На дне Марса пустыни

Олег Палек

На дне пустыни

Мир Минимума 2

Краткое содержание первой книги Мира Минимума «На дне Марса»

Действие романа происходит через столетия после колонизации Марса. На Земле экологическая катастрофа, связь с ней потеряна. Сто тысяч колонистов выживают на Марсе в городе на дне каньона Маринер под властью «Церкви» – жесткого режима, контролирующего все ресурсы. За пределами города обитают пустынники-бадавии и дикие орды южан.

Трое друзей-клириков Академии – Имба (сила), Ликон (хитрость) и Чипка (интеллект) – в составе Сопротивления ведут борьбу с деспотией Церкви, движимые чувством справедливости и личной местью. Во время подземного рейда они обнаруживают девушку Ладу, замороженную 35 марсианских лет назад. Ее пробуждение запускает цепь событий, в которые оказываются втянуты Церковь, Сопротивление и бадавии. Лада становится ключевой фигурой в борьбе за будущее Колонии.

Обнаружение разбившегося земного корабля обостряет противостояние: Церковь хочет использовать его запчасти для починки реактора – основы жизни города; генерал Воздуха Динмод планирует захватить оружие корабля и зарыться в подземелья, обрекая колонистов на гибель; Лада мечтает восстановить корабль и вернуться на Землю.

Чипка взламывает сеть Церкви и раскрывает секрет «Голоса Бога» – тайного советника Верховного Жреца. Ликон ищет убийцу отца, Имба готовится к решающей схватке. Динмод начинает переворот. Все главные герои оказываются в эпицентре событий, но их планы рушатся: Лада оказывается дочерью Верховного Жреца, он передает ей власть. Имба попадает в плен, но с помощью Лады ему удается бежать в пустыню. Искалеченный Ликон попадает в плен к Кадару, бывшему подчиненному Динмода.

Глава 1

Чтобы услышать землю, нужно сначала перестать слушать себя.

Имба просыпался снова и снова, каждый раз погружаясь в одно и то же: плотную темноту, тесноту пространства, странные запахи. Он смутно помнил, как его поднимали, поили чем-то горячим и тихо говорили, но слова растекались в сознании, не оставляя следа. Он жадно глотал и снова проваливался в глубокий сон. В конце концов, тело взбунтовалось, потребовав окончательного пробуждения, и разум нехотя подчинился.

Воин распахнул глаза. Над ним смыкался низкий, неровный свод пещеры, вырубленный в скальной породе, плотно заросший темной растительностью. Воздух был влажным, пропитанным запахом сырой земли, глины и чего-то живого. Свет рождался здесь же, он струился из массивных, причудливо изогнутых колонн, будто выросших из пола. Это было мягкое, рассеянное, почти теплое сияние. Имба лежал на широком ложе, сплетенном из упругих гифов. Они дышали и нежно шевелились, касаясь его кожи. Он попытался приподняться, но нити мягко, но неумолимо стянулись, удерживая его. Имба напряг мускулы и рванулся с силой. Раздался тихий, влажный хруст, будто ломались ветки дерева.

Из глубины помещения послышались неторопливые, уверенные шаги. В полумраке, озаренном лишь светом колонн, возник мужчина.

– Полегче, сынок, полегче, – прозвучал голос, от которого что-то дрогнуло в самой глубине памяти. – Симбионт не любит, когда его ломают.

Незнакомец ласково провел ладонью по ближайшей колонне, и та в ответ вспыхнула ярче, осветив пространство. Затем он махнул рукой в сторону лежанки, и живые гифы послушно разошлись, освобождая Имбу. Тот поднялся, растирая онемевшие руки и спину.

Мужчина присел перед ним на корточки. Его облик был типичен для пустынника-бадавия: практичный костюм из плотной, потертой ткани темного цвета, капюшон откинут за спину, глаза скрыты за затемненными стеклами защитных очков. Кожаные, грубо сшитые ботинки, на поясе – несколько сумок с угловатым содержимым. Лицо изрезано глубокими морщинами, кожу обожгли ветры и солнце пустошей. Небольшая, аккуратная борода придавала лицу суровую основательность. На щеке белела бледная полоса – след от ношения ИГК, но не такая резкая и воспаленная, как у жителей города.

– Кто вы? – спросил Имба, и в его голосе прозвучало не только недоумение, но и настороженность.

– Все еще не узнал? – Собеседник усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. – Я твой отец, Се Тер.

Воин вздрогнул и впился взглядом в это лицо. Да… что-то неуловимо знакомое, будто тень из самого детства, мелькнуло и исчезло. Но это невозможно! Его отец погиб, когда Имбе было всего три года[1], тело так и не нашли. Инстинктивно он сложил пальцы обеих рук в знак защиты от ереси.

– Отец?! Ты же… ты погиб в завале много лет назад!

– Как видишь, нет, – в спокойном голосе Се Тера прозвучала усталая ирония.

Имба провел рукой по своим спутанным, давно немытым волосам, пытаясь совладать с нахлынувшим водоворотом чувств.

– Что же ты молчал все эти годы?!

– Будет длинное объяснение, сынок. Но сначала короткий обед. – Он обернулся, и в проеме появилась женщина с деревянным подносом в руках. Ее лицо было удивительно спокойным и добрым. – Я отойду по делам. Приведи себя в порядок. Умывальник в углу. Там же лежит смена одежды. Свою положи на корень, ее постирают.

– Мне нравится моя одежда, – возразил Имба, проводя ладонью по грубой ткани формы клирика Церкви.

– Да, только в ней ты провел неделю в тюремной камере, двое суток блуждал по пустыне, а потом еще несколько дней пролежал здесь в горячечном бреду.

Имба сдался:

– Хорошо… отец.

Се Тер вышел. Женщина, не произнеся ни слова, плавным движением руки указала на пустое место на полу. Оттуда стали подниматься тонкие, гибкие побеги. Они переплелись в причудливый, но устойчивый маленький столик. Она поставила на него поднос и также бесшумно скрылась в полумраке.

На деревянных тарелках лежали ломтики темного мяса, несколько пупырчатых фруктов незнакомого вида и глиняный кувшин. Аромат был густым, пряным, вызывающим слюну. Стула не было, как и привычных приборов. Голод оказался сильнее условностей – Имба встал у столика и начал есть руками, чувствуя, как сила понемногу возвращается в тело. Он запил еду водой из кувшина, выпив до дна.

Закончив, парень направился в указанный угол. Там меж переплетений гифов в стене торчал толстый, узловатый корень. Больше ничего. Имба вздохнул, припоминая слова Лады о том, что в Обители многое подчиняется воле и воображению. Он сосредоточился, пытаясь представить себе обычный городской кран, из которого течет струя воды. Корень судорожно дернулся и скрутился в причудливый узел. В тот же миг часть стены бесшумно раздвинулась, и на пороге возникла женщина. Она мягко улыбнулась, коснулась ладонью корня – и из его складок, будто слезы, полилась чистая вода. Потом она шагнула назад, и стена сомкнулась за ней, не оставив и следа от прохода.

Воин сбросил с себя грязную одежду и приступил к умыванию. Вода, струившаяся из живого корня, была прохладная и душистая, приятно пенилась на коже, смывая не только грязь, но и тяжкий налет усталости. Она впитывалась в почву без остатка, не оставляя даже малой лужицы, будто сама земля жадно пила эти капли. Рядом, у основания корня, его ждал сверток: практичный пылезащитный комбинезон темно-красного цвета, точь-в-точь как у бадавиев. Он переоделся, предварительно обшарив карманы старой одежды. Пусто, лишь ремонтный набор для ИГК. Должны были быть ножи, веревка, фляга… что-то еще. Он не помнил, было ли все это с ним, когда его нашли, или растерял, когда убегал от офицеров Церкви.

Имба попытался повторить трюк женщины – мысленно приказать стене раздвинуться, но та оставалась монолитной и равнодушной к его внушению.

– Не стоит пока выходить наружу, – прозвучал за его спиной спокойный голос.

Имба обернулся – он не слышал ни шагов, ни шороха. Сетер стоял в нескольких шагах, возникнув будто из самой тени.

– Здесь Симбионт слушается Лаку – ту женщину, что принесла тебе еду. – Отец мягко указал на пол. Из земли мгновенно выросли два плетеных стула. – А снаружи ты чужой. А все чужие подлежат уничтожению. Поверь, стать обедом для Симбионта – не самая приятная смерть. Садись.

– Где я? – спросил Имба присаживаясь.

– В моей Обители. Здесь я Отец, а Лака – Мать. Ла Да тебе что-нибудь рассказывала?

– Очень мало. А вы… знаете Ладу?

Уголки губ Сетера дрогнули.

– Кто не знает Арасуль-посланницу? Почему ты зовешь ее Лада, а не Ла Да? У нас, бадавиев, можно называться как угодно, но горожане не любят слитых имен. Где твое уважение к Верховному Жрецу?

Имба выпрямился, и в его голосе прозвучала гордая, почти с вызовом брошенная нота:

– Она моя девушка!

Сетер сухо и беззвучно усмехнулся.

– Арасуль – Мать всех матерей. Она не может быть чьей-то девушкой. Но это… мы еще обсудим. Что привело тебя в пустыню?

Имба пожевал губами. Как будто отец не знает, что в пустыню его сын пришел не по своей воле.

– Я не поладил с Церковью. Верховный… Николай хотел меня тихо убрать, а Лада решила спасти. А что, сейчас она Верховный?

– Официально передача власти не оформлена, но матери говорят, что Лада станет во главе Церкви, а прежний Верховный – ты назвал его Николаем? – будет лечиться. По мне, лучше вечно.

Имба поправил непривычную одежду. Китель клириков предназначен для города, где довольно тепло и нет пыли. Плотный шерстяной костюм бадавиев казался ему чересчур жестким. Но сейчас его интересовали более насущные вопросы.

– Вы точно мой отец?

Сетер нахмурился, но пауза была краткой, почти мгновенной:

– Та Ра – моя жена, а ты – ее сын и мой.

Имба опешил. В его глазах мелькнула давно похороненная надежда.

– Мама… тоже жива?!

Отец тяжело вздохнул, и в этом вздохе слышался груз многих лет.

– К сожалению, нет. Как ты знаешь, мои остатки после взрыва не обнаружены, а ее… во множестве. Она не могла выжить.

Воин отвернулся. Молчание длилось несколько секунд. Потом он проговорил, не глядя на отца:

– Почему ты бросил меня?

– Бросил? – В голосе Сетера прозвучало удивление. – Тебя приняли в Академию, на твои шалости закрывали глаза. Все это благодаря поддержке бадавиев.

– А Лада говорила, что это благодаря Церкви.

– И это тоже. Ты центр приложения многих сил.

Имба резко вытянул руку, обвиняюще указывая пальцем в сторону отца.

– Но я даже не знал, что ты жив! Мне нужен был отец, а остального… остального бы я добился сам.

Сетер постучал костяшками пальцев по поверхности плетеного стола. В ответ из него вырос стебель с утолщением на конце. Он отломил его, погладил углубление – получилась изящная курительная трубка. Задумчиво поднес к губам, но затем, будто очнувшись, отбросил прочь. Трубка растворилась в переплетении гифов.

– Старая привычка, – пробормотал он себе под нос. – Семь лет не курю, а вот все… Ты подумал о последствиях, если бы знал о моем существовании в три года? Церковь использовала бы тебя как заложника для давления на бадавиев.

Имба пристальнее всмотрелся в лицо человека напротив. Черты были изрезаны морщинами, но взгляд – жесткий, пронзительный. Он представлял отца более… заботливым, что ли. А этот человек больше думает о племени, чем о сыне. Или таковы все лидеры?

– Вы были настолько важны?

– Достаточно важным, чтобы уничтожить всю мою семью. Вместе с Бер Мером, отцом Ли Кона, мы хотели перераспределить ресурсы Церкви. Пока бедняки умирали от голода и жажды, верхушка жировала, купаясь в излишествах. И Дин Мод…

– Верховный сказал, что он погиб во время восстания.

Сетер лишь пожал плечами, и в этом жесте была целая вселенная усталого безразличия.

– Неважно. Церковь – многоголовая гидра: отрубишь одну голову – вырастут две новые. Я понял, что изнутри ее не победить, и ушел в пустыню.

– Ты бросил семью! – вырвалось у Имбы, и в этих словах звучала боль, копившаяся годами.

– Моя семья больше, чем ты можешь представить, – спокойно, почти отрешенно возразил отец. – Вы, горожане, думаете, что Колония – пуп мироздания, когда как важнейшие события проходят мимо вас, за границами вашего купола. Ты в этом скоро убедишься.

Воин пожал плечами, ощущая непривычную скованность нового костюма.

– Город, пустынники… Кто еще?

– Только бадавиев миллион. А еще есть южане, дикие орды с их странными обычаями. По некоторым данным, их больше, чем всех нас вместе взятых. Церковь заперлась в своей Академии, укуталась в ритуалы и думает, что Колония – это и есть весь мир. Брачная возня пустынных тушканчиков.

Имба почувствовал, что его мир стремительно расширяется. Но почему же он так мало слышал о бадавиях, и совсем ничего о южанах? Церковь говорила, что дикари не имеют значения для выживания Колонии и нет смысла тратить ресурсы на их изучение. Люди должны покорять природу, а не приспосабливаться к ней. За миллионы лет приспособления к природе численность людей на Земле оставалась на уровне сотен тысяч. А всего за несколько тысяч лет – с освоением технологий – она выросла до миллиардов.

– Город дает всем кислород! – выпалил Имба, и в его голосе зазвучала защитная, почти детская уверенность в незыблемости привычного порядка. – Без нас здесь не выжить!

– Когда ты умирал на краю пустыни, кто дал тебе глоток кислорода? Город? А теперь? – Отец широким жестом обвел пространство комнаты. – Мы в сотне километров от ближайших стен. Снаружи лишь семь процентов кислорода, а здесь?

– Девятнадцать, – не задумываясь, выпалил Имба.

– А в городе десять-пятнадцать? И без ИГК там не прожить и часа. Где же ваш дармовой кислород? Ладно, оставим препирательства. Ты пока слепой щенок, твоя агрессия от незнания. Для начала тебе предстоит научиться общаться с Симбионтом хотя бы на базовом уровне, иначе ты из этой комнаты не выйдешь. Лака, прошу тебя, я знаю, ты все слышишь.

На этот раз женщина вошла обычным путем – через дверь, без призрачных материализаций.

– Это Лака, – произнес Сетер, и его голос внезапно стал тихим, почти благоговейным, – Мать этой обители. Она хранит знания, которые тебе и не снились. – Он повернулся к женщине: – Уважаемая Мать, прошу вас, познакомьте нашего гостя с Симбионтом Обители.

Женщина коротко кивнула. Сетер вышел, а она опустилась в плетеное кресло, которое тут же выросло из пола с тихим шорохом. Теперь Имба мог разглядеть ее получше. Мать была невысокой, коренастой женщиной, с кожей цвета высохшей глины на закате – темной, потрескавшейся, хранящей память о бесчисленных ветрах. В глазах плескалась мудрость, старше самих песков. Волосы, заплетённые в толстые тяжелые косы, украшали перья и пустотелые стеклянные бусины; те мерцали тусклым, таинственным светом, будто заключали в себе крошечные погасшие звезды. Однако больше всего Имбу поразило дыхание матери – размеренное и глубокое. Она дышала так, словно вбирала силу не только из воздуха, но и из самой плоти земли.

Лака заговорила не сразу. Она долго смотрела на Имбу оценивающим взглядом, будто сканировала не тело, а самую душу, читая потаенные страхи и сомнения. Потом медленно подняла руку и потянулась к нему. Ее пальцы были длинными и удивительно тонкими. Воин замер, не зная, как реагировать. Он чувствовал себя голым и беззащитным под этим всевидящим взором. Потом он рванулся назад, но Лака уже положила ладонь ему на плечо. Ее прикосновение было прохладным и твердым, как отполированный камень.

– Не бойся, – сказала она, и ее голос прозвучал как шелест песка по скале. – Прикоснись ко мне. Почувствуй связь.

С неохотой, преодолевая внутренний спазм, Имба протянул свою руку и коснулся кончиков ее пальцев.

Мир распался. Его сознание захлестнула волна ощущений – словно он стоял не на полу, а на живом теле земли. Шепот ветра, далекие голоса и ритм подземных корней смешались в едином потоке информации и эмоций. Перед ним мелькнули образы древних поселений, песни забытых племен, боль умирающего растения и радость оживающей грибницы. Он почувствовал невидимые нити между пустыней, бадавиями и Субстратом. Все было связано, и он стал частью этого единства – пусть лишь на миг.

Имба рванул руку назад, будто обжегся. Он тяжело дышал, сердце колотилось где-то в горле. В глазах стояли слезы от переполнения эмоциями и переживаниями. Он чувствовал себя одновременно опустошенным и переполненным чужими жизнями.

– Что… что это было? – выдохнул Имба, и его собственный голос показался ему слабым и далеким.

– Это память земли, – ответила Мать. Ее голос звучал теперь иначе – низко, глухо, будто рождался не в гортани, а снаружи. – И ты теперь прикоснулся к ней. Симбионт – не просто живое существо, Имба. Это коллективный разум. Сеть сознаний, сплетенных воедино. Они хранят то, что люди давно забыли. И они могут открыть тебе настоящий мир.

– Но… как? – сдавленно спросил Имба, все еще пытаясь прийти в себя. – Как с ними говорить? Я ничего не понял! Там был только шум!

Лака снова посмотрела на него. В глубине ее древних глаз мелькнула тихая жалость.

– Ты уже начал, дитя. Прикосновение – лишь первый шаг, приоткрытая дверь. Теперь нужно научиться слушать. Слушать не ушами, а кожей, мышцами, каждой клеткой. Отпустить человеческий разум и позволить земле говорить. Слышать ее ритм.

Она плавно протянула руку к одному из гибких стеблей, что вились у ее ног. Тот вздрогнул, затрепетал и вдруг распустился в огромный, сияющий цветок. Его лепестки переливались всеми оттенками угасающего солнца – от кроваво-красного до нежного шафранового. Лака коснулась его, и цветок ответил вибрирующим звоном, который повис в воздухе, как нить нанопленки.

– Вот его язык, – прошептала она, и звон вторил ее словам. – Он не из слов, а из вибраций. Из запахов, что ты еще не различаешь, из колебаний давления и тепла. Тебе предстоит научиться чувствовать его. Слушать музыку, что играет в тишине.

Она вновь коснулась цветка. Тот откликнулся сложной вибрацией, невидимым узором звука. Имба ощутил, как его разум перестраивается, паника исчезает, чувства обостряются. Он различал аккорды, запахи сырой глины, пыли, нектара и чего-то древнего. В сознании прозвучал беззвучный голос: «Земля помнит, земля знает». Воин застыл, не находя слов для ответа. Лака улыбнулась уголками губ, и в этой улыбке была тихая, все понимающая радость.

– Ты слышишь, – сказала она, и ее слова прозвучали как констатация факта. – Ты начинаешь понимать.

– Понимать цветок? – удивился Имба.

– Цветок лишь символ, хотя и важный. В Черной Книге сказано, что Великое Откровение придет к Пророку через цветок пустыни. Но в пустыне не растут цветы, поэтому это будет чудом. Ты начинаешь понимать Симбионт.

Имба заметил, что Сетер вернулся. Отец стоял в дверном проеме, внимательно наблюдая за происходящим. На его лице застыло выражение глубокой, почти скорбной серьезности. Он знал, что его сын сейчас стоит на пороге мира, где законы города теряют всякий смысл. Что этот миг может перевернуть не только жизнь Имбы, но и хрупкое равновесие всего, что они знали. Но он также знал и другое: путь к истинному пониманию Симбионта не будет усыпан цветами. Он будет долгим, тернистым и потребует от мальчика всего, что у него есть.

– Это только начало, – тихо сказал Сетер, нарушая тишину. – Но запомни: Симбионт ничего не дает просто так. Он требует взамен уважения, заботы и защиты, иногда даже ценою жизни.

Имба не стал спорить. Внутри него, поверх смятения и страха, начало медленно подниматься новое, незнакомое чувство, тяжелое и легкое одновременно. Чувство ответственности. Не за себя, не за отца, а за землю под ногами, за каждый шепот в песке, за каждую пульсирующую нить жизни в темноте. Он понял с леденящей ясностью: его старая жизнь в стенах города закончилась навсегда. Перед ним открывался новый мир.

– Ты говоришь о Симбионте, – начал он, голос еще дрожал, но в нем появилась твердая нота, – но упоминал Субстрат. Это одно и то же? И… грибница?

Сетер обменялся долгим, многозначительным взглядом с Лака и тяжело вздохнул, будто готовясь произнести давно заученную, но от этого не менее горькую истину.

– Мальчик сразу находит норы тушканчиков, – сказал он. – Нет, Имба. Субстрат – это дикая сила, сродни Симбионту. Иногда он друг, указывает тропы, предостерегает. Иногда – враг, затягивает в туннели, губит урожай. Говорят, на юге с ним нашли общий язык, но наши Матери не могут тянуть нить так далеко – знаем только слухи. А грибница… – он посмотрел на светящиеся нити в стене, – это часть Симбионта. Она строит наши дома, дает воздух и пищу. Мы заботимся о ней – поим, освещаем, кормим. Это симбиоз. Для нас грибница и есть Симбионт.

– И есть еще кое-что, – мягко, но властно добавила Лака. – Мы все поклоняемся Двуединому. – Она медленно сжала правую руку в кулак, оставив поднятыми лишь указательный и средний пальцы – древний, как сама пустыня, жест: «Верую в Двуединого». – Но, чтобы понять бадавиев не умом, а сердцем, тебе нужно погрузиться в наши корни, изучить Черную книгу. Это откровение Двуединого, которое Он дал нашим предкам.

Ла Ка протянула руку к стене. Грибница расступилась перед ее пальцами как вода. Из толщи стены она извлекла небольшую книгу в черной обложке без названия.

– Здесь собраны наши верования, законы и пророчества, – сказала она, протягивая книгу Имбе. – А главное – сказание о пришествии Спасителя. Если на то будет воля Бога, им станет сын бадавия. Поэтому ты тоже часть этой книги. Прочти ее. Вдумайся в каждую строку.

Воин взял книгу. Кожаный переплет был теплым на ощупь, будто живой. Он склонил голову, не находя подходящих слов для ответа. На сегодня с него было достаточно: слишком много новых миров, голосов и истин обрушилось на него. Его сознание было переполнено до краев, и тихий шелест страниц в его руках казался теперь самым громким звуком во вселенной.

Дни для Имбы тянулись бесконечно, словно капля смолы по мертвому стволу дерева у берега Маринер. В просторном зале под мягким светом царила сосредоточенность: бадавийские дети сидели на циновках, учась входить в связь с Симбионтом, пронизывающим Обители. Они учились слышать друг друга без слов, сливаться с невидимой грибницей, что жила в стенах и воздухе.

Имба держался особняком. Его крупные плечи казались неуклюжими в ученическом одеянии, взгляд – слишком настороженным для этого места. Он не переносил обучение, ненавидел ощущать себя чужим среди детей, для которых связь с грибницей – врожденный навык. Он подошел к отцу, сидящему на возвышении с озабоченным лицом. Сейчас он казался старше: морщины, усталость, но взгляд оставался проницательным.

– Ты расстроен, сын? – спросил Сетер, не отрывая взгляда от детей. Его голос был тих, но в нем чувствовалась сила.

Имба мотнул головой, с трудом подбирая слова.

– Я… я чувствую себя бесполезным здесь. Я не понимаю этих упражнений. Дети делают это так легко…

Сетер усмехнулся, и в его глазах мелькнула тень грусти.

– Ты помнишь ту историю о моем спасении от преследований Церкви?

Имба не понимал, почему Сетер вновь и вновь возвращается к этим событиям. Отец поведал о предательстве и обвале, о тяжелом ранении и оставлении на верную смерть. Он описал, как его нашел и исцелил бадавий, применивший древнюю мудрость о грибах-симбионтах.

– Я оказался здесь не случайно, Имба, – подытожил Сетер. – Меня привели сюда те, кто знал о моей связи с Симбионтом. Они видели во мне потенциал, который я сам не осознавал. Ты знаешь, что Церковь охотилась на меня из-за моей генетики? Им были нужны не мои способности, а мои дети. Они утверждали, что так приказал Голос Бога.

Имба знал это, но никогда не задумывался об этом в контексте своего будущего. Теперь же эти слова падали в его сознание, как камни в темный колодец, и эхо от них было глухим и тревожным.

– Я симулировал свою смерть, чтобы защитить тебя. И оказался в пустыне, измученный и раненый, где Симбионт спас мне жизнь. Я ушел из города, чтобы оградить тебя от этой боли, от этого бремени. Я думал, что ты будешь лучше жить в мире, где нет места для войны и предательства.

– Но я не живу в таком мире, – возразил Имба, и в его голосе впервые прозвучала твердость, выкованная из обиды и жажды правды. – И я хочу знать правду о своем происхождении.

Сетер сделал утвердительный жест, понимая боль сына. Его глаза смягчились, но в них не было снисхождения, лишь признание неизбежного.

– Ты знаешь, что Обитель – это не просто место жительства бадавиев. Это другой мир, не как у горожан. Но ты… ты не такой, как они. Ты дитя двух миров, Имба. Твой отец бадавий, а мать – горожанка. Город для пустынников по-прежнему больная тема, потому что когда-то он отринул их, а потом пытался отнять последнее.

Имба покачал головой. Даже среди своих он всегда оставался чужим. Теперь понимал – он был мостом между мирами, не принадлежащий ни одному. Его кровь скрепляла пустынный песок и городские камни цементом еще неведомого знания. Бадавии считали себя марсианами, но не колонистами. Они считали себя хозяевами Марса. Для горожан же они оставались дикарями.