Тишина громче крика. Книга 2. Дорога на север

Ярослав Комиссаров

Тишина громче крика. Книга 2. Дорога на север

Глава 1. Рана.

Алексей вёл катер по середине реки. Вода была чёрной, как смола, и отражала небо, затянутое тучами. Мотор «Калины» не просто гудел — он вгрызался в тишину, как ржавый нож в натянутую кожу. Вибрация передавалась через штурвал прямо в кости, отдаваясь в зубах. Ему казалось, что этот звук слышно за километры, что он — маяк.

Он не слышал ничего вокруг. Ни тихого плача Лизы, ни всхлипов Кати — только собственные мысли, которые ходили по кругу, как собака, которую привязали и забыли. На корме Оля возилась с Игорем. Лёша не оборачивался — боялся увидеть то, после чего уже нельзя будет делать вид, что всё образуется. Но запах он чувствовал отчётливо. Сладковатый, медный дух старой крови и тошнотворная вонь гниющей плоти от бинтов на руке друга. Игорь горел. Жар от его тела иссушал воздух в тесной рубке, делая его густым и липким.

Татьяна сидела на носу, обхватив колени руками. Её глаза были пустыми, уставленными в воду. Она не плакала. Она просто смотрела, как река уносит прочь всё, что было раньше.

За кормой остался город, превратившись в серое пятно. Впереди темнела вода, уходящая в Рыбинское водохранилище. Лёша не хотел соваться туда ночью. Места он не знал, а Игорь с простреленной рукой — не штурман.

— Оля! — позвал он, не оборачиваясь. — Подойди.

Она подошла, встала рядом. Лёша мельком глянул на её руки — пальцы в крови, запёкшейся под ногтями.

— Как он?

— Держится пока, — голос сел, будто она час кричала, хотя она молчала всю дорогу. — Температура высоченная, дали жаропонижающее, но это как мёртвому припарки. Ему нужен врач. Настоящий.

— Знаю.

Он смотрел на воду. Берега сжимались, впереди виднелся остров.

— Нужно вставать на ночь, — сказал Лёша. — Дальше не пойдём.

Оля молча кивнула.

Подошла Катя. Лицо серое, глаза сухие и какие-то дикие.

— Лёша, скажи прямо. Что делать? Я не хочу его терять.

Она прижалась к нему, и Лёша почувствовал, как она дрожит. Мелко, часто, будто озноб бьёт.

— Будем искать место, — ответил он. Ладонь нащупала лопатки — острые, как у подростка, хотя Катя всегда была плотной. — Если Игорь переживёт эту ночь, всё будет хорошо.

Врал он или нет, Лёша и сам не знал.

Катер сбавил ход. Проплывали посёлки — чёрные, без единого огонька, словно вымершие муравейники. Лёша уже хотел причаливать, когда с носа катера позвала Лиза.

— Пап! Папа, смотри!

Она стояла у бортика, прижимая к глазам бинокль. Пальцы дрожали. Лёша подошёл, положил руку на плечо дочери. Худенькое, напряжённое.

— Что там, стрекоза?

— Там свет! — Лиза ткнула пальцем в темноту. — Вон там, далеко, я видела!

Лёша взял бинокль. Сначала ничего, только чернота и ветки. Потом поймал: слабый, желтоватый огонёк, дрожащий среди деревьев. Живой, трепетный огонь.

— Лампа, — сказал он тихо.

— Значит, там люди, — сказала Оля.

— Что будем делать? — Оля сжала его руку так, что побелели костяшки.

— Надо проверить. Нам всё равно останавливаться.

Катя шагнула вперёд, встала между ним и бортом.

— Не надо, — голос сорвался на шёпот. — Давай просто проплывём. Найдём другое место. Я не хочу снова наткнуться на такого, как этот участковый.

— А если там помогут? — Лёша посмотрел на Катю. — Если это шанс? Я хотя бы проверю.

Голос дрогнул. Катя молчала.

Лёша заглушил мотор. Тишина ударила по ушам, заставляя сердце пропустить удар. Катер по инерции скользнул к берегу, шурша днищем по гальке. Звук показался грохотом обвала.

— Сидите тихо, — одними губами произнёс он. — Ни звука.

Алексей спустился в воду. Весенняя вода обожгла холодом, отрезав дыхание, полезла под штаны, сжала икры ледяными пальцами. Холод на секунду отрезвил, сбил навязчивый звон в ушах. Он прижал к груди арбалет. Нож от воды потяжелел, оттягивал ремень.

Свет горел метрах в двадцати от берега, освещал крыльцо и часть стены. Дом стоял одиноко, с трёх сторон облепленный лесом. Со стороны реки висели сети — рыбацкие, с поплавками из пенопласта. Забор из жердей и веток — от зверя, не от людей.

Лёша выбрался на берег, присел в кустах и замер.

Тишина. Такая, что уши закладывает. Только вода за спиной плещет и где-то далеко треснула ветка. Или показалось?

Ни ночных птиц, ни ветра. Только далёкий плеск воды и собственное сердцебиение в ушах.

Лёша ждал. Минута, две, пять. Свет горел ровно, не мигая. Никто не выходил, никто не двигался за окнами. В доме будто никого не было.

Он уже собрался встать, когда ветер потянул со стороны дома и принёс запах. Рыба. И ещё что-то сладковато-приторное, отчего желудок неприятно сжался. Лёша не мог понять, что это, но пальцы сами сжались на рукоятке ножа, спина покрылась холодным потом.

Он выждал ещё. Ничего.

Ладно.

Лёша поднялся и, стараясь не наступать на сухие ветки, двинулся к крыльцу. Под ногами хлюпало, мокрая одежда липла к телу, с волос на лицо стекала вода. Он вытер глаза рукавом и поставил ногу на первую ступеньку. Дерево скрипнуло.

— Можешь убрать нож.

Голос из-за двери. Хриплый, низкий, спокойный.

Лёша замер. Кровь отхлынула от лица. Сердце ухнуло вниз и забилось часто-часто, отдавая пульсом в кончиках пальцев, сжимающих нож. Он попробовал сглотнуть — в горле пересохло, язык прилип к нёбу.

— Я тут один, — продолжал голос. — Если с миром — заходи, поговорим. Если нет — уходи. У меня ружьё, и оно смотрит на дверь.

Лёша стоял, не в силах пошевелиться.

— Я... — Голос сорвался. Лёша откашлялся. — Я с миром.

Он убрал нож в чехол, толкнул дверь.

В лицо ударило тепло. Пахло печкой, ухой и табаком — терпко, по-домашнему, до рези в глазах. Лёша шагнул через порог и замер, не закрывая дверь.

Комната была одна. Печь в углу, стол посередине, занавешенное окно, на стене — старые часы с облупившейся краской. Под ними, на гвозде, висело ружьё. Второе.

Дед сидел за столом. В руках у него была двустволка, направленная чуть вниз, но Лёша видел: дёрнись он — ствол поднимется раньше, чем он сделает шаг. Дед смотрел спокойно. Глаза светлые, выцветшие, но цепкие. Слишком ясные для этого мира. Изо рта, спрятанного за густыми усами, торчала трубка, над ней лениво вился дымок.

— Осмотрелся? — Дед усмехнулся одними глазами. — Садись давай, пока ноги не устали.

Лёша выдохнул, прошёл к столу и сел на табурет. Тот жалобно скрипнул.

— Тихон Владимирович, — старик выпустил дым и переложил трубку в руку. Ружьё поставил к ноге, прикладом в пол.

— Алексей.

— Я видел вас с берега, Лёша. — Тихон прищурился. — Ты с бабами и двумя девчонками. Где они?

Лёша молчал, глядя старику в глаза. Тот выдержал взгляд.

— Ты же не думаешь, что я собираюсь вам навредить? — В голосе усмешка. — Если б хотел — ты бы до крыльца не дошёл. Я вас за полчаса услышал. Мотор в этой тишине — как гром средь бела дня.

Лёша кивнул.

— Они на катере. У меня друг раненый. Ему помощь нужна.

— Рана? — переспросил Тихон. — Какая? Укус? Царапина? Или пуля?

Алексей замялся на секунду.

— Пуля, — ответил он.

Тихон кивнул, поднимаясь. Движение было плавным, змеиным. Ни скрипа костей, ни кряхтения. Он встал, и Лёша вдруг понял, что не знает, сколько ему на самом деле лет.

— Пулю я вытащу, — сказал старик. — А вот если зараза... — он не договорил. — Пошли за твоим другом.

Игоря занесли в дом вчетвером. Лёша, Тихон и женщины — тащили на руках. Татьяна приглядывала за девочками. Игорь был горячий, потный и тяжёлый, как мешок с мокрым песком. Голова моталась, с губ срывался тихий стон.

Тихон кивнул на стол у противоположной стены.

— Кладите сюда. Осторожно.

Когда Игоря уложили, Тихон склонился над ним, отодрал присохшую к ране рубашку. Лёша увидел: отверстие небольшое, аккуратное, но вокруг — чернота, расползающаяся под кожей.

— Давно? — спросил Тихон, не оборачиваясь.

— С утра.

— Давно, — повторил старик. И добавил, уже громче: — Оля, мне помощь нужна. В углу бутылка. Самогон, семьдесят градусов. Налей в миску и тащи сюда. И чайник поставь. Катя, Таня, займитесь девочками. Не давай им смотреть.

Он перевёл взгляд на Алексея.

— Лёша. Будешь держать Игоря.

— А вы точно справитесь? — голос прозвучал жалко.

— Не попробуем — не узнаем, — пожал плечами Тихон. — И давай на «ты».

Оля метнулась выполнять. Тихон открыл старую кожаную сумку из угла — Лёша увидел ржавый нож для разделки рыбы, толстую иглу, грубые нитки. И кусачки.

— Ветеринаром был, — сказал Тихон. — Лошадей лечил, коров. Бывало, и на сердце оперировал. Лошади, правда. Но тут анатомия похожая.

Он плеснул в кружку самогона, сделал глоток и протянул Лёше.

— Я не пью.

— Это не тебе. Ему.

Лёша взял кружку, приподнял голову Игоря. Глаза друга закатились, веки дрожали. Игорь был тяжёлым, вялым.

— Давай, Игорь. Давай, родной. Выпей.

Он поднёс кружку к губам. Игорь не открывал рот, и Лёша разжал ему челюсть пальцами — жёстко, до хруста. Влил самогон. Обжигающая жидкость хлынула в горло. Игорь дёрнулся, закашлялся, но не открыл глаза.

— Хватит, — сказал Тихон. — Дальше я сам. Держите его крепко. Очнётся — будет кричать.

Оля вцепилась в ноги Игоря. Алексей встал у изголовья, прижимая за плечи друга к столу.

Тихон не стал тратить время. Плеснул самогоном прямо на рваную рану.

Игорь взвыл. Это был не человеческий крик, а звериный вопль боли. Тело выгнулось дугой, мышцы напряглись так, что казалось, кости треснут.

— Держи! — рявкнул Тихон, не меняясь в лице.

Он работал быстро, жёстко. Разрез был грубым. Тихон шарил пальцами в мясе, выискивая пулю. Звук чавканья и хруста смешивался с тяжёлым дыханием и всхлипами женщин. Пахло кровью, самогоном и рыбой. Медный, тошнотворный запах свежей крови смешался с въевшимся в дерево духом тины. У Лёши свело желудок.

Алексей смотрел на лицо старика. Тихон не морщился. Работал как мясник на бойне — эффективно и без эмоций. В глазах только сосредоточенность.

Лиза сидела на кровати в углу, но Лёша видел краем глаза: она смотрит. Не отрываясь, смотрит, как старик копается в руке Игоря, как алая кровь заливает стол, как Тихон вытаскивает что-то щипцами и кидает в миску с металлическим звоном.

— Вот она, — пробормотал он, выковыривая что-то грязное, окровавленное. — Кусок грязи и ржавчины. Хорошо, что артерия не задета, иначе умер бы уже.

Игорь тихо скулил, и его била мелкая дрожь. Лёша чувствовал, как тело друга ходуном ходит под ладонями.

— Готово, — сказал Тихон.

Лёша открыл глаза. Старик зашивал рану грубыми стежками, затягивая нить так, что кожа стягивалась в уродливый бугор. Быстро, крупными стежками.

— Антибиотики дам, какие есть. Обезболивающее. — Этого мало. Нужны нормальные лекарства, иначе заражение.

Катя шагнула вперёд. Лицо белое, глаза провалились.

— Он... он выживет?

— От потери крови — должен, — Тихон набивал трубку, глядя куда-то в сторону. — А от заражения — как повезёт. Теперь от вас зависит. Эту ночь продержится.

Катя всхлипнула, прижала ладони к лицу.

— Спасибо, — сказал Лёша. — Спасибо вам.

Тихон подошёл к печи, чиркнул спичкой, раскурил трубку.

— Я рад, что хоть кому-то помог, — сказал он сквозь дым. — В этом мире это редкость. Обычно мы только забираем.

Была уже глубокая ночь. Оля, Катя, Татьяна и девочки спали на широкой кровати в углу, сбившись в кучу. Игорь лежал на столе, дышал ровно, жар отпустил. Лёша сидел напротив старика и смотрел, как тот курит.

— Откуда свет? — спросил Лёша, кивнув на лампу.

— Аккумулятор. На берегу панели стоят, солнечные. Днём заряжают, ночью пользуюсь.

Лёша кивнул.

— А почему ты здесь? — спросил он. — Один.

Тихон долго молчал, глядя на дым.

— Когда всё началось, я в городе был. Жена и сын с семьёй — в отпуске, в санатории на юге. Сначала связь была, они в аэропорт ехали. А потом... — Он замолчал, сглотнул. Кадык дёрнулся под седой щетиной. — Потом всё.

Он докурил, выбил трубку о край стола.

— Я не знаю, что с ними. Не смог помочь. — Он поднял глаза на Лёшу. — Так пусть хоть вам помогу. А здесь я потому, что это наша дача. Если они живы, придут сюда.

Он отвернулся к окну. За стеклом была чернота, и только свет лампы дрожал на стекле жёлтым пятном.

Лёша молчал. Если Игорь умрёт и обратится, этот старик, который так ждёт свою семью, убьёт их всех.

— Ладно, — сказал Тихон, поднимаясь. — Ты ложись у печки, там тепло. Я в кресле. Утром подумаем, где вам лекарства искать.

Лёша кивнул. Лёг на пол, подстелив куртку. Спать не хотелось, но тело ломило. Он слушал дыхание Игоря — хриплое, прерывистое. Слушал, как за стеной шумит лес. И слушал, как в кресле, в метре от него, ровно и тяжело дышит старик.

Больше всего Алексея пугало не это.

Тихон не спросил, куда они плывут. Не спросил, есть ли у них оружие. Не спросил, почему они так напуганы.

И этот свет на крыльце... Лёша вдруг понял, что это не маяк надежды. Это приманка.

Алексей закрыл глаза.

Глава 2. Больница.

Утро встретило их серым небом и тишиной, которая успела стать привычной. Лёша сидел у печки, прислонившись спиной к тёплой стене, и смотрел на Игоря. Друг лежал на столе, дышал тяжело, с хрипом. Лицо серое, губы обветренные, потные волосы прилипли ко лбу.

Оля спала на кровати, обняв Лизу и Машу. Девочки прижимались к ней с двух сторон, как котята. Лизе четыре, Маше семь — они ещё не понимали до конца, что происходит, но уже научились не шуметь и не задавать лишних вопросов.

Катя сидела рядом с Игорем, положив голову на его здоровую руку. Она не спала — просто сидела с открытыми глазами и смотрела в одну точку.

Татьяна устроилась на полу, в углу у двери, подтянув колени к груди. Она не спала. Не двигалась. Просто смотрела в пол, как будто там было написано что-то, чего не видели остальные.

Тихон возился у печки, раздувал угли. От него пахло табаком и той особенной чистотой, которая бывает у людей, привыкших жить одними, но следить за собой.

— Надо поговорить, — сказал он негромко, кивнув Лёше на дверь.

Они вышли на крыльцо. Утро было прохладным, от реки тянуло сыростью. Лампа на крыльце давно погасла — Тихон выключил её на рассвете.

— Я смотрел рану, — сказал Тихон, доставая трубку. — Плохо дело. Не чернеет, слава богу, не заражение. Но гной пошёл. Температура за сорок. Если за сутки не дать ему нормальных антибиотиков — умрёт.

Лёша молчал. Он уже знал, что последует дальше.

— Есть место, — Тихон раскурил трубку, выпустил дым. — В Рыбинске. Левый берег. Больница судорабочих. Старинный комплекс, ещё купцы строили.

— Больница? В городе?

— На окраине. На Бурлацкой улице, прямо на берегу. Там и главный корпус, и хирургия, и даже часовня. До девяностых работала, потом закрылась. — Он затянулся. — Но аптечные склады могли остаться. В таких местах всегда был запас на случай эпидемий.

Лёша насторожился:

— Откуда ты знаешь?

Тихон помолчал. Смотрел куда-то в сторону реки, будто видел там что-то, невидимое Лёше.

— Дочка моя, Света, там медсестрой работала. В последние годы, перед самым концом. Я её туда устроил через знакомых. — Он сглотнул. Кадык дёрнулся под седой щетиной. — Когда всё началось, она сказала: «Папа, мы заперлись в подвале, тут врачи, лекарства, мы продержимся». А потом связь оборвалась.

— И ты хочешь её найти.

— Хочу узнать. Жива ли. Или... — он не договорил.

Лёша посмотрел на реку. Вода была серая, спокойная.

— Когда идём?

— Сейчас. — Тихон выбил трубку. — Но пойдём вдвоём. Женщин и детей брать нельзя. Игорь — обуза. Если не вернёмся за сутки — пусть уходят. Оля справится.

Лёша кивнул.

Сборы были быстрыми. Оля молча собрала рюкзак: вода, сухари, нож, фонарик. Когда Лёша застёгивал лямки, она подошла и положила руку ему на грудь.

— Вернись, — сказала тихо.

— Вернусь.

Катя даже не подошла — сидела у Игоря и смотрела на него так, будто могла удержать взглядом.

Татьяна поднялась из своего угла. Подошла к двери, когда Лёша проходил мимо.

— Будьте осторожны, — сказала она. Голос был тихим, почти безжизненным. Но в нём было что-то настоящее.

Лёша кивнул. Не ответил.

Маша и Лиза проснулись. Лиза, младшая, подбежала к отцу:

— Папа, ты куда?

— Я скоро, стрекоза. Ты тут за мамой смотри.

— Хорошо. — Она чмокнула его в щёку и убежала к Маше.

Тихон уже ждал на крыльце.

— Пошли.

Катер шёл по Волге час с небольшим. Тихон стоял у штурвала, Лёша смотрел на берега. Город появился неожиданно — сначала отдельные дома на высоком берегу, потом больше, плотнее. Рыбинск встретил их тишиной и пустыми окнами.

Тихон свернул к правому берегу, сбавил ход. Показался мыс, заросший старыми липами, а за ними — деревянные здания. Главный корпус с надписью «Больница» под треугольным фронтоном, рядом — часовенка с крестами на резном декоре, дальше — два бревенчатых строения. В глубине участка — корпус красного кирпича.

— Хирургический, — сказал Тихон. — Аптека должна быть в главном.

Они причалили. Тишина здесь была плотной, давящей. Только ветер шумел в липах да где-то далеко хлопала выбитая створка.

Тихон повёл их тропой через заросли. Окна первого этажа заколочены, но кое-где доски выломаны — тёмные провалы зияли, как пустые глазницы. Стёкла на втором этаже выбиты, ветер шевелил тюль за рамами.

В нос ударил запах сырой древесины, плесени и ещё чего-то сладковато-тошнотворного.

— Здесь, — Тихон показал на главный корпус.

Внутри пахло старой больницей — хлорка, лекарства, и тот самый приторный запах. Коридоры пусты. На полу — разбросанные истории болезней, шприцы, перевёрнутая каталка. В углу валялась сломанная капельница.

Они прошли по коридору. Справа и слева — двери палаты, некоторые открыты, некоторые заперты. Из одной тянуло такой вонью, что Лёша зажал нос рукавом. Тихон даже не поморщился.

— Аптека на втором, — одними губами сказал он. — Лестница в конце.

Они дошли до лестницы, начали подниматься. Ступени были деревяные и каждая норовила скрипнуть. На втором этаже было светлее — окна не заколочены, солнце пробивалось сквозь грязные стёкла.

Коридор второго этажа пуст. Только какое-то тряпьё посередине да разбросанные бумаги. Лёша поднял одну — рецепты, счёт за лекарства, датированный 2019 годом.

— Сюда, — Тихон показал на дверь с табличкой «Аптека».

Дверь заперта. Тихон достал нож, попробовал поддеть замок — бесполезно.

— Ключ у заведующей, — сказал он. — Кабинет на первом. Жди здесь.

Лёша хотел возразить, но старик уже исчез в темноте лестницы.

Лёша ждал. Минута, две, пять. Тишина давила на уши. Где-то далеко капала вода. Кап. Кап. Кап.

Потом он услышал это.

Шаги. Снизу. Мерные, тяжёлые. Не Тихон — тот ступал легко.

Лёша выключил фонарь, прижался к стене. Шаги приближались. Шарк-шаг. Шарк-шаг.

Из проёма лестницы показалась фигура.

Человек в белом халате. Мужчина, лысый, с застывшим выражением ужаса на лице — рот открыт в беззвучном крике, застывшем навсегда.

От шарканья подошв по кафелю, волосы на затылке стали шевелиться.

Лёша затаил дыхание. Фигура прошла мимо, даже не повернув головы. Запах от неё шёл приторно-сладкий, трупный. Она двигалась — шарк-шаг, шарк-шаг.

Когда фигура скрылась за поворотом, Лёша выдохнул. Сердце колотилось в горле.

Тихон появился через пять минут. В руках — связка ключей.

— Видел? — спросил он.

— Видел.

— Заведующий аптекой. — Тихон кивнул в сторону, куда ушла фигура. — Застрял. Если не трогать — не опасен. — Он протянул ключи. — Пошли.

Аптека открылась со второго раза. Внутри темно, пахло пылью. Тихон быстро прошёл к шкафам, начал собирать антибиотики, обезболивающее.

— Хватит на неделю, — сказал он. — Если повезёт.

И тогда снизу донёсся звук. Скрежет. Будто металлом по стеклу.

Тихон замер.

— Это из подвала, — сказал он тихо.

— Там кто-то есть?

Тихон молчал. Лицо стало жёстче, старше. Он положил лекарства в рюкзак и направился к выходу.

— Ты куда? — Лёша схватил его за руку.

— Там может быть моя дочь.

— Что?

Тихон обернулся. В глазах — такая тоска, что Лёша отшатнулся.

— Света. Могла спрятаться в подвале. Там раньше был склад, убежище. Я должен проверить.

— Я с тобой.

— Нет. — Тихон покачал головой. — Это моё. Жди здесь. Если через час не вернусь — уходи. Лекарства у тебя.

Он ушёл.

Лёша ждал. Десять минут. Двадцать. Полчаса.

Внизу было тихо.

Он не выдержал. Вышел в коридор, спустился на первый этаж, нашёл дверь в подвал. Она была приоткрыта.

Лёша достал нож, шагнул вниз.

Подвал встретил сыростью и холодом. Стены каменные, старинной кладки, потолок низкий — приходилось пригибаться. Коридор уходил в темноту, по бокам — зарешёченные двери складских помещений. Из-за некоторых доносилось движение. Нечеловеческое.

Луч фонаря выхватывал из темноты решётки, ржавые стеллажи, ящики с надписями «Медикаменты». Воздух был спёртым, сырым — каждый вдох отдавался в груди холодом.

В конце коридора горел свет.

Лёша приблизился. Это была последняя комната, с открытой дверью. Внутри горела керосиновая лампа, стояла на полу среди разбросанных коробок.

И в свете лампы он увидел их.

Тихон стоял на коленях. Перед ним, в углу комнаты, сидела она.

Девушка. Молодая, худая, в грязном белом халате, из-под которого виднелась бирка с именем «Светлана». Волосы спутаны, лицо бледное до синевы. Но глаза... глаза были чёрными. Без белков, без зрачков — просто чернота.

Руки — неестественно длинные, тонкие, как паучьи лапы, лежали на коленях. Она не дышала.

Но она слушала.

— Света, — голос Тихона был тихим, почти спокойным. — Прости. Я искал тебя.

Девушка не отвечала. Сидела неподвижно и смотрела на отца чёрными глазами.

Тихон протянул руку, чтобы коснуться её лица.

И тогда губы её растянулись.

Медленно, неестественно широко, обнажая пасть, полную мелких острых зубов. Это не было улыбкой — просто механическое движение мёртвых мышц, гримаса, застывшая на лице.

И одновременно с этим — звук.

Не смех. Не голос. Что-то другое — сухой, скрежещущий шорох, будто кто-то водил костью по стеклу. Звук шёл не из горла — мёртвая грудь не вздымалась. Он шёл откуда-то изнутри, из сведённых судорогой мышц, из трущихся друг о друга костных пластин, которые мутация привела в движение.

Лёша понял: она не смеётся. Она имитирует. Повторяет то, что слышала при жизни, но мёртвое тело может выдавить из себя только этот скрежет.

— Света... — Тихон не отдёрнул руку.

Длинные пальцы схватили его запястье. Поднесли кисть к лицу. И снова этот звук — скрежет, сухой, как шелест костей.

— Иди, — не оборачиваясь, сказал Тихон. — Иди, Лёша. Уходи.

— Я не оставлю...

— Это моя дочь. Я обещал её найти. — Тихон посмотрел через плечо. Глаза мокрые. — Я нашёл. Иди. Спаси друга.

Девушка потянула Тихона к себе. Он не сопротивлялся.

Лёша сделал шаг назад. Потом ещё один.

Тихон посмотрел на него. Губы шевельнулись — беззвучно, одними движениями.

«Спасибо.»

Пальцы сомкнулись на его горле.

Лёша побежал.

Он вылетел из подвала, промчался по коридору, скатился по крыльцу наружу. Солнце било в глаза, трава шелестела под ногами. Он бежал, не разбирая дороги, и только когда упал на колени у воды, понял, что не может отдышаться. Лёгкие рвали воздух, но насытиться не могли. Руки дрожали мелкой противной дрожью, какой не бывает от холода.