виктор как будто впервые увидел изуродованное лицо жены, был расстроен и немного напуган, просил прощения и клялся всеми святыми, что больше никогда не поднимет на неё руку. На этот раз Лида поверила, потому что любила.

Спустя пару лет родился второй сын. Их жизнь текла тихо и мирно. Через пару лет старший пошёл в детский сад, младший начал лопотать свои первые слова. Тогда и случилось непредвиденное – за какой-то проступок Витю понизили в звании. В тот вечер он явился поздно и был изрядно пьян. Ему что-то не понравилось в разговоре с женой, он не возмущался, не кричал, а подошёл и ударил по лицу со словами: «Знай своё место!» В этот раз он бил её дольше, чем прежде. Дети всё видели. Старший истошно и надсадно кричал: «Папа! Папа! Не бей маму!» Младший захлёбывался в рыданьях и тянул руки из кроватки, но мама не могла успокоить детей, она ползала по полу детской, защищая руками голову от ударов и задыхаясь от жаркой боли в груди.

Тогда-то Лида решила, что множественные синяки на её теле – это только начало. Водка превращала её Витеньку в монстра. Он винил её в своих неудачах, бил, кричал, унижал и смеялся, уродливо корчась в пьяном угаре. Следующую неделю горе-муж извинялся за свои проступки, умолял не писать заявления в милицию, даже родителей из деревни вызвал, чтобы те помогли Лиде с детьми и немного успокоили её. Но женщина уже объявила, что хочет развода. Этого простить своей жене он не смог: все его старанья и униженья оказались напрасными, и тогда он разозлился не на шутку. Он дождался, когда дети уснут и вызвал на разговор непокорную жену. Дальше он лупил её пряжкой солдатского ремня, хлестал сильно и прицельно, чтобы не попало по лицу, угрожал ей изощрённо и страшно, что упечёт её в психушку, что запретит ей общаться с детьми, что она не сможет устроиться на работу.

Родители Виктора должны были приехать утром, но и не приехали. Оказалось, он опять солгал жене, чтобы протянуть время и успокоить жену. Лида и в этот раз не нашла в себе сил сбежать с детьми: не было денег, да к тому же зима в разгаре. Куда побежишь с маленькими в январские морозы? Решила подождать немного. И месяц пронёсся незаметно.

Однажды в будничный день, возвращаясь с работы с полными авоськами, она застала в своём доме мужа в объятьях незнакомой женщины. Дети играли в детской, а в зале её Витя обнимал и горячо целовал любовницу, пил с ней шампанское и бесцеремонно опорожнял забитый до отказа холодильник. Ничего объяснять муж не пытался, коротко приказал: «Иди к детям!» Впервые Лида почувствовала себя гостьей в своём доме. Девица ушла только под утро вместе с мужем. Вытащив чемодан, она торопливо принялась скидывать свои и детские вещи, но скрипнувшая дверь плёткой стегнула по спине. На пороге комнаты стоял Виктор и спокойно смотрел на Лиду. Он ровно сказал: «Пойдём, поговорим?»

Она сама не поняла, как оказалась за порогом дома, в ногах валялись пальто и сапоги.

Его последние слова были: «Ты больше нам не нужна. Ты плохая мать. Убирайся и не смей больше появляться!»

Тогда её выручила подруга: помогла деньгами, посоветовала немного успокоиться и отсидеться в какой-нибудь дальней деревеньке. Так Лида и сделала. Она решила для себя, что осмотрится, немного обживётся и обязательно перевезёт к себе детей, и вместе они заживут счастливо.

Новая жизнь заставила её забыться. Ухаживания Дмитрия вообще выбили почву из-под ног. Поначалу она старалась не обращать на него внимания, была осторожна в словах, держалась на расстоянии, но парень будто сам за неё всё решил – честно и открыто сказал: «Что мы вокруг да около? Если нравлюсь тебе, чего таиться-то? Чай, не маленькие?!»

Но даже чуткое отношение парня не могло её заставить забыть про детей, она видела их во сне, мучалась, тосковала, плакала и ждала момента, когда наступит весна и, сняв все накопленные деньги со сберкнижки, она заберёт к себе мальчишек. Всякий раз хотела признаться парню о своей маленькой тайне. Но каждый раз её что-то неумолимо останавливало: то ли неловкость затянувшейся неловкой ситуации, то ли страх, что Дмитрий осудит её.

Дмитрий был другим, не таким, как муж. От него веяло спокойствием и уверенностью, не позволял себе оскорблений и никогда её не обижал. И это подкупало и манило к нему пуще прежнего. Однако останавливала не только разница в возрасте, но и дети, которых Лида так и не забрала в свой медвежий, но счастливый угол.

И вот теперь приехал её брат и сообщил страшную весть: Виктора сбила машина, и он погиб, детей забрали в детский дом. И Лида, забыв обо всём на свете, поспешила к ним. Теперь радостное предвкушение долгожданной встречи омрачала сломленная любовь. Было ясно, что она больше никогда не увидит Самохина, и даже новых попыток заговорить с ним не стоит предпринимать: он уже всё окончательно для себя решил.

6.

Наступил ноябрь. В большом «кулацком» доме запахло праздником. Серафима и тётка Люба с утра толклись на кухне у печи. Она всегда по-особенному отмечала день рождения своей любимицы Лизаветы. Люба часто баловала дочь, потому что та выделялась среди всех своих братьев и сестёр красотой, неимоверным обаянием и удивительной памятью, умом и необычайным прилежанием в учёбе. Лёшка незлобиво подразнивал Лизку за её спесивость; Иришка любила Лизу за её доброту – та все свои игрушки подарила младшей сестре и часто читала ей сказки; Славка же соперничал с Лизаветой, старался выучиться самостоятельно читать и с удовольствием декламировал стихи.

– Нынешнее твоё день рождения скромно справили, уж прости, – извиняющимся тоном заговорила Любка. – Твои шестнадцать я хотела по-другому отметить, но сама понимаешь, денег нет на пиршества. Зато обновки тебе накупили, радуйся. Теперь хоть пальтишко справное выхлопотали да сапожки. Нечего в школу как оборванка ходить!

Но на этом доброта тётки закончилась. Всё чаще и чаще она заставляла Серафиму ухаживать за младшими детьми, когда те болели. Девушка часто пропускала занятия, тогда в гости наведывались из школы с проверкой, но Любке всё сходило с рук и обходилось без нареканий. Серафима смиренно приняла свою участь и не злилась на опекуншу.

Вечером в дверь сильно и грозно постучали. Алексей, старший из детей, подбежал к двери, ловко скинул крючок и впустил на порог нежданного гостя.

– Папка пришёл! – радостно вскрикнул он, впуская холодный воздух и высокого человека в заснеженных шапке и полушубке.

Из комнат выбежали дети, кинулись на шею отцу, тот обнимал всех разом, улыбался. Потом принялся раздавать подарки: игрушки, конфеты, книги. Серафима замерла у кухонного стола и скромно наблюдала за происходящим. Любка, подперев полные бёдра руками, прищурившись, с лёгкой издевательской улыбкой следила за каждым движением Бориса.

– Ну, ладно, бегите, мне с вашей мамкой надо поговорить!

Ребята галдели, с радостным смехом разбежались по комнатам и вернулись к своим занятиям, а мужчина разулся и прошёл к столу, где стояли салаты, горшок с круглой картошкой, а в печи румянился большой рыбный пирог.

– Празднуете?

Любка повела плечами и вновь продолжила лепить котлеты и ловко отправлять их на скворчащую жиром сковороду. Борис обвёл глазами кухню, осмотрел другие комнаты и с нескрываемой завистью заключил:

– Пять комнат. Шикарно живёте. После одной-то комнатушки эта изба хоромами покажется!

Женщина усмехнулась и холодно ответила:

– Живём и живём, ни на что не жалуемся. Я слышала, ты тоже неплохо живёшь, и дом из кирпича вам тесть купил, и жена у тебя на сносях! Счастливый семьянин, нечего не скажешь!

Некоторое время мужчина пристально смотрел на бывшую жену, в глазах его вспыхнули искорки негодования, мгновение примеривался, как ответить на дерзость.

– Так, я слышал, что ты дом наш продала. Много за него взяла?

– Не слишком. За такое старьё много не возьмёшь! – небрежно кинула Любка, не поворачивая головы.

– Ну, и ладно. Мне от него половина причитается. Сколько ни есть, будь добра, отдай!

Любка остановилась, бросила грозный пылающий взгляд на Бориса, положила котлету на доску, подпёрла бок кулаком и с издёвкой сказала:

– Может, тебе и этот дом отдать? Так сразу всех детей на улицу и выгоняй! Тебе-то что! Главное, чтобы вдовушка была довольна!

Борис молчал: вся решимость вдруг улетучилась, он поздно спохватился, что невзначай поставил себя в глупое положение. Спустя минуту мужчина тихо обулся и ушёл. Тётка повеселела, словно сняли с неё непосильный груз, пригласила в гости подружек, весело отметили день рожденья Лизы.

…Спустя неделю тихим зимним вечером вновь постучали в окно. Любка выглянула во двор, но никого не увидела. Подумав, что старые подруги зашли на огонёк и подшучивают над ней, не задумываясь отперла дверь. Из темноты на неё шагнула высокая фигура. Мужчина ударом в грудь сшиб её с ног. Женщина охнула, но, будучи не из робкого десятка, тут же кинулась за ухватом. Однако лиходей кинулся следом, и она, не успев замахнуться, вскрикнула, хватаясь за живот и оседая на пол. Послышались глухие удары, грохот об пол кухонной утвари, мужская хриплая ругань и женский вопль; двое боролись яростно и страшно.

Серафима тут же выскочила на крики из своей комнаты, столкнулась с младшими детьми; они испуганно кричали, судорожно хватая за подол её платья ручонками. Девушка отвела их в дальнюю комнату и наказала брату Алексею никуда их не выпускать, сама же кинулась к тётке.

По кухне разнёсся еле уловимый перегар, Борис кричал, что-то доказывал бывшей жене:

– Да, я сам после войны этот дом купил на свои кровные, заработанные! А ты, стерва, без моего ведома продала мой дом! Отдавай деньги, все до копеечки!

– Так нету, Боренька. Я деткам одежду на зиму купила, а тут ещё переезд… – лепетала растерянно женщина, приткнувшись спиной к грязному углу.

– Меня это не волнует! Ты с меня алименты второй год тянешь и всё тебе не хватает! Кому сказал, отдавай деньги!

Женщина сидела за печкой, закрывая голову руками, над ней грозной скалой стоял Борис. Он кричал, матерился, метался по кухне, одним махом из буфета опрокинул дорогой фарфоровый суповой сервиз, подаренный отцу Серафимы на юбилей. Тот жалобно звякнул об пол и разлетелся на красочные осколки.

– Что? Денег, говоришь, нет?! А это что? А это?

На пол летела вся посуда, трепетно сохраняемая Серафимой: чайный сервиз, витиеватые керамические вазы, стеклянные салатницы из цветного стекла, хрустальные стопочки и фужеры.

Серафима не смогла смотреть на эту картину, и в ней закипела доселе неведомая ярость. Она подскочила к двери, с силой её распахнула и выкрикнула в лицо незваного гостя, крепко сжимая свои маленькие кулачки до синевы в пальцах:

– Сейчас же уходите из моего дома!

– Чего? Ты, сопля, мне указываешь?! – мужчина выпрямился, подошёл, пошатываясь, к девушке и влепил ей такую пощёчину, что она вылетела в сени и распласталась на стылом полу. Вернулся к Любке и угрожающе процедил сквозь зубы: – Срок тебе даю месяц. Через месяц деньги не вернёшь – спалю этот дом к чёртовой матери. Помяни моё слово!

Вышел в сени, перешагнул через ноги девушки и неверной походкой ушёл в темноту.

– Ох, не оставит он нас в покое, – рыдала женщина, утирая слёзы красной ладонью и складывая осколки посуды в ведро. – Ведь и впрямь спалит наш дом!

Серафима плакала, помогая убирать то, что когда-то было «родительской памятью». Всё то, что она тщательно и самозабвенно берегла, было уничтожено в считанные минуты. Чужая ярость не пощадила её дома, она ясно осознавала, что теперь её жизнь действительно круто изменилась с того момента, когда она решила впустить в неё свою горе-родственницу.

– Может, и вправду отдать ему причитающиеся с продажи деньги? – робко спросила Серафима, заглядывая в полинявшие от слёз глаза тётки.

Та вспыхнула и сердито бросила:

– Ага! Чего ещё захотела? Он что, просто так всю жизнь кровь мою пил? Столько детей наплодил и без крыши над головой их оставил? Ты в своём уме?

Постепенно эта история стала забываться, а рядом с домом на цепь посадили свирепого Трезора – никто чужой не сунется без спросу.

…Однако в конце ноября ночью загорелся сарай, стоявший недалеко от дома. Если бы ветер дул сильнее, то заполыхал бы и дом. В ночи зарево пожара осветило всю округу. Соседи подняли тревогу, вся улица сбежалась тушить. Но о поджоге тётка никому не сообщила – то ли побоялась угроз Бориса, то ли не хотела рассказывать участковому всю подоплёку последнего скандала с бывшим мужем.

С того времени Любка вовсе престала спать, полуночничала у окна. Всё ей казалось, что во дворе то и дело бродит знакомая фигура и что по пьяному делу Борис и дом сожжёт. Не посмотрит, что в нём малые дети живут. Непростое решение назрело само собой. Как-то утром она вызвала племянницу на кухню и спокойно, без напора с ней заговорила:

– Ты сама видишь, что сарай сгорел, потом он и дом спалит. Он нам здесь житья не даст – запомни это! Нужно перебираться в другое место. К тому же, в райцентре ты сможешь учиться в техникуме. Я домик подыщу, чтобы всем нам места хватило. (Серафима слушала и беззвучно плакала.) Ну, пойми ты, не могу я тебя здесь одну оставить, нельзя так, не по закону это. Да и сама посуди, если дом бросим, он ведь без присмотра останется, и спалит его этот изверг!

Через неделю после долгих уговоров тётки немало напуганная Серафима всё-таки решилась продать родительский дом. Ожидая большие хлопоты, связанные с переездом, поиск мало-мальски пригодного угла для житья, Люба уговорила бабушку Агафью до лета присмотреть за племянницей, чтобы та доучилась и благополучно сдала экзамены; слёзно божилась приезжать и проведывать племянницу каждую неделю. Бабушка с недоверием отнеслась к просьбе Любки, но, чувствуя тревогу за сироту и понимая, что враз девчонка стала никому не нужна, подумала и согласилась взять её к себе.

В декабре по селу прошёл слушок, что Любка продала дом и уже собралась переехать на новое местожительство, однако племянницу с собой не забирала. В одно по-весеннему тёплое утро у старого родительского дома Серафимы было необычайно оживлённо: подъехала грузовая машина, и вскоре подле неё выросли баррикады из мебели и узлов с одеждой. Тут же суетились дети Любки, закидывали в кузов узлы. Приехали помогать с переездом даже её старшие дети. Настроение у всех было приподнятое. Из ближних домов потянулись соседи – посудачить да новости послушать. Завидев оживление у дома Серафимы, на улицу вышел Дмитрий с отцом. Много народа собралось поглазеть на то, как собственная тётка обдирает сироту. Осуждающе смотрели на неразумную бабёнку, кто-то подсмеивался над Любкой, кто-то качал головой и тяжело вздыхал.

– Ох! Чего удумала? Родительский дом да за такую смешную цену отдать! Чего это она так решила? – тяжело вздыхал Матвей Егорыч, еле поспевая за широким шагом сына.

– Я и сам, бать, ничего не знаю. Ты бы к Агафье сходил, у неё Серафима всё-таки теперь будет жить! Ты ведь с ней лучше ладишь, чем я!

– Я что, сплетник, что ли, по бабам ходить?! Чай, само собой сладится. Дай только время!

Отец с сыном остановились подле старухи Марфы Мельниковой и её внучки Татьяны. Народ, не таясь, судачил о проделках Любки, кто-то ехидно посмеивался, кто-то охал и причитал, жалея сироту.

– Любка, а девчонку ты что с собой не берёшь? – таращилась выпуклыми глазами бабка Полосуха, известная своей страстью к сплетням и в этот раз не удержавшаяся от едкого вопроса.

Любка не оборачивалась на колкости, она была больше занята новыми хозяевами, которые тоже стояли здесь и наблюдали за всем происходящим. Она важно отдавала распоряжения на счёт вещей, сама вытаскивала узлы, подгоняла своих детей, иногда ругала за нерасторопность.

– Ох, как хорошо, что так скоро сладились, – крепко пожала она руку низенькому мужчине в вихрастым чёрным чубом, торчащим из-под меховой ушанки. – На следующей неделе остальное заберём из сарая.

Мужчина кивнул, перенял домовую книгу из пухлых рук женщины и отошёл.

– Любка, а ты чего девчонку здесь оставляешь? – не вытерпела на этот раз бабка Марфа и продолжила укорять: – Быстренько дом продала, а сироту с рук долой!

От этих упрёков тётка уже не смогла сдержаться. Она повернулась лицом к Марфе, пристально посмотрела, словно примериваясь, каким обидным словом её хлестнуть, и сверкнув волчьими огоньками глаз, огрызнулась:

– Не твоё дело! – и с этими словами, высоко задрав полный подбородок, направилась в дом.

Дмитрий увидел чуть поодаль от толпы Серафиму. Она стояла в выцветшем ситцевом платье, тоненькой кофтёнке и валенках на босу ногу и помогала вытаскивать узлы с тёткиным добром, но испуганно замерла, услышав людские споры. Ведь, по сути, дом теперь продан, деньги Любка осмотрительно прибрала в свой пошарпанный кошелёк. Девушка, словно и не чувствовала пронизывающего декабрьского ветра, стояла на холоде и наблюдала, как быстро наполняется грузовик её вещичками, как люди меж собой гудят, судачат о ней, не таясь, упрекают тётку. Слёзы холодными льдинками застыли на её щеках. Неожиданно на плечи легло что-то тёплое – это Дмитрий скинул с себя полушубок и с ходу накинул на озябшие плечи девчонки. Редкие снежинки запорошили её светлые волосы и, запутавшись, отблёскивали хрустальной сединой. Парень невольно залюбовался и с опозданием прошептал:

– Простудишься же!

Она даже не взглянула. Немного погодя показалась в переулке сгорбленная фигура Агафьи, шла она, тяжело нагруженная полными авоськами продуктов. Старушка вскоре приблизилась к толпившимся людям. Вдруг она бросила авоськи, подбежала к Серафиме и подхватила девчонку за похолодевшие ладони:

– Да, божечки ты мой! Холодная какая! Заболеешь ведь! Не рви себе сердце, пошли отсюда!

Дмитрий помог завести онемевшую от горя девчонку в избу бабушки, одним ловким движением усадил её на печь, и уже через пару минут она начала выбивать зубами частую дробь.

– Ох, девка, если застудилась, что тогда будет с тобой? – причитала бабушка, закутывая дрожащую девушку в толстое стёганное одеяло.

Серафима тряслась от покидавшего её холода, и слёзы текли по замёрзшим щекам.

7.

Когда лёд прочно встал на реке, собрались люди сено возить: запрягали лошадей в сани и свозили на свой двор небольшие копны сена.

Погода радовала – мороз уже неделю трещал. Смешное дело: не давал людям даже по малой нужде выскочить во двор. С утра выглянуло солнце. Стояла тихая бесснежная пора. По чистым и накатанным дорогам вереницею друг за дружкой потянулись розвальни и несколько колхозных машин и тракторов. Испокон веку на инских заливных лугах ставили сено. Урождались там травы сочные и высокие, не то, что на иссушённых палящим солнцем степных просторах. Одно только не радовало – тяжко было по зиме его свозить на свой двор. На конях умаешься таскать копна через реку, а потом ещё и чинно укладывать взъерошенные бока так, чтобы влага внутрь по весне не забралась и гниль не поселилась. Хорошо было, когда колхоз выделял для своих работников машины и трактора. Тогда люди заранее договаривались о помощи водителей-колхозников и ехали по сено радостно, предчувствуя, что на этот раз работы будет гораздо меньше: трактор ловко подхватит копну и уложит на розвальни, не придётся вилами с утра до вечера махать, раздирая смёрзшееся сено и долго укладывая его на санях.

У двора Самохиных было оживлённо: слышались громкие недовольные мужские возгласы, девчонки шустро шныряли из дома во двор и обратно. Хозяйство они держали серьёзное , а его прокормить надо во время долгой сибирской зимы. Мужчины ловко справлялись с хозяйством, а женщины в этой семье занимались домашними делами, Матвей Егорыч даже жену не подпускал доить коров, всё делал сам. Поэтому Екатерине Алексеевне только и оставалось приучать дочерей рукодельничать, дом в чинном порядке держать, стряпать хлеб и готовить еду.

В позапрошлом году по весне в армию проводили Гришку, поэтому по хозяйству хлопотали втроём – отец да Дмитрий с Захаром. Этим летом Самохины поставили пять стогов – к весне две коровы принесут приплод, а ещё дюжина овечек и несколько коней со старой жеребой кобылой. Работы предстояло немало, за один день не управиться. Поэтому Дмитрий на день выписал себе газик. Колхоз выделял технику в личное пользование своим работникам, но это бывало редко. Самохиным повезло – Дмитрия уважали в колхозе, несмотря на его молодость, в этот раз он гордо ехал на изношенном, но ещё бодром газике.

А тут ещё и Агафья с просьбой обратилась – как отказать соседке? Но разговор не клеился, и Дмитрий уже начинал злиться на себя – бабушка силилась ехать с парнем, а он никак не мог убедить её в обратном. В итоге он махнул рукой и направился к грузовику.

– Коровёнка моя останется без корма! Издохнет ведь! Возьми меня с собой!

Бабушка открыла дверь и проворно залезла в кабину, пока Дмитрий обходил машину. Увидев бабушку на пассажирском сиденье, он кисло улыбнулся, понимал: старушка, привыкшая всё делать сама, не могла остаться в стороне, не умела. А, может, неловко было ей свои заботы на чужие плечи взваливать?..

– Да привезу я, бабушка, твоё сено. По-соседски привезу. Топай домой!

Агафья нахохлилась и не двигалась с места, было понятно – вылезет она только с боем. Дмитрий внимательно посмотрел на неё, прикидывая, как выпроводить её из машины, обнял руль, тоскливо взглянул на реку и тянущуюся вереницу машин и коней. Он с горечью понимал, что бабушка будет только мешать ему. И не дай бог, сердце у неё прихватит в дороге. Но не знал, как объяснить ей всё это, чтобы ненароком не обидеть…

– Ну, и кого я обратно привезу? – строго обратился он к старушке. – С тебя хватит и трёх взмахов вилами … Ай! – махнул рукой, досадуя на упрямство бабушки и одновременно на своё косноязычие.

В это время из магазина с полными авоськами вернулась Серафима, Дмитрий заметил краем глаза, что она открыла калитку и шмыгнула во двор. Он замер, внимательно провожая её взглядом, что-то прикидывал, прищурившись, затем с довольным выражением лица оглядел старушку. Та недоумённо замигала в ответ, но ни слова не проронила, а также продолжала сидеть, нахохлившись. Парень залихватски подмигнул и сквозь широкую улыбку выпалил:

– Не, старая, с тобой не поеду. По лесам шастать интереснее с девчатами.

– Да, это как же? Я тебе что? Вот бесстыдник! – растерянно возмущалась бабушка, подыскивая нужный ответ.

Дмитрий весело зыркнул на неё, мотнул вихрастой головой в сторону дома и слегка толкнул её в бок:

– Иди-ка, позови квартирантку, с ней поеду.

Бабушка открыла рот, чтобы продолжить возмущаться, но, быстро поразмыслив, передумала – ей ли, старой, сено метать? К концу дня ручки сложит и испустит дух. Она шустро слезла с подножки и засеменила к дому. Вскоре вышла Серафима, в руках у неё была бабушкина корзинка со съестным. В фуфайке, ватнике и вязаной шапке она походила на мальчишку. Девушка ловко и легко запрыгнула в кабину и тихо сказала:

– Здравствуйте.

– Привет, соседка! – весело отозвался Дмитрий. – Ну это другое дело! – крикнул он Агафье, стоящей у старенькой перекосившейся калитки. Та махнула рукой: езжайте с богом, мол.

– А Ольга и Марья, что ж, не едут? – испуганно спохватилась девушка, вспомнив про подруг.

– Ольга с простудой слегла, а Марья за матерью ухаживает – с сердцем опять что-то. Ей врачи строго запретили хвататься за тяжести. А она утром вёдра с молоком таскала, отцу помогала… – Серафима сочувственно кивнула и больше не проронила ни слова.

До реки ехали молча. Дмитрий исподволь посматривал на девушку, та с интересом вглядывалась вдаль: на заснеженную реку и дальние заросли ивняка, на вскинувшуюся из кустов сороку и весело облепивших рябину красногрудых снегирей. Машину подбрасывало на торосах, Серафима испуганно хваталась за дверную ручку, то и дело вопрошающе смотрела на водителя. Дмитрий, заметив это, серьёзно предупредил:

– Такое бывает, что машина начинает проваливаться под лёд. Тут главное не ждать, а сразу выпрыгивать из кабины и отбегать подальше.

Серафима испуганно начала озираться, словно ожидая глухого треска поломанного льда под колёсами.

Парень заметил это и добавил:

– Такое редко бывает, но мало ли…

Проехав заросли ивняка и лесок осокори и выехав на заснеженные инские луга, уже можно было не думать о ледяной речке и страхе переправы. Навстречу попадались люди, грузившие сено, поодаль кто-то разжигал костры погреться. Народ был весьма разношёрстный: мужички на санях-розвальнях, гусеничные трактора с арбами и вилами, грузовые машины.

– Долго ещё? – нетерпеливо спросила Серафима.

Дмитрий вгляделся вдаль и, не отнимая руки от руля, показал пальцем:

– Видишь, левее густо растут тополя? – посмотрел на девчонку, она пригляделась и кивнула. – Там наша деляна, там и наши стога. Захар с отцом уже ждут нас, – И тут же он, увидев друга, широко заулыбался и поднял ладонь в знак приветствия: – Вот и Гордей тут!