Прикладная нарратология. Теория, методы и анализ социальных и политических повествований. Как истории формируют власть, идентичность и реальность

Прикладная нарратология стоит на фундаменте когнитивной: она использует её идеи, но превращает их в инструменты. Прикладной нарратолог работает с вопросами: почему человек выбирает именно эту интерпретацию; почему она удерживается годами; почему два человека видят одну ситуацию по-разному; почему изменение нарратива меняет эмоции и поведение; как сделать так, чтобы новая интерпретация стала устойчивой.

Прежде чем перейти к этому изложению, имеет смысл привести несколько исследований и открытий, объясняющих как это работает. И в целом, за последние десятилетия открытий в этой области было очень много, но приводимые нами показывают, почему прикладная нарратология такая эффективная.

Глава 2. Нейрофизиология мировоззрения

Как мы воспринимаем информацию, как представляем мир и как его воспроизводим в сознании.

Человек становится тем, во что он верит.

Уильям Джеймс

Человек живёт не в мире фактов, а в мире образов, эмоций и интерпретаций, которые его мозг собирает в цельную картину реальности. За последнее полстолетия было проведено множество исследований и открытий, которые объясняют, как и каким образом нарративы влияют на поведение человека. Мы приведем несколько самых простых и доходчивых.

Канадский психолог Аллан Паивио, работая над проблемой психологии памяти, выдвинул идею о существующей так называемой системы двойного кодирования. У человека есть две основные системы восприятия информации – визуальная и вербальная. Работая параллельно, эти системы создают самостоятельные представления об увиденном и услышанном, а поступающая через них информация на последнем этапе – уровне долговременной памяти – определяет название увиденному изображению или, наоборот, названию подбирает изображение, образ.

Но есть особенность – создаваемая и запоминаемая в сознании таким образом окружающая действительность в равной вероятности может принадлежать как к реальному миру, так и воображаемому. А вся вместе эта система представляет то, что принято называть мировоззрением. От нее зависят основные жизненные позиции, убеждения, идеалы, поведение человека. Мировоззрение придаёт деятельности человека осмысленный и целенаправленный характер и в этой представляемой ему системе человек и пытается найти свое место.

С течением времени с воспроизведением накопленной в памяти информации происходят разного рода изменения. Информация искажается, может по-разному интерпретироваться и в конечном итоге трансформироваться в нечто иное. И это важно знать, если принять два понятия. Первое понятие – мироощущение. Мироощущение выражается в настроениях, чувствах и действиях, то есть имеет эмоционально-психологическую основу. Второе понятие – миропонимание – познавательно-интеллектуальная концепция, уровень представления доктрины окружающего мира. В тот момент, когда человек визуализирует свое представление об окружающем мире, его мироощущение (эмоционально-психологическое) переходит на уровень, где становится его миропониманием (познавательно-интеллектуальная доктриной). То есть, изменяя мироощущение, воздействуя на основные каналы информации – аудиальный и зрительный, мы можем изменять миропонимание любого человека.

Еще в недавнем прошлом в формировании этой картины мира принимали участие в относительно равной мере все органы чувств. Но, мир изменился. Основные каналы информации сегодня – зрение и слух. А иногда только зрение или только слух. Получаемая через них информация может относиться как к прошлому, так и к будущему. Между получаемой информацией и временем её событийной актуальности возник разрыв. Сидя у экранов или слушая радио люди не в состоянии реально оценить перспективы, глубину, детальность описываемого или показываемого сюжета. Человек видит мир, основанный на допускаемом ему восприятии или представленной ему информации. В этом и особенность сегодняшнего процесса мироощущения, влияющего на миропонимание миллионов людей.

Картина мира строится на директивной основе. В мозгу человека сегодня оцифрованные и отредактированные картины. Опасность в том, что в реальном времени проверить их достоверность подчас невозможно и, по большому счету, мозгу нет дела до всех этих ограничений, созданных цивилизацией и верификаций. Чтобы сохранить актуальность и беспокоясь исключительно о своей безопасности, мозг довольствуется тем, что человек видит и слышит прямо сейчас.

Следующее исследование касается способности убеждать людей. Как так, что не всегда логичная эмоция становится более веским аргументом доверия и убедительности, чем логика в причинно-следственных объяснениях? В чем дело, как это происходит? Всё дело в гормонах.

Наряду с половыми гормонами окситоцин является одним из главных гормонов, регулирующих социальную жизнь. Он способствует поддержанию и укреплению связей, помогает людям почувствовать Если окситоцин закапать в нос, люди начинают лучше понимать настроение окружающих, становятся крайне восприимчивыми к сигналам и стимулам для установления хороших отношений с ними, становятся более доверчивыми. Участники эксперимента чаще находили показываемых им людей заслуживающими доверия настолько, что готовы были делиться с ними личной информацией.

Окситоцин также вырабатывается, когда люди ощущают заботу и доверие, что мотивирует взаимодействие и укрепляет способность к эмпатии. Если надо кого-то в чем-то убедить, то достаточно вызвать у него сочувствие, и моделируя это эмоциональное воздействие, можно мотивировать людей совершать определённые поступки.

Учёный Пол Зак изучал способы, как без использования медикаментов «взломать» систему выработки гормона окситоцина, чтобы заставить людей совершать определённые совместные действия. Он провел простой эксперимент: на благотворительном мероприятии, целью которого было собрать пожертвования, двум группам участников демонстрировали два разных видеоролика. Первый ролик – кадры, составляющие формализованное повествование, факты, сообщения. Во втором ролике те же факты и образы были собраны в форму драматического повествования и сопровождались эмоциональным текстом. После просмотра второго ролика аудитория жертвовала намного больше денег, при том, что информация в обоих роликов была идентична. То есть можно направлять людей совершать определённые, даже нерациональные поступки, если моделировать их эмоции.

Таким образом, если для внимания нужна эмоция, то, для того чтобы поверить – сопереживание. К распространенному афоризму «Никому верить нельзя» можно прибавить комментарий «и себе тоже».

С внедрением функциональной МРТ исследования мозговой деятельности перешли на совершенно новый уровень. Нейробиолог из Принстонского университета Ури Хассон измерял мозговую активность женщины с помощью такого фМРТ. Измерения производились в то время, когда исследуемая женщина рассказывала волновавшую её личную историю ещё пяти людям. Было обнаружено, что и у этих испытуемых активизировались те же области мозга и реагировали таким же образом и в те же самые моменты, что и у самой рассказчицы. На основании этого Ури Хассон сделал вывод, что, когда люди вспоминают что-то, мечтают или их озаряют идеи, в мозгу начинают работать специфические нейронные паттерны. И для мозга в этом смысле нет различия – происходило ли это с самим человеком, он это где-то прочитал или ему об этом рассказали.

Очень часто в своем поведении люди поступают так, как им рассказали об этом, принимая опыт рассказчика за свой. Когда группе испытуемых без специального военного опыта предлагают обезвредить имитатор взрывного устройства, то все ищут синий и красный провод, потому что они сотни раз видели это в кино. Увидев в ночном небе перемещающийся светящийся овальный объект, большинство думает об инопланетянах, потому что это единственное, что им рассказывали о перемещающихся светящихся овальных объектах в небе. Понимая, как мозг создаёт мировоззрение, мы впервые получаем возможность не только управлять вниманием других, но и возвращать себе власть над собственными историями.

Глава 3. Энергетическая концепция мозга

Лень и недоразумение приносят несравненно больше зла на свете, чем злоба и коварство.

Иоганн Вольфганг фон Гёте

Что действительно имеет значение, так это то, что происходит в нас, а не с нами.

Человек редко осознаёт, что большая часть его жизни управляется не решениями, а экономией. Не экономией денег, а экономией энергии. Мозг устроен так, что его главная задача не в том, чтобы искать истину, а в том, чтобы тратить как можно меньше ресурсов, сохраняя способность выживать и ориентироваться.

Именно поэтому человек так часто живёт готовыми историями. Нарратив – это не ошибка мышления, а его энергетически выгодная форма. История позволяет мозгу не думать заново, не пересчитывать мир каждый раз, а пользоваться уже собранной моделью реальности.

Основоположник так называемой дефолт-системы мозга Маркус Райхл объясняет, что мозг непрерывно занят тем, что выстраивает внутреннюю модель окружающего мира. Создаваемая мозгом модель как прогноз помогает ему предсказывать и подготовиться к событиям. Пока прогнозы сбываются, мозг не подключает внимание человека. Внимание – это всегда дорого и энергозатратно. Но, если случается нечто, что не соответствует прогнозу, человек непременно обращает на это внимание.

И так во всём. Человек в обычной жизни реализует существующие программы своего поведения и использует их для построения своего мировоззрения. В ситуации необходимости, мы скорее готовы корректировать существующие и принимать готовые формы и сценарии, чем создавать новые. Именно такой энергетической концепции мозг руководствуется и упорно, но незаметно следует.

Для мозга его функционирование своего рода бизнес. А бизнес – это искусство работы с ограниченным ресурсом. В случае мозга ограниченный ресурс – энергия. Для «производства» жизни энергия человеку нужна постоянно. В животном мире, да и в мире людей для решения вопроса с энергией выстраиваются свои «пищевые цепочки».

Люди, сами того не замечая, осторожно подходят к новым мыслям и более того – очень и очень рачительно относятся к своему воображению и работе мозга в целом. Человек, в определённом смысле, бережет его, но своеобразно. Например, больше использует так называемую житейскую мудрость или привычки, порожденные опытом прошлого или поучениями старшего поколения.

Или, например, человек порой искренне говорит, что ему лень, что он удовлетворен и приводит множество всякого рода объяснений и аргументов сложности проблемы. Представляющиеся человеку сложности – это уже само по себе лучшее оправдание его бездействия. Люди не готовы платить за изменения, но они не могут себе в этом признаться. Потому что даже не они не хотят изменений, а их мозг этого не хочет. Это может показаться невероятным, но зрительные центры мозга потребляют такое колоссальное количество энергии, что это даже трудно вообразить.

В зависимости от готовности размышлять и действовать и в порядке уменьшения этой готовности, людей условно можно разделить на три группы: те, кто активно управляют происходящим, те, кто наблюдают и понимают происходящее и те, кто удивляются происходящему. То есть если встречаешь человека, постоянно удивляющегося происходящему, то с уверенностью можно предположить, что он не готов что-то менять даже в том, что его удивляет. Терпеливое наблюдение требует больше энергии, а созидание и управление – это верх энергетического расточительства. Но именно это энергетическое расточительство и есть условие и источник для развития человека.

Развитие начинается там, где вы решаетесь на энергетически невыгодный шаг – думать, сомневаться, пересобирать смысл. Именно в этом месте нарратив перестаёт быть автоматической программой и становится инструментом выбора. С этого момента и начинается прикладная нарратология.

Глава 4. Прикладная нарратология: как появилась практика работы со смыслами и что она делает возможным

Человек понимает себя только через рассказ, который он рассказывает о себе.

Поль Рикёр

Прикладная нарратология возникла в тот момент, когда стало ясно: понимание истории не освобождает, если человек продолжает в ней жить. Нужно было не только видеть и объяснять нарратив, но и научиться с ним работать – менять его, пересобирать, делать пригодным для жизни.

Эта глава посвящена тому, как возникла прикладная нарратология, чем она отличается от двух других подходов и почему она становится одной из ключевых дисциплин XXI века.

История развития и становления прикладной нарратологии: от анализа к действию

Прикладная нарратология – самая молодая и самая динамичная ветвь нарративных дисциплин. Она работает не с текстами и не только с восприятием, а с жизненными историями, которые формируют поведение, решения, отношения и идентичность.

Это дисциплина, которая говорит: если жизнь – это история, значит её можно пересобрать, трансформировать. Если история создаёт решения, значит можно изменить решения, изменив историю. Если человек чувствует себя увязшим в какой-либо ситуации, значит увязла не жизнь, а сюжет.

Чтобы понять силу прикладной нарратологии, надо пройти путь от философских корней до современных методов. Её история – это не линия, а соединение трёх мощных потоков, которые долго существовали отдельно: философского, психологического и культурно-лингвистического. И только в конце XX века они соединились, дав рождение подходу, который сейчас используют лидеры, психологи, коучи, менеджеры, педагоги, общественные стратеги и люди, желающие перестроить собственную жизнь.

Философские корни прикладной нарратологии (1940—1970-е)

Когда западная мысль впервые увидела, что человек живёт в историях, философы середины XX века начали задавать новый тип вопросов: «Что такое „я“»? Действительно ли оно фиксировано или оно создаётся через рассказ? Может ли человек измениться, изменив историю о себе? Что происходит, если человек теряет свой сюжет?

Эти вопросы были радикальны для эпохи, где человека ещё понимали через сущности («характер», «природа», «темперамент»). Появились фигуры, без которых не было бы прикладной нарратологии.

Поль Рикёр заложил фундамент будущей дисциплины. Он утверждал: «Человек понимает себя только через историю, а идентичность – это процесс постоянного пересказывания». То есть «я» не статично, не закреплено, не дано раз и навсегда, и меняется вместе с интерпретацией опыта. Это и есть корень прикладного подхода: если идентичность – история, её можно реконструировать.

Для Жан-Поль Сартра свобода есть необходимость писать собственный сюжет. Он говорил совсем иначе: «Человек „обречён быть свободным“, а свобода – это обязанность создавать свою историю, даже если она пугает». В его философии нет готового сюжета. Есть выбор. А выбор – это точка, где создаётся история. Эта мысль станет основой прикладной нарратологии: человек не должен ждать разрешения на новую историю. Он должен решиться на неё.

Альберт Камю: абсурд как разрыв между потребностью в истории и отсутствием смысла. Камю описывает состояние, которое в прикладной нарратологии называется «нарративный коллапс». Когда история больше не объясняет жизнь, существующий сюжет перестаёт работать, человек чувствует потерю смысла, прошлый план развития рушится; а новый ещё не создан. Камю писал об этом через метафору о Сизифе. Сегодня прикладная нарратология работает как раз с такими состояниями, когда старый сюжет исчерпан.

Психотерапевтические истоки (1950—1980-е)

Психотерапевты долго думали, что клиент приходит к ним с чувствами или поведением. Но к 1970-м стало очевидно: клиент приходит с историей, которая делает эти чувства и поведение неизбежными. Например: «со мной так всегда»; «я виноват, потому что…»; «если я буду говорить – меня отвергнут»; «я сильный, поэтому не имею права плакать»; «я должна спасать других». Эти истории сильнее фактов. И практически всегда – глубже боли.

Вирджиния Сатир: семья как фабрика историй. Сатир видела, что люди живут не в одиночку. Они живут в «семейных нарративах», которые передаются как программы: «у нас не принято жаловаться»; «мы должны быть стойкими»; «любовь надо заслужить»; «все мужчины в нашем роду такие»; «наши женщины всегда терпят»; «успех вызывает зависть – лучше не высовываться».

Эти линии становились жизненными сценариями, которые человек потом принимал как собственные. Сатир впервые высказала предположение: «чтобы изменить жизнь, нужно изменить историю семьи внутри себя». Эта мысль потом перейдёт в прикладную нарратологию.

Роджерс и гуманистическая традиция: история как способ услышать себя. Роджерс показал, что человек меняется, когда он впервые рассказывает «историю, в которой разрешено быть собой». Не быть правильным. Не быть удобным. Не быть защищяющимся. А быть честным.

Это момент, когда старая история впервые дает трещину. И прикладная нарратология позже будет использовать этот эффект: новая история начинается там, где человек впервые говорит правду.

Морено и психодрама: история, вынесенная на сцену. Морено сделал гениальную вещь: он позволил человеку «разыграть свою историю». Когда человек видит свою историю со стороны, он понимает, что она создана, и что её можно изменить. Это первый прототип будущего метода: история – не судьба, а конструкция.

Лингвистика и культурология (1950—1980-е)

Пока психотерапевты работали с личными историями, культурологи изучали большие коллективные сюжеты: мифы, идеологии, символы, ритуалы, политические нарративы, массовую культуру. И делали важные открытия: Барт в «Мифологиях» показал, что реклама и политика – это истории, которые создают эмоциональную правду. Фуко разобрал дискурсы – «истории власти», в которых человек живёт, даже не замечая этого. Леви-Стросс показал, что мифы – это универсальные когнитивные структуры.

Все они подводили к одной идее: история – это не личное, а социальное явление. И если у общества есть история, значит её можно менять. На этой мысли позже вырастет прикладная социальная нарратология.

Прикладная нарратология появилась не как новая теория, а как ответ на человеческую необходимость – необходимость выйти из истории, которая больше не работает.

Она стала возможной в тот момент, когда философия дала язык идентичности, психотерапия – доступ к личному опыту, а культурология – понимание силы коллективных сюжетов.

Нарратология перестала быть описанием. Она стала практикой. Именно с этого момента начинается разговор не о том, что такое нарратив, а о том, как с ним жить и что с ним делать.

Глава 5. Сегодняшний день прикладной нарратологии

Люди не сопротивляются изменениям – они сопротивляются историям, в которых им больше не место.

Отто Шармер

В XXI веке стало очевидно: изменения больше не начинаются с инструкций, стратегий и навыков. Специалисты по организационным изменениям столкнулись с одной и той же проблемой: классические инструменты не могли объяснить, почему люди годами остаются в одном и том же сюжете, даже когда обстоятельства и факты давно изменились. Но это в первую очередь касалось бизнеса.

Например: сотрудник считает себя «недостаточно компетентным», хотя объективно успешен. Руководитель уверен, что должен «контролировать всё», хотя это давно не работает; Человек в личной жизни повторяет один и тот же сценарий, хотя отношения меняются. Организация держится за устаревший образ себя, который мешает идти вперёд.

Именно поэтому прикладная нарратология перестала быть узкоспециализированным подходом и стала практикой, без которой невозможно работать с развитием, лидерством и общественными процессами. Специалисты начали понимать: проблема не в знаниях и не в навыках, а в истории, которую человек или система рассказывает о себе. Так появилась идея работать не только с поведением, но и с тем, что предшествует поведению – с нарративом.

Таким образом, в конце XX – начале XXI века прикладная нарратология перестаёт быть набором идей и превращается в дисциплину, которую используют: педагоги, маркетологи, политики, коучи, лидеры, HR—специалисты, психологи, социальные проектировщики.

Влияние нарративной психотерапии, переход к новой дисциплине

Когда вопрос «почему история работает» превращается в «как её переписать», появляется критический момент: структуралисты объяснили, как устроены тексты, когнитивисты объяснили, как мозг создаёт истории, психотерапевты объяснили, как история влияет на чувства. Но никто не объяснил главного: «Как целенаправленно создавать новую историю, которой можно жить дальше?»

И вот здесь происходит революция. Нарративная терапия Уайта и Эпстона (1980—1990-е). Первый формальный метод переписывания истории. Майкл Уайт и Дэвид Эпстон сказали фразу, которая перевернула всё: «Проблема – не человек. Проблема – в истории, которая управляет человеком». И предложили метод: вынести проблему из себя, дать ей имя, увидеть, что она делает, собрать альтернативные истории, начать жить новой версией.

Это было действительно революцией. Задачи, которые решает это направление: снизить влияние разрушительных историй и заменить их экологичными, стабилизировать эмоциональное поле, дать язык для собственной идентичности, вернуть ощущение авторства своей жизни. Это самый гуманистичный из всех подходов, работающий с тем, что страшно озвучить. Терапия впервые стала видеть в личности «автора», а не только пациента.

Но были ключевое ограничение: нарративная терапия работает с болью, а не с развитием, лидерством или стратегией жизни. Тем не менее именно здесь начинается «прикладное понимание истории». Но прикладная нарратология пошла дальше, в коучинг, где она стала применяться как стратегия личного роста. Современный мир предполагает не «стандартную биографию», а «проект собственной жизни». И в коучинге нарратив стал полноценным инструментом выбора роли; определения будущей версии себя, создания сценария развития, формирования направленного поведения, перехода от хаоса к ясной линии.

И далее прикладная нарратология перенесла эти идеи за пределы терапии и коучинга – в бизнес, культуру, образование, лидерство, стратегии и общественные коммуникации.

Лидеры и корпорации – нарратив как инструмент влияния и трансформации

Компании и корпорации поняли важное: люди мотивируются не зарплатой, а смыслом. Команду удерживает не KPI, а общий сюжет, изменения проходят не через инструкции, а через историю, объясняющую, зачем это нужно. Компании создают нарративы миссии, нарративы перемен, нарративы культуры, нарративы лидерства, нарративы командных ролей. Нарратив стал «топливом» корпоративной идентичности.

В этом направлении прикладная нарратология стала инструментом стратегических коммуникаций, управления изменениями, построения культуры, разрешения конфликтов, формирование команды. А лидер без ясного нарратива – это руководитель, вокруг которого нет направления.

В организациях специалисты увидели те же механизмы: каждая компания живёт внутри истории о себе. Эта история отвечает на вопросы: кто мы как команда; что для нас важно; чего мы избегаем; как объясняем свои успехи и неудачи; на какие цели претендуем.

Если корпоративный нарратив устарел – организации пробуксовывают в развитии, даже если стратегии выстроены правильно. Если нарратив обновлён – изменения проходят легче и быстрее.

Лидер, который владеет нарративной технологией, влияет не только на действия людей, но и на смысл, в котором эти действия совершаются.

Прикладная нарратология в образовании – обучение через смысл и сюжет

Современная педагогика перешла от передачи информации к созданию образовательных историй, траекторий развития, игровых сценариев обучения, проектных циклов, «путешествий ученика». Потому что запоминается «история», а не «данные». Если курс или урок – это сюжет, мозг сам выстраивает причинность и мотивацию. Ученик получает не информацию, а сценарий, по которому он движется. Это резко повышает мотивацию и понимание.

Медиа и цифровая идентичность – история как самопрезентация и инструмент влияния

По сути, социальные сети уже сделали каждого человека редактором, режиссёром, автором, и героем собственной истории. Это усилило нарративность цифрового мира, где сторис – микросюжеты, блог – долговременная история, пост – заявка на интерпретацию, аватар – символическая версия «я», комментарий – часть речевого сюжета, а любые лайки – социальная поддержка истории. Прикладная нарратология в этом направлении изучает, как формируются цифровые версии личности, как история влияет на самооценку, как алгоритмы усиливают определённые сюжеты, как цифровые травмы создаются через интерпретации, как социальный образ начинает управлять реальным.