Современная политэкономия. Учебник

3. Нормативно-институциональная формация (власть-как-право)

Носитель координации: формальные нормы, юридические институты, договорные системы, бюрократия.

Нормативно-институциональная формация характеризуется деперсонализацией власти – переходом от личного господства к господству безличных правил. Институты становятся важнее персоналий, правила применяются формально единообразно независимо от личности участника. Собственность превращается из физического контроля в юридическую конструкцию, защищённую системой права. Рынок функционирует как механизм координации, основанный на договорах и ценовых сигналах, а не на личных распоряжениях. Бюрократия действует как машина коллективного управления, следующая формальным процедурам.

Этот архетип охватывает период от зрелого феодализма с развитой системой ленного права и городских хартий через становление буржуазного государства с конституционализмом и верховенством закона к современным рыночным демократиям с развитыми регуляторными системами. Ключевой характеристикой является то, что текст закона становится управляющим фактором, а не воля конкретного правителя. Это создаёт предсказуемость экономической среды и возможность долгосрочного планирования.

Дуглас Норт, лауреат Нобелевской премии по экономике 1993 года, в работах «Институты, институциональные изменения и функционирование экономики» (1990) и «Насилие и социальные порядки» (совместно с Джоном Уоллисом и Барри Вайнгастом, 2009) показал значение перехода от порядка ограниченного доступа к порядку открытого доступа. В порядке ограниченного доступа элиты контролируют ренты через персонализированные привилегии и ограничение конкуренции. В порядке открытого доступа безличные институты обеспечивают равные правила для всех участников, что создаёт стимулы для инноваций и экономического роста.

Важно подчеркнуть связь с центральной типологией данного учебника. Нормативно-институциональная формация может реализовываться в двух институциональных конфигурациях: капиталократической и меритократической (главы 14—15). Обе конфигурации существуют в рамках одной формации, характеризующейся господством формальных институтов, но различаются направлением конвертации между экономическим и политическим капиталом.

4. Информационно-сетевая формация (власть-как-алгоритм)

Носитель координации: алгоритмы обработки данных, цифровые платформы, сетевые эффекты.

Информационно-сетевая формация представляет собой переходный этап, который разворачивается на наших глазах с конца XX века. Её ключевой характеристикой является передача координационных функций от людей и формальных институтов к алгоритмическим системам. Платформы координируют поведение миллионов участников через поведенческую инженерию – рекомендательные системы, персонализированные интерфейсы, алгоритмы ранжирования. Данные становятся главным ресурсом, определяющим конкурентные преимущества. Рынок трансформируется в алгоритм подбора и рекомендаций. Политическая власть эрозируется алгоритмами управления вниманием и формирования информационных пузырей.

Британский исследователь Ник Срничек в работе «Капитализм платформ» (2016) показал, что цифровые платформы создают новую модель организации экономики, где платформы выступают посредниками между различными группами пользователей, извлекая ренту из контроля над данными и сетевыми эффектами. Срничек выделяет различные типы платформ – рекламные (Googl), облачные (Amazon Web Services), индустриальные (GE, Siemens), продуктовые (Spotify, Netflix), бережливые (Uber, Airbnb), демонстрирующие разные стратегии монетизации данных и контроля над экосистемами.

В рамках информационно-сетевой формации формируется новая структура. Алгоритмическая элита – создатели и владельцы систем принятия решений (ИИ-платформы, рекомендательные системы) – контролирует ключевые узлы координации. Алгоритмически зависимые массы – пользователи платформ, работники гиг-экономики, чьи данные служат сырьём для алгоритмов – находятся в положении структурной зависимости. Инструментальный технокласс – программисты, дата-инженеры, специалисты по машинному обучению – обслуживают алгоритмические системы, не контролируя их стратегически.

Важно отметить, что в России платформенная экономика развивается в контексте меритократической институциональной конфигурации, где государство сохраняет значительный контроль над технологическими платформами через регуляторные механизмы и прямое участие государственных структур в капитале крупнейших цифровых компаний. Российские примеры платформенной экономики включают Яндекс (поисковая система, электронная коммерция, образование, различные услуги), Сбербанк (трансформировавшийся в технологическую экосистему), Госуслуги (информационно-справочная платформа, онлайн сервис услуг), Ozon и Wildberries (электронная коммерция), и другие. Эти платформы также демонстрируют характерные черты информационно-сетевой координации: алгоритмическое управление предложением и спросом, создание экосистем взаимосвязанных сервисов и др.

5. Техно-синтетическая формация (власть-как-система)

То, что сегодня называют «посткапитализм», «технофеодализм», «цифровой социализм» и активно обсуждают на площадках международных форумов, в экспертных структурах ООН и ведущих исследовательских институтах в контексте этики технологий, прав человека и контроля над стратегическими ресурсами нового типа, можно определить как техно-синтетическая формация – гипотетически будущий этап, контуры которого начинают проявляться в современных тенденциях.

Носитель координации: комплексные ИИ-системы, симуляторно-контурная координация, технологические метасети.

Это возможная ступень развития, где производство может быть полностью автоматизировано, труд перестаёт быть основой воспроизводства общества, распределение ресурсов определяется ИИ-системами, способными к прогнозированию и оптимизации на уровне, недоступном человеческому разуму. Собственность трансформируется из права владения в право доступа к техносистемам. Политические решения принимаются не голосованием или бюрократическими процедурами, а на основе симуляции последствий в виртуальных моделях.

Ключевой вопрос техно-синтетической формации: кто контролирует ИИ-системы, определяющие ключевые параметры жизни общества?

Для России, выстраивающей долгосрочную стратегию суверенного развития на основе собственных цивилизационных ценностей и национальных интересов, выбор между сценариями – это не абстрактный теоретический вопрос: на каких ценностных основаниях строится архитектура цифрового будущего и кому принадлежат алгоритмы управления критической инфраструктурой? но прямо определяет траектории экономического, социального и политического развития, и цена ошибочных решений в этой сфере несопоставима с издержками от неверных шагов в иных областях экономической политики.

Логика эволюции формаций: от сложности к координации

Смена формаций в предлагаемой модели обусловлена не борьбой классов как таковой, а глубинной причинной связью: рост сложности общества требует более мощных механизмов координации. Каждая последующая формация представляет собой ответ на рост сложности социально-экономической системы. Когда существующий механизм координации достигает пределов своей эффективности в условиях возросшей сложности, создаются объективные предпосылки для перехода к новому типу организации.

Таблица демонстрирует, что эволюция формаций – это эволюция способов упорядочивания социальной сложности. Численный рост населения, географическое расширение экономического пространства, усложнение разделения труда, развитие технологий – все эти факторы увеличивают количество взаимодействий, которые необходимо как-то координировать. Традиция эффективна для координации сотен людей в относительно изолированной общине, но бессильна перед задачей управления империей с миллионами подданных. Личный контроль правителя может обеспечить координацию в рамках раннего государства, но достигает пределов при попытке управлять развитой рыночной экономикой с множеством автономных агентов.

Формальные институты нормативно-институциональной формации способны координировать экономическую деятельность сотен миллионов людей через систему права, рыночные механизмы, бюрократические процедуры. Однако с появлением глобальных цифровых экономик, где миллиарды участников взаимодействуют в реальном времени, генерируя триллионы транзакций, традиционные институты начинают испытывать перегрузку. Алгоритмы способны обрабатывать и координировать объёмы информации, недоступные человеческому разуму и формальным процедурам.

Главное противоречие: технологическая скорость против институциональной адаптации

В предлагаемом типе анализа главное противоречие: скорость развития техносистем превышает скорость адаптации человеческих институтов. Искусственный интеллект развивается быстрее, чем государство может создавать регулирующие нормы. Автоматизация производства происходит быстрее, чем система занятости способна адаптироваться к массовому вытеснению людей с рынка труда. Биотехнологии создают возможности редактирования генома быстрее, чем общество формирует этические рамки их применения. Платформенные бизнес-модели трансформируют целые отрасли быстрее, чем формируется адекватное антимонопольное регулирование.

Это создаёт новую ось социального противоречия: «Техносистемы» против «Антропосоциальные структуры». С одной стороны – технологические системы, развивающиеся по экспоненциальной логике, детерминированные внутренней логикой технологического прогресса. С другой – человеческие институты, культура, этические нормы, политические системы, эволюционирующие значительно медленнее.

Американский исследователь Элвин Тоффлер в работе «Шок будущего» (1970) одним из первых обратил внимание на проблему ускорения изменений и неспособности людей и институтов адаптироваться к этому ускорению. Тоффлер ввёл понятие футурошока – психологического стресса, вызванного слишком быстрыми изменениями в короткий период времени. Шестьдесят лет спустя эта проблема многократно обострилась. Цифровая трансформация, развитие ИИ, генетические технологии создают темп изменений, к которому не готовы ни индивиды, ни институты, ни политические системы.

Это противоречие проявляется в различных сферах. В сфере занятости – это разрыв между скоростью автоматизации рабочих мест и способностью системы образования и переквалификации адаптировать работников к новым требованиям. По данным исследований Всемирного экономического форума (WEF) – около 40% текущих рабочих мест подвержены высокому риску автоматизации к 2035 году, при этом система профессионального образования развивается значительно медленнее, чем меняются требования к компетенциям. По оценкам аналитиков Высшей школы экономики – если темпы автоматизации в РФ будут продолжаться на текущем уровне без эффективных мер по адаптации работников, то к 2030 году уровень безработицы может увеличиться на 7—9%.

В сфере регулирования технологий разрыв между темпом инноваций и скоростью формирования регуляторных норм создаёт зоны правовой неопределённости. Развитие криптовалют опередило способность государств создать адекватные регуляторные рамки. Технологии распознавания лиц внедряются быстрее, чем общество достигает консенсуса по поводу баланса между безопасностью и приватностью. Генеративный искусственный интеллект создаёт возможности для массового производства дезинформации быстрее, чем формируются механизмы верификации контента.

Именно это противоречие может способствовать переходу к техно-синтетической формации, где происходит синтез человеческого, институционального, алгоритмического и биологического.

Формой разрешения противоречия может стать либо подчинение технологического развития человеческому контролю через создание адаптивных институтов и демократических механизмов управления технологиями, либо адаптация человека и институтов к требованиям техносистем, либо формирование гибридных систем, где человеческое и технологическое интегрированы на новом уровне.

Ограничения формационного анализа и эпистемическая скромность

Формационный анализ, несмотря на свою полезность для понимания долгосрочных трансформаций, обладает существенными ограничениями, осознание которых критически важно для корректного применения метода.

Первое ограничение связано с ретроспективным характером анализа. Формационный подход эффективен для объяснения того, что уже произошло, но обладает ограниченной предсказательной силой. История показывает, что ни один учёный не смог точно спрогнозировать развитие общества в долгосрочной перспективе, кроме очевидных краткосрочных трендов. Карл Маркс предсказывал неизбежную пролетарскую революцию в развитых капиталистических странах, но она произошла в аграрной России. Советские экономисты не предвидели распада СССР. Западные теоретики модернизации не предсказали китайское экономическое чудо без политической либерализации.

Это означает, что формационный анализ позволяет идентифицировать тенденции и противоречия, но не может с уверенностью предсказать конкретную форму их разрешения. Мы можем констатировать противоречие между скоростью технологического развития и способностью институтов адаптироваться, но не можем с определённостью сказать, приведёт ли это к техно-плюралистической демократии, цифровому феодализму или иному варианту. Формационный анализ даёт инструменты для размышления о возможных траекториях, но не пророческое знание о будущем.

Второе ограничение – это опасность телеологического мышления, приписывания истории заранее определённой цели или направления. Классическая марксистская схема грешила телеологизмом, постулируя неизбежность перехода от капитализма к коммунизму. Предлагаемая концепция избегает этой ловушки, признавая многовариантность траекторий развития. Переход к техно-синтетической формации не предопределён и может принять различные формы или вообще не состояться, если человечество столкнётся с катастрофическими рисками или сознательно выберет ограничение технологического развития.

Третье ограничение касается нелинейности исторического процесса. Реальная история не следует строгой последовательности формаций. Возможны откаты, гибриды, параллельное существование различных формационных элементов. То, что исторически европоцентричная схема выделяла как обязательную последовательность (рабовладение, феодализм, капитализм), на деле оказывается лишь одним из возможных путей развития.

Четвёртое ограничение – это экономический редукционизм, риск сведения всех социальных явлений к экономическим детерминантам. Формационный анализ должен дополняться анализом культурных, идеологических, геополитических факторов. Именно поэтому в данном учебнике формационный подход интегрирован с институциональным анализом, идеологией как мета-уровнем и концепцией техно-экономических блоков.

Заключение

В данной главе мы рассмотрели концепцию общественно-экономических формаций как инструмент анализа долгосрочных исторических трансформаций.

Формационный подход, восходящий к работам французских историков эпохи Реставрации и систематизированный Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом, сохраняет свою аналитическую ценность для понимания фундаментальных закономерностей общественного развития. Рассмотрение последовательной смены общественно-экономических формаций – от первобытно-общинной через рабовладельческую и феодальную к капиталистической – продемонстрировало, как развитие производительных сил приводит к изменению производственных отношений и изменению социальной структуры общества.

Актуальность формационного подхода в современных условиях подтверждается его способностью выявлять новые формы социального неравенства в условиях цифровой экономики, платформенного капитализма, автоматизации труда. Анализ цифрового неравенства, технологической стратификации, трансгуманистических перспектив показывает, что фундаментальные противоречия капиталистического способа производства – между трудом и капиталом, между общественным характером производства и частным присвоением результатов – сохраняются, проявляясь в новых формах в условиях технологической революции XXI века.

Координационный подход (предложенный в учебнике) позволяет объяснить как исторические переходы между формациями, так и современные трансформации, связанные с алгоритмизацией управления и автоматизацией принятия решений.

Понимание формационной динамики создаёт основу для анализа современных трансформаций глобальной экономики, которые будут детально рассмотрены в последующих главах, посвящённых эволюции моделей экономического роста, принципам формирования техно-экономических блоков и роли идеологии в определении траекторий экономического развития.

Контрольные вопросы

– Что такое общественно-экономическая формация и какие ключевые элементы она включает?

– Какой вклад внесли французские историки Огюстен Тьерри и Франсуа Гизо в формирование концепции общественно-экономических формаций? Как их идеи повлияли на марксистскую теорию?

– Объясните диалектику производительных сил и производственных отношений. Как противоречие между ними становится движущей силой смены формаций?

– Сравните характер использования труда в рабовладельческой, феодальной и капиталистической формациях. Как изменяется механизм присвоения прибавочного продукта?

– Почему рабовладельческая формация не была универсальным этапом развития для всех обществ? Приведите примеры альтернативных путей развития ранних классовых обществ.

– Сравните советскую и китайскую модели социалистического строительства. В чём состоят принципиальные различия между административно-командной экономикой СССР и «социализмом с китайской спецификой»?

– Что такое платформенный капитализм и как он трансформирует характер труда? Приведите примеры из российской практики.

– Какие новые формы социального неравенства возникают в современном обществе? Какие социальные группы оказываются в наиболее уязвимом положении в эпоху цифрового развития?

– Какие перспективы и угрозы создаёт развитие биотехнологий и искусственного интеллекта с точки зрения социальной стратификации? Может ли технологический прогресс привести к формированию биологически различающихся классов?

ГЛАВА 6. ИДЕОЛОГИЯ И ФИЛОСОФСКИЕ ОСНОВЫ СОВРЕМЕННОЙ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ: МЕТАУРОВЕНЬ ЭКОНОМИЧЕСКОГО АНАЛИЗА

Современная политическая экономия не ограничивается анализом производственных отношений, институциональных структур или поведения экономических агентов. Для полного понимания траекторий экономического развития необходимо обратиться к метауровню – системе ценностей, убеждений и целеполагания, которая определяет направление экономической политики и придает смысл экономическим процессам. Этот метауровень представлен идеологией как активной силой, формирующей институты, направляющей инвестиции в человеческий капитал и определяющей стратегии развития.

Идеология не является простой «надстройкой» над экономическим базисом в марксистском смысле. Современные исследования демонстрируют двустороннюю причинную связь: экономические условия порождают идеологические системы, которые, в свою очередь, активно формируют экономическую реальность через воздействие на институциональную организацию, образовательную политику и стратегии развития. Различия в идеологических системах объясняют, почему страны с сопоставимым уровнем человеческого капитала и технологического развития демонстрируют кардинально различные траектории роста и институциональные конфигурации.

В данной главе будет показано, как либеральная идеология капиталократий и этатистская идеология меритократий определяют механизмы воспроизводства элит, как идеология работает на всех уровнях экономического анализа, и как каждое поколение моделей роста отражает доминирующие идеологические приоритеты своей эпохи.

6.1. Концептуализация идеологии в политической экономии

Идеология представляет собой систематизированную совокупность ценностей, убеждений и представлений о желаемом устройстве общества и экономики, которая определяет цели развития и легитимирует определенные институциональные практики. В отличие от культуры, представляющей собой более широкую совокупность норм, традиций и практик, идеология является более артикулированной и рефлексивной системой, содержащей явные программные установки, относительно экономической организации общества.

Первые систематические исследования идеологии в экономическом контексте связаны с работами Карла Маркса и Фридриха Энгельса. В «Немецкой идеологии» (1845—1846) Маркс рассматривал идеологию как систему представлений господствующего класса, которая легитимирует существующие производственные отношения и маскирует реальные механизмы эксплуатации. Однако марксистский подход к идеологии как исключительно «ложному сознанию», детерминированному экономическим базисом, оказался слишком редукционистским для объяснения сложной взаимосвязи между идеями и экономическими структурами.

Карл Мангейм в работе «Идеология и утопия» (1929) предложил более сложную концепцию, различая партикулярную и тотальную идеологию. Мангейм показал, что идеологические системы не сводятся к классовым интересам, но отражают социальное положение различных групп и формируют их видение социальной реальности. Важным вкладом Мангейма стало признание того, что все социальные группы, включая интеллектуалов, обладают идеологически обусловленным мышлением.

Современная экономическая наука признает эндогенность идеологии – взаимную причинность между экономическими условиями и идеологическими системами. Дарон Аджемоглу, Саймон Джонсон и Джеймс Робинсон в серии работ 2000-х годов продемонстрировали, как идеологические представления о роли государства и рынка формируются под влиянием исторического опыта и, в свою очередь, определяют институциональный выбор обществ (Acemoglu, Johnson, Robinson, 2005). Дэни Родрик в работе «Парадокс глобализации» (2011) показал, как идеологические установки относительно открытости экономики влияют на выбор между глобальной интеграцией и национальным суверенитетом.

Советская экономическая мысль также внесла вклад в понимание идеологии. Николай Бухарин в «Экономике переходного периода» (1920) анализировал роль идеологии в мобилизации ресурсов для индустриализации. Евгений Варга в своих работах 1950—1960-х годов исследовал идеологические основания капиталистической и социалистической систем, показывая их влияние на экономическую политику.

Принципиально важным является различие между идеологией, культурой и институтами. Культура представляет собой совокупность неформальных норм, традиций, обычаев и верований, передаваемых из поколения в поколение и формирующих повседневное поведение людей. Культурные нормы часто являются неосознанными и принимаются как само собой разумеющееся. Идеология, напротив, представляет собой артикулированную систему взглядов, содержащую явную программу действий и сознательно транслируемую через образование, СМИ и политический дискурс. Институты – это формальные и неформальные правила, структурирующие взаимодействия между людьми.

Идеология воздействует на экономическое развитие через несколько ключевых механизмов. Во-первых, она определяет выбор институциональных форм, легитимируя определенные механизмы координации экономической деятельности – рыночные или плановые, централизованные или децентрализованные. Во-вторых, идеология формирует приоритеты инвестиций в человеческий капитал, определяя, кого обучать (элитаризм против эгалитаризма), чему обучать (профессиональные навыки, критическое мышление или конформизм) и для чего обучать (индивидуальная мобильность или служение коллективным целям).

В-третьих, идеология функционирует как «невидимая рука», направляющая развитие человеческого капитала. Если Адам Смит описывал невидимую руку рынка как механизм координации индивидуальных эгоистических интересов для достижения общественного блага, то идеология действует как метакоординатор, определяющий сами цели, к которым должна стремиться экономика. Идеология отвечает на фундаментальный вопрос: развитие ради чего? Экономический рост ради максимизации индивидуального потребления, ради национального могущества, ради социальной справедливости или ради экологической устойчивости?