Тень луны. Милосердие

Сканер загудел, окутывая нас голубоватым светом. На экране замелькали графики: пульс, давление, уровень глюкозы… А потом появились новые строки:

«Нейронный фон: стабильный (Марк Клейн)» «Нейронный фон: умеренный стресс (Лина Рейн)»

«Анализ ассоциативных цепочек…»

Лина судорожно сжала подлокотники. Я хотел сказать, что‑нибудь – хоть что‑нибудь, – но в горле пересохло.

Экран мигнул: «Марк Клейн: выявлена повторяющаяся визуальная ассоциация с объектом „Лина Рейн“ (частота: 87 %). Рекомендация: наблюдение». «Лина Рейн: выявлена повторяющаяся визуальная ассоциация с объектом „Марк Клейн“ (частота: 73 %). Рекомендация: наблюдение».

Диагност подняла бровь, но лишь записала что‑то в планшет:

– Можете идти. И помните: Ева заботится о вашем здоровье.

Мы вышли в коридор почти одновременно. Лина побледнела. Её пальцы машинально поправили коммуникатор на запястье – будто хотели стереть запись. Я заметил, как дрожит её рука, и сжал кулаки, контролируя дыхание. Слишком часто. Система это заметит.

– Это… какая‑то ошибка, – прошипела она, передразнивая холодный тон диагноста. – У меня нет повторяющихся ассоциаций с тобой.

Её брови нахмурились так знакомо, что я не удержался от кривой улыбки.

– Нет, – тихо ответил я. – Не ошибка. Система не ошибается, помнишь?

Впервые за всё время она посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде читались страх, стыд… и облегчение. Как будто она ждала, что я опровергну это, но втайне надеялась, что не стану.

– Ты тоже… – выдохнула она, глядя в пол.

Я коснулся пальцами виска, будто стирая мысль. Улыбка вышла вынужденной. Система уже записала это. Всё записывает.

Над головой пульсировал красный огонёк камеры – раз, два, три… синхронно с моим сердцебиением. Мы отшатнулись друг от друга одновременно, словно получив разряд тока. Лина опустила взгляд, её пальцы нервно сжали край формы. Нарушение дистанции. Ещё один балл в нашу «статистику отклонений».

– Увидимся в классе, – бросил я и поспешил прочь, вслушиваясь в гул вентиляции. Каждый шаг отдавался в висках.

Теперь Ева знала. Знала, что Лина возникает в моих мыслях чаще нормы. И я, очевидно, в её – тоже.

Это не просто «повторяющиеся ассоциации». В протоколах это называлось «риском эмоциональной зависимости» – пункт 7.4. Такие связи снижали «коэффициент эффективности», а значит, угрожали стабильности. Система могла расценить нашу связь как угрозу: два человека, чьи мысли пересекаются слишком часто, могли начать думать одинаково. А одинаковые мысли – это уже зародыш несогласия.

Я представил, как алгоритмы анализируют наши нейроимпульсы, ищут отклонения. Одно неверное движение, один слишком долгий взгляд – и нас разделят. Переведут в разные сектора. Или, хуже того, отправят на «коррекцию восприятия».

Я ждал Брайса у поворота, считая секунды. Когда он появился, я нарочито громко спросил о домашнем задании. Наши голоса звучали неестественно бодро – как и положено в коридоре, где стены слышат каждое слово.

Брайс хлопнул меня по плечу – слишком громко, слишком демонстративно.

– Ну что, прошёл проверку? – его улыбка была шире нормы.

Я кивнул, но его взгляд метнулся к камере над дверью. Мы знали правила. Мы играли по ним. Пока.

В класс я вошёл позже обычного. И сразу занял своё место – так, чтобы краем глаза видеть Лину. Но не смотреть прямо. Никогда прямо. Это было опасно.

Она сидела, как всегда, у окна. Поправляла выбившиеся из хвоста золотистые пряди – тонкие, почти миниатюрные пальцы мелькали в ритме её дыхания. Я не позволял себе засматриваться. Лишь короткие, расчётливые взгляды – не дольше трёх секунд. Система не фиксирует мимолётные импульсы. Только паттерны. Только повторения.

«Просто одноклассница», – напомнил я себе. «Просто девушка, которая не замечает меня уже шесть лет». Интересно, она хоть знает, что я существую? Впрочем, это не имело значения. Главное – не выдать себя. Не дать системе повод связать наши имена в одном отчёте.

Я отвернулся к доске, сосредоточившись на схеме молекулярной решётки. Но даже сквозь шум класса слышал её дыхание. Чувствовал её присутствие, как фоновый сигнал тревоги.

Брайс сидевший рядом, заметил мои взгляды.

– Принц, опять мечтаешь о принцессе? – шепнул он, подмигивая.

Я резко повернулся к нему, зашипев сквозь зубы:

– Тише.

Его улыбка дрогнула. Он понял. Не нужно слов – достаточно взгляда, чтобы напомнить: стены не просто слышат. Они запоминают. Анализируют. Наказывают.

Брайс кашлянул, поправил коммуникатор и уставился в экран, изображая усердие. Но его пальцы нервно выстукивали ритм по парте – три коротких, два длинных. Код тревоги. Наш старый сигнал ещё с детства: «Опасность рядом».

Я снова посмотрел вперёд – туда, где сидела Лина. Она не обернулась. Не заметила ни моего взгляда, ни нашего с Брайсом обмена сигналами. И это было хорошо. Потому что если бы заметила – система тоже заметила бы.

После урока Брайс схватил меня за рукав и потянул в коридор, к дальнему окну, где камеры чаще всего глючат. Его обычно насмешливое лицо было непривычно серьёзным.

– Марк… Бабушка болеет, – сказал он тихо. – Лихорадка не спадает.

– Почему молчал? Давно?

– Неделю. Думали, пройдёт. У неё тысяча трав и снадобий из прошлого – они всегда помогали.

– В мед-блоке что сказали?

– «Наблюдать», – он скривился. – Наблюдать, пока ещё возможно. Док сказал, что нужны антибиотики из второго кольца. Настоящие, не наши, школьные.

– А в первом их нет? – спросил я, хотя ответ уже знал.

– Есть, – он отвёл взгляд. – Но не для таких, как она. Всё, что «с запасом», – для совета, для элиты.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. В его глазах горело злое, упрямое беспокойство.

– Я думаю пробраться туда, – выдохнул он. – Сегодня ночью.

Я молчал пару секунд. В голове крутились протоколы, алгоритмы, возможные последствия. Проникновение в сектор второго кольца – это не просто штрафные баллы. Это «нарушение территориальной целостности», пункт 12.7. Минимум – понижение статуса. Максимум – «коррекция восприятия».

Но перед глазами стояло лицо Брайса – не насмешливого балагура, а мальчика, который прятал под партой банку малинового варенья для бабушки, когда та ещё могла есть.

– Я с тобой, – наконец сказал я.

Он посмотрел быстро, коротко, будто боялся, что передумаю.

– Ладно, принц, – хрипло усмехнулся. – Будем воровать для простых смертных.

– Только не воровать, – поправил я. – Забирать то, что должно быть доступно всем.

Брайс хмыкнул, но в его взгляде мелькнуло облегчение. Он знал, что я не отступлю. Мы оба знали: если бабушка умрёт, система просто отметит «естественную убыль» и продолжит работать без сбоев.

Глава 2

Я тихо вышел из дома и прикрыл дверь – но та предательски скрипнула. Я замер, прислушиваясь к дыханию родителей за стеной. Мне совершенно не хотелось их будить: они сразу предпримут всё, чтобы остановить меня. И при этом не станут помогать бабушке Брайса – потому что «правила для всех одинаковые».

Да и сама идея проникнуть во второе кольцо без талона перехода – это равносильно билету в третье кольцо. Родители точно будут в ярости. Они слишком дорожат своим местом в совете. А моя вылазка может стоить им всего: места в совете, дома и безопасности, что обеспечивает нам первое кольцо.

Убедившись, что в доме тихо, я, прячась в тени кустов, двинулся к дому Брайса.

Его дом находился у самой границы. Идти – минут двадцать от силы, но, прячась от камер, дронов и церберов, я пробирался значительно дольше. Чем ближе я подходил, тем заметнее менялись домики – становились всё более крохотными, без маленьких огородиков и, как правило, все без света в окнах. Чего почти не встретишь на улице Совета. Смешно, правда? Улица Совета – только для членов совета.

Я пробирался мимо домов, ещё ровных, но потрескавшихся от старости. Стараясь обходить зоны камер, мне пришлось перелезать через забор. И именно в этот момент надо мной завис дрон.

Мне хватило пары секунд, чтобы спрыгнуть и спрятаться в кустах шиповника. Пока луч сканера не засек меня. Я даже порадовался, что Ева не снабдила дроны тепловыми индикаторами – а то бы даже шиповник не укрыл меня.

Наконец я добрался до места. Убедившись, что никто в округе не заметил моих передвижений, поднялся по лестнице. От прикосновения к перилам пальцы мгновенно онемели, а кожу неприятно закололо мелкими иглами. Я нажал на звонок – тот отозвался резким, дребезжащим звуком, похожим на стон старой пружины.

Дверь открылась сразу. Меня ждали.

Брайс стоял на пороге, нервно оглядываясь. Растянутая футболка с логотипом старой лаборатории была перекошена на один бок, а волосы торчали во все стороны. Казалось, что за секунду до моего прихода он спал. Друг жестом велел мне войти. Он сделал шаг, пропуская меня внутрь, а сам острым взором посмотрел куда‑то вдаль, за мою спину. Оценил обстановку, кивнул своим мыслям, закрыл дверь и наконец обратил внимание на меня.

Его взгляд изменился – словно долгие часы напряжения улетучились.

– Ты пришёл, – выдохнул он, снова оглядываясь через плечо. – Слава системе… Бабушка в плохом состоянии.

Не зная, что на это ответить, я положил ладонь ему на плечо в подбадривающем жесте.

– Держись, дружище.

Я вошёл в комнату бабушки Тильды следом за Брайсом, стараясь ступать бесшумно. В нос сразу ударил запах лекарств – горьковато‑сладкий, смешанный с чем‑то старым и затхлым.

Комната казалась маленькой и тёплой – Ева хорошо постаралась, чтобы её «подопытные» не умерли от переохлаждения. В комнате, как и во всём доме, было темно. Тусклый свет исходил только от проекции луны в небе.

Пробежавшись взглядом по комнате, я заметил небольшой беспорядок – такой бывает, когда в доме есть больной человек. Нетронутая плошка с чем‑то напоминающим суп, разбросанные травы и снадобья, которыми люди в Эндере пытаются лечиться. Что совершенно безуспешно в случае сложных заболеваний.

На полке у окна стояли потрёпанные книги, их корешки были заклеены клейкой лентой. Рядом – жестяная банка с семенами, которые Тильда выменивала у соседей или у перекупщиков на чёрном рынке за настоящую еду.

Но больше всего места в комнате занимала кровать, где и лежала Тильда, накрытая тремя пледами. Капельки пота блестели в свете луны, и можно было услышать тяжёлое, редкое дыхание. На мгновение мне показалось, что уже… всё. Но, приглядевшись внимательнее, я заметил, что рука её дрогнула. Брайс рядом со мной шумно выдохнул, и его плечи расслабились.

– Жар не спадает, – раздалось с дальнего угла комнаты.

От неожиданности я дёрнулся. На стуле, спрятавшись там, куда не достаёт свет, сидела женщина. По голосу – наверное, даже старше бабушки Тильды.

– Моя милая Тильда умирает от лихорадки, – она тяжело поднялась со стула, опираясь руками о больные колени, и, пошаркивая, подошла к нам.

Это оказалась невысокого роста тучная женщина лет семидесяти. Книга в её руках подрагивала. Когда она наконец вышла на свет, я смог рассмотреть её лучше. Лицо испещрили морщины, а на щеке темнела большая родинка. Седину её коротких волос было видно даже в темноте.

– Жар не спадает с самого утра, молодые люди, – прошептала она. – Не приходит в себя, даже суп не тронула. А я всё утро его готовила, банки тушёнки у соседей выменяла.

– Спасибо, бабушка Нинель, – тихо сказал Брайс. – Может, попробовать травяной отвар? Бабушка всегда его пила при простуде.

– Отвары тут не помогут, – покачала головой Нинель. – Это не обычная простуда. Я такое видела не раз, особенно в свои молодые годы. Тогда люди умели лечить эту проказу быстро и без осложнений. А теперь эта чертовка Ева уничтожила всё, что люди наживали своим трудом. Да чтоб её отключил кто‑нибудь…

Она вдруг замерла, осознав, что сказала. Глаза расширились:

– Простите… Я не должна была… Она заслуживает всего самого худшего за то, что сотворила с нами со всеми.

Я усмехнулся её открытости. Все старые люди такие – они редко следят за тем, что говорят, словно им нечего терять.

– А вы, молодой человек, кто будете? Вы считаете, что я сказала что‑то смешное? – обратилась она ко мне. В её тёмных глазах я заметил удивление, словно до моей усмешки она меня совсем не видела.

– Нет, что вы. Вы правы. Ева берёт на себя слишком много. Но все боятся говорить вслух. Я – Марк.

– Клейн, что ли? – спросила она, подозрительно оглядывая меня, словно ища что‑то, что может сейчас же вызвать церберов.

Я подтвердил её подозрения.

– Наслышана о тебе. Жизнь под куполом – это тюрьма.

Вдруг Тильда зашлась кашлем. Нинель, прихрамывая, бросилась к ней, помогла приподнять голову и, дождавшись, когда она откашляется, дала пару глотков воды. Глаза бабушки на мгновение открылись – мутные, затуманенные – и снова закрылись.

Когда Нинель вернулась к нам, её лицо стало серьёзным.

– Всё это – вина только одной личности, – неопределённо начала она. – Если бы у нас был доступ к антибиотикам, то всё бы уже было хорошо. А пока я ничем не могу помочь моей подруге.

– Я… – начал Брайс, нервно теребя край футболки. – Нет, мы, – исправился он, – всё исправим.

– Верю, что у вас всё получится. Иначе Тильда навряд ли переживёт сбор.

«Сбор». Слово впечаталось мне в подкорку. Какой сбор? Это слово слишком часто мелькает в выступлениях Евы, всплывает на рекламных плакатах про «сбор урожая». До меня только сейчас дошло: какой сбор урожая в Эндере, если здесь нет никаких огородов и посадок, за исключением небольших огородиков у домов Совета? Но две грядки – это не повод для рекламы. А в палисадниках Эндера работают роботы. Так о чём говорит Нинель и Ева?

Видимо, эмоции непонимания отразились на моём лице. Да так, что старушка заметила моё замешательство и, сняв очки, начала протирать окуляры.

– Молодые люди, вы же даже не замечали этого, правда? – Мы с другом одновременно кивнули. – Оно и не удивительно. Молодые головы редко замечают даже то, что расположено под их носом.

Мы с Брайсом переглянулись – я не понимал, к чему она клонит.

– Моя мать жила в те времена, – продолжала Нинель. – Ева была просто помощником. Она не вмешивалась в дела людей, а помогала на производствах, управляла транспортом, следила за погодой. Тогда всё было иначе. Но уже тогда Ева говорила про какой‑то неведомый «сбор урожая». Люди априори сочли это неправильным кодом и просто не обращали внимания.

Я стоял, жадно ловя каждое слово. Брайс нахмурился.

– Но мне луна тоже говорила про сбор. Жалко, я тогда была маленькой и практически не помню этого.

– С вами говорила луна? – спросил я скептически, неуверенный, что женщина перед моими глазами в своём уме.

– Молодой человек, я в своём уме, – словно слыша мои мысли, произнесла она. – Луна, он, как и Ева. Только если Еву мы видим на экранах, то Адама мы можем только слышать во снах или в своих

мыслях – как воспоминания. С некоторыми он говорил даже.

– А почему вы назвали его Адам? – спросил я.

Старая женщина закатила глаза, давая понять, что она совершенно устала от разговора с нами.

– Потому что Адам – это его имя.

– А почему же теперь мы его не слышим? – мне было интересно, куда делся Адам и слышит ли его кто‑то ещё.

– Потому что купол отражает сигнал, – ответила Нинель. – Ева построила его, чтобы блокировать послания Адама. Вы же не думаете, что какой‑то купол его остановит? Он продолжает говорить с нами, но слышат его единицы. Остальные мучаются болью в висках и редкими прорывными видениями.

– Зачем ей надо было оградить нас от луны? – высказал вопрос Брайс.

– Вы слышали что‑нибудь про вирус Адама?

– Только то, что многие пострадали и что, чтобы защититься от этого вируса, Ева устраивает отбор. Все заражённые оказываются в третьем кольце.

– Да, но это не всё. Вирус Адама – это не вирус вовсе, это попытка спасти человечество.

– Больше это похоже на игру – кто быстрее истребит человечество, – усмехнулся Брайс.

Нинель молча протянула мне старую потёртую книгу. На обложке значилось большими буквами: «Исследования и мифология высших». Я медленно пролистнул её. Пожелтевшие страницы были испещрены заметками на полях, выцветшими чернилами и схемами, соединяющими имена древних исследователей.

– Здесь собраны все самые важные заметки из воспоминаний великих учёных, способных слышать Адама, – сказала Нинель. – В ней есть много ответов на вопросы, включая тот, что за «сбор урожая» организовала Ева.

Я передал книгу Брайсу, давая возможность тоже взглянуть.

– Эта книга в числе запрещённых. Не дайте её найти.

– Что будет, если её найдут? – тихо спросил я.

– Тогда нас всех ждёт пересмотр статуса, – ответила Нинель, понизив голос до шёпота. – А это значит – перераспределение ресурсов. Или… – она не договорила, но мы поняли, что она имела в виду.

Брайс быстро сунул книгу под рубашку, прижимая к груди. Как раз вовремя – мы услышали характерное жужжание, свидетельствующее о приближении дронов. Мы сделали шаг в дальнюю часть комнаты, чтобы дрон не заметил «неясного подозрительного движения после отбоя».

Он завис у окна, обшаривая помещение своим красным индикатором. Секунды тянулись бесконечно. Луч дрона медленно скользил по стенам, обшаривая каждую тень, каждую неровность.

Я прикрыл глаза, мысленно считая удары сердца. Ладони вспотели, и я вытер их о штаны, чувствуя, как под рёбрами колотится пульс – быстро, тревожно.

В голове вдруг всплыл сон, который я видел прошлой ночью: я стоял в пустом зале, прямо как сейчас, прижимаясь к стене, а на меня отовсюду смотрели сотни глаз, шепчущих одно и то же: «Услышь меня, Марк, ты можешь помочь».

Я проснулся весь в холодном поту, но так и не смог понять, к чему мне это приснилось. А после рассказа Нинель я решил, что это мог быть Адам. «Да ну, луна не может говорить. Правда же?»

Я сомневался в своих мыслях. Одно я знал точно: ответ я смогу найти в книге, которую так крепко держит Брайс. На секунду я подумал, что надо рассказать сон Нинель, но что‑то меня остановило.

Наконец дрон плавно развернулся и улетел. Его свет растаял в темноте.

Когда опасность миновала, Нинель резко выпрямилась.

– Так, – сказала она шёпотом, но твёрдо. – Больше никаких книг на виду. Спрячь её или сожги, – обратилась она к Брайсу.

Взяв все потрёпанные книги с угла стола, она пошаркала к дальней полке. Но вместо того чтобы сразу спрятать оставшиеся тома, замерла в нерешительности.

– Может… может, лучше уничтожить и их? – пробормотала она. – Чтобы не подвергать всех опасности…

– Уничтожить?! – Брайс невольно прижал книгу к груди сильнее. – Но здесь же всё!

– Брайс прав, – тихо поддержал я. – Если мы уничтожим книги, мы потеряем последнюю связь с прошлым.

Нинель покачала головой:

– Это не мои книги, и не мне их уничтожать. Знаете ли, Тильда даже в бреду пыталась что‑то отыскать в этих книгах. Я, правда, пока не поняла, что именно она искала.

Она вздохнула, принимая решение:

– Ладно. Прячем. Но если придут с проверкой… придётся сжечь. Без колебаний.

Нинель быстро, насколько позволяли дрожащие руки, отодвинула фальшивую заднюю стенку полки и начала торопливо складывать потрёпанные тома: сборники древних легенд, медицинские трактаты…

Закончив прятать книги, Нинель повернулась к нам. Её взгляд был строгим, но в нём читалась искренняя тревога.

– Слушайте меня внимательно. Я вас не видела, вы меня не видели. Я не знаю, что вы задумали. Но что бы вы ни решили, мальчики, будьте аккуратнее. И, во имя Адама и светлого будущего, не сгиньте там.

Я задержал дыхание от волнения. В ушах зазвенело – или это просто кровь стучала в висках? Мы с Брайсом переглянулись. В его глазах горел знакомый огонёк – нетерпение.

Глава 3

Мы оставили Нинель приглядывать за Тильдой. Предварительно принесли два кресла из спальни Брайса и, соорудив из них импровизированную кровать для женщины, тихо удалились в гостиную.

Брайс мерил шагами комнату, то и дело поглядывая на коммуникатор. К нему были прикреплены самодельные глушители сигнала – сплетение медных нитей, скрученных в сложную спираль. Нити тускло мерцали в полумраке, пульсируя с едва слышным пик… пик… пик…

– Эти нити жрут энергию, – Брайс постучал по экрану. – Энергии хватит на три, может, на три с половиной часа, не больше. Потом… – он замялся, – ну, ты понял. Мы должны справиться за это время, иначе нас обнаружат.

Он провёл пальцем по подбородку, обдумывая мысль.

– Назову эту штуку «экранирующая муфта». Звучит?

– Что?

– Ну, муфта. Потому что держит нас за горло, как настоящая муфта.

Я взглянул на чёрную тряпку, закрывающую коммуникатор на моём запястье.

– Серьёзно? Носок?

– Ну да, у меня больше ничего подобного не было, – бросил он, но глаза его метались между экраном и дверью.

Без пяти полночь. Пять минут – и всё.

– Выдвигаемся когда? – я шагнул ближе, не давая ему замешкаться.

Брайс глянул на коммуникатор, потом на планшет. На экране мигала красная линия – маршрут патруля сдвигался, сужая окно для прорыва.

– Чёрт… – он резко выдохнул. – Сейчас. Или уже никогда.

– Тогда пошли, – отрезал я. – Без разговоров.

Брайс сжал кулаки, потом резко выдохнул:

– Ладно. Но если что – беги к туннелям. Не жди. Не геройствуй. Это моя миссия.

– Размечтался, – я схватил его за рукав. – Друзей не бросаем, даже если на грани смерти. Помнишь?

На секунду его лицо дрогнуло – он вспомнил. Как и я.

Тогда, в детстве, мы играли в «Вирус» – чертили мелом границы заражённых зон во дворе, надевали маски из старых шарфов и кричали: «Я тебя вытащу! Даже если весь двор против!» Брайс тогда сломал ногу, прыгая через «очаг заражения», но всё равно доковылял до финиша, волоча за собой «раненого» меня. «Обещаю, – хрипел он, – никогда тебя не брошу. Даже если будет по‑настоящему страшно».

Он улыбнулся – криво, но искренне.

– Значит, как и всегда… вместе.

– Вместе, – повторил я, и это прозвучало как клятва.

Он кивнул, и мы двинулись к двери. В спину нам мигала красная линия на планшете – патруль приближался. Пять минут таяли, как лёд на ладони.

– Если засекут… – Брайс сглотнул, его голос дрогнул на полуслове. – Беги к туннелям под парком. Старые коммуникации, ещё до купола строили. Потолок осыпается – в прошлый раз мне на спину кусок бетона упал. Пол в битом кирпиче… Я там в прошлом месяце чуть ногу не сломал – провалился в какую‑то шахту. Но если пригнуться и идти у стены… Третий люк. Встретимся там. Но лучше… лучше не до этого.

– Понял, —я сжал кулаки так, что ладони закололо. Ладони были влажными, и я вытер их о штаны, оставляя тёмные влажные пятна на ткани. – Повтори план. И на этот раз – без сокращений. Подробно. Вдруг связь пропадёт.

– Да ты же наизусть его знаешь! – огрызнулся Брайс, но тут же сбавил тон. В его резкости чувствовалась не злость, а страх.

– Повторю, – настаивал я, глядя ему прямо в глаза. – Чтобы в голове уложилось. До последней секунды. И чтобы ты сам вспомнил все ловушки.

Он закатил глаза, но я знал – это маска. Под ней – тот же ледяной ком в животе, что и у меня.

– Ладно, – выдохнул он наконец. – Сначала площадь. Дроны кружат по квадратам. Интервал – три минуты, но они иногда сбиваются – как в прошлый раз, когда мы… ну, ты помнишь.

– Помню, – кивнул я. – Тогда нас едва не засекли у фонтана.

– Точно. Поэтому идём не напрямик, а вдоль забора – там мёртвая зона. Учитывай: после второго круга дроны замедляются на 15 секунд. Это наш шанс. У нас две минуты на переход, но надо успеть до второго сигнала – после него купол активирует сканеры движения.

– Потом труба, – подхватил я. – Там воняет, будто сто лет гниёт что‑то… Главное – не дышать глубоко, иначе кашель начнётся. А кашель в тишине – как выстрел.

– Верно, – Брайс кивнул. – И не свернуть налево, там завал. Ползём у стены – там проход уже, но если пригнуться, пролезем. Потом котельная…

– Котельная, – продолжил я. – Там камеры, но их можно обойти через вентиляцию. Узко, но протиснемся. Если повезёт – доберёмся до аптеки. Если нет…

– Третье кольцо, – мрачно закончил Брайс. – И никаких «если». Просто… просто будь осторожен. Не геройствуй.

– Договорились, – ответил я, но внутри знал: если его схватят, я не уйду. Ни за что.

Мы переглянулись. Больше слов не было. Только шаги – тихие, осторожные, к выходу. Планшет мигнул в последний раз: красная линия пересекла маршрут, и экран тут же погас – аккумулятор не выдержал нагрузки.

– Пора, – сказал Брайс, сжимая коммуникатор так, что костяшки пальцев побелели.

И мы шагнули в темноту.

В узком коридоре пахло сыростью и старой пылью. Где‑то капало – кап… кап… – как тиканье часов. Мы замерли, прислушиваясь. Пульсация медных нитей глушителя стала чаще, издавая едва слышное пик… пик… пик… – будто чьё‑то неровное сердцебиение.