Три дороги. Рассказы

– Вот, Алён, твой гость, – сказала тётя Маня.

– Он у нас сегодня в роли тормозной колодки выступал. Деревенскую тишину будил.

Алёнка покачала головой и налила Кузьме кружку кваса. – Пей. Это надёжней.

Вечер тек, как медленная река. Где-то за окном мычала корова, лаяли собаки, и всё это сливалось в одну умиротворяющую симфонию. К полуночи дед Архип и Васька, напевшись, разбрелись по домам. Тётя Маня стала стлать постель на печи. – А ты, Кузя, на полати. Под самое небо, как в детстве.

Кузьма, чувствуя приятную тяжесть в теле и необычайную лёгкость в душе, полез на полати. Солома под дерюгой мягко зашуршала. Через маленькое окошко было видно кусок тёмного-тёмного неба и крупные, незнакомые городскому глазу звёзды.

Вдруг снизу, из-за занавески, за которой устроилась Алёнка, послышался её тихий голос:

– Кузьма, а завтра покатаешься на лодке? Утром на озере тихо, как в раю. Только чайки кричат.

– На лодке? – переспросил Кузьма.

– А чем тормозить-то? Вёслами?

– Не тормозить, – рассмеялась она в темноте.

– Грести. Или просто плыть, куда течение несёт. Попробуешь?

– Попробую, – честно сказал Кузьма и закрыл глаза.

Он засыпал под тихий перешёпот женщин и под скрип половиц, и последней мыслью его было то, что, наверное, тормозить лаптём – это глупо, смешно, непрактично. Но иногда, чтобы остановиться, нужно сделать что-то очень глупое. И тогда жизнь сама, как добрая, неторопливая деревенская лошадь, приведёт тебя туда, где тебя ждали. И даже немножко дальше.

А утром будет озеро, чайки и обещанная лодка. И это было куда интереснее любой, даже самой лихой, городской гонки.

Утро началось с того, что на Кузьму упал луч солнца, пробившийся сквозь щель в ставне. Он упал прямо в глаз. Второй глаз, привыкший к городским шторам, открылся сам, от удивления. И увидел: деревянные балки под потолком, паутину в углу, похожую на кружевной гамак для паука-лодыря, и гвоздь, на котором висела засохшая ветка полыни – от моли, наверное, или от сглаза. Но это было не главное. Главное было внутри черепа. Там гулял медведь. Не метафорический, а самый что ни на есть настоящий, косолапый, с похмелья. Он методично, с тупой силой, бил лапищей по внутренней поверхности лба. В такт ударам пульсировала вся изба. «Лапоть… – первая связная мысль проползла через медвежью берлогу в сознании. – Надо было тормозить не лаптем, а ртом. Чтобы меньше говорить и больше слушать. И меньше пить». Снизу донёсся звонкий, совершенно не страдающий, голос Алёнки:

– Кузьма! Вставай, а то чайки все рыбу переловят, и озеро опустеет!

«Озеро. Лодка. Алёнка. Господи», – мысленно простонал Кузьма и, превозмогая медведя, сполз с полатей. Ноги оказались ватными, а единственный уцелевший лапоть куда-то подевался. На столе уже дымилась кружка чего-то тёмного и пахучего. – Это от деда Архипа, – сказала тётя Маня, хлопая по избе, как парус на ветру.

– Рассол собственного изделия. Огуречный, с хреном и мятой. Жить, говорят, после него захочешь. Кузьма выпил. Мир на секунду перевернулся, медведь в черепе взвыл и испарился, а на его месте защебетала какая-то трезвая, но недовольная птичка. Он почувствовал, что жить, в принципе, можно. Через полчаса, обутый в дедовы запасные берестяные лапти (теперь у него был полный комплект), Кузьма ковылял за Алёнкой к озеру. Деревня просыпалась. Из-за забора высунулся Васька-мельник.

– О, Кузя! Жив! А я уж думал, тебя после вчерашних испытаний на оптимизм только завтра откопаем. На лодку? Смотри, там у нас мель есть, левая кладка хлипкая… хошь, я схожу, подстрахую?

– Не надо, – бодро ответил Кузьма, чувствуя, как рассол и молодость потихоньку берут своё.

– Ну, с Богом! – засмеялся Васька.

– Только кричи, если что. Я на мельнице, услышу!

Озеро лежало, как огромная серебряная тарелка, слегка запотевшая от утреннего тумана. Лодка, старая, выцветшая от солнца, мирно посапывала у дощатого мостка. Алёнка ловко вскочила в неё, взяла вёсла.

– Заправляйся, капитан!

Кузьма ступил ногой на борт. И тут случилось то, чего он никак не мог предвидеть. Из-под сиденья, с невероятным гусиным гоготом, вырвалось и взмыло в воздух огромное белое облако. Это были гуси. Те самые, патруль, которых он забыл учесть. Они, видимо, спали в лодке, приняв её за безопасную крепость. Испуг был взаимным. Гуси, оглушительно крича, принялись кружить над озером, осыпая перьями. Кузьма от неожиданности сделал неверное движение, лодка качнулась, и он, размахивая руками, как мельница, совершил некрасивый, но мягкий полёт прямо в прибрежные куги.

– Вот это торможение! – заливалась смехом Алёнка, держась за борт.

– Лучше, чем вчера! С разбегу!

Кузьма, по шею в тёплой озерной воде и тине, выплюнул стебель и снял с головы улитку. Медведь в голове окончательно скончался от хохота, который поднимался из его собственной груди. Он был мокрый, в тине, облепленный водорослями, и счастливый, как не был давно.

– Ну что, – сказал он, выкарабкиваясь на берег, с которого уже неслышно смеялась Алёнка.

– Эксперимент удался. Торможение водой эффективнее торможения лаптем. Записывай.

– Записала! – крикнула она.

– Теперь лезь обратно. Солнце высушит быстрее, чем мы доплывём до середины. И вот они плыли. Кузьма, похожий на водяного, только что вылупившегося из яйца, грел на солнце тинистую спину. Алёнка ритмично погружала вёсла в воду. А вокруг действительно был рай. Тишина, нарушаемая лишь всплеском весел да криками облетевшихся гусей. И вдруг…

С берега, от мельницы, донёсся могучий голос Васьки:

– КУЗЬМА-А-А! ЛЕВАЯ КЛАДКА-А-А! Там шпонка выпала! Не греби левым, а то…!

Но было поздно. Любопытство и инерция уже несли лодку к таинственной «левой кладке». Раздался скрежещущий звук, похожий на тот, что издавала вчера телега, но более звонкий. Лодка дрогнула и остановилась, сев на какую-то подводную корягу или камень.

– Вот, – с философским спокойствием сказала Алёнка, подняв левое весло. На весле болтался, как нанизанный, старый, ржавый и явно нерабочий насос.

– Поздравляю. Ты нашёл артефакт. Это дедов насос, он его лет десять назад туда уронил. Кузьма смотрел на насос, на Алёнку, на небо, на свою судьбу, которая явно имела над ним особый вид. Он снова начал смеяться.

– Знаешь что? – сказал он, снимая с весла историческую находку.

– Я, кажется, понял деревенскую технологию. Здесь ничего не выбрасывается. Ни лапти, ни насосы, ни горожане. Всё идёт в дело. Даже если это дело – просто хорошая история.

– Ну, так и есть, – улыбнулась Алёнка.

– А теперь, герой, полезай в воду и толкай. Нас ждёт середина озера. И, кстати, – она понизила голос, – у меня с собой пирог с черникой. Сплаваем – съедим. В награду за стойкость. И Кузьма, уже не думая о торможении, сполз в тёплую воду и толкнул лодку. Она соскользнула с насоса и поплыла дальше, оставляя за собой лишь тихую, счастливую волну и пузыри на воде. А впереди было озеро, пирог и целый день, который обещал быть ещё веселее. Потому что в деревне Пеньковка даже самая простая прогулка на лодке превращалась в эпическое приключение с гусиным десантом, археологическими находками и наградой в виде черничного пирога. И это было прекрасно.

Искры посыпались неожиданно, как от костра, когда в него плюхается мокрая шишка. Они были невидимыми, но ощутимыми – в воздухе между бортом лодки и водой, где барахтался Кузьма. Он толкнул лодку, та дрогнула, и Алёнка, потеряв равновесие, неловко шагнула навстречу. Их руки встретились – его, шершавая, в озёрном иле, и её, в мозолях от вёсел, но неожиданно тёплая и цепкая. Контакт длился доли секунды, но в тишине озера, под прицельным взглядом трёх любопытных уток, он прозвучал громче любого слова.

– Ну всё, – сдавленно сказала Алёнка, первая отводя взгляд и поправляя сбившийся платок.

– Теперь ты мне весь фартук заляпал. Засушу – тину на память оставлю.

– Это не тина, – отозвался Кузьма, карабкаясь обратно в лодку и оставляя мокрый отпечаток на скамье рядом с ней.

– Это целебная грязь. Говорят, от хандры и от… городской тоски.

– А от дурости? – спросила она, снова берясь за вёсла, но теперь уже гребли они оба, сидя рядом.

– Помогает? – Проверим, – ухмыльнулся Кузьма.

– По мне, так после вчерашнего с лаптем и сегодняшнего с гусями – я либо окончательно поглупел, либо наоборот, поумнел до состояния святого юродивого. Они доплыли до середины, где озеро было глубоким и тёмным, как чья-то добрая, всепонимающая душа. Алёнка развязала узел и вынула пирог, завернутый в чистое полотенце. Пахло сдобой, черникой и чем-то безоговорочно домашним. Молчание между ними было уже другого качества – не неловкое, а насыщенное, как этот воздух, как запах пирога. Они ели с одного куска, отламывая по мякоти, и пальцы снова иногда касались. Касания эти уже не были случайными. Они были вопросами. И, кажется, ответами.

– А в городе, – вдруг спросила Алёнка, глядя не на него, а на дальний берег, где паслась рыжая корова, – девушки тоже на лодках катаются?

– На метро, – честно ответил Кузьма.

– Там тоже толкаются. Но не так… приятно. И пирогом не пахнет. Пахнет чужими надеждами и усталостью.

– Жалко их, – просто сказала Алёнка. И в этой простоте была такая бездонная искренность, что у Кузьмы сжалось в груди.

– Знаешь, – начал он, и голос его звучал глубже обычного, без привычной шутовской нотки.

– Я вчера, когда телегу останавливал, думал одно: «Скорее, скорее». А сегодня… Сегодня я думаю: «Эх, если бы это озеро было побольше. Чтобы грести до самого вечера». Алёнка повернула к нему лицо. Солнце играло в её глазах, делая их цвет неуловимым – то ли серые, то ли зелёные, то ли просто светлые, как небо.

– Оно и есть большое, – сказала она.

– Просто мы плывём по кругу. Чтобы заплутать, тут надо сильно постараться. – Я, кажется, уже заплутал, – тихо признался Кузьма. Он не смотрел на неё, а смотрел на своё отражение в воде. На мокрые вихры, на смешные тинистые бакенбарды, на лицо городского парня, которое за какие-то сутки потеряло напряжённую остроту и стало… проще. Добрее. Глупее, что ли. И от этого – счастливее. Вдруг с берега, с той стороны, где была мельница, донёсся не просто крик, а настоящая рулада. Это пел Васька. Старая, бесхитростная, чуть хриплая от самогона и ветра песня о конях, о степи, о далёкой любимой. Голос нёсся над водой, чистый и одинокий, как крик журавл

– Мне пора, – сказала Алёнка, но не двигалась с места.

– Корову доить. А то тётя Маня опять будет ворчать, что я из-за городских бездельников хозяйство запускаю.

– Я помогу, – вдруг выпалил Кузьма.

– Ты? – она подняла брови.

– Ты ж, наверное, от коровы в трёх метрах не был никогда. – Бывал. В зоопарке. И то, через стекло. Но я научусь. Я сегодня уже и лапти новые освоил, и подводное торможение, и археологию. Скотоводство – логичный следующий этап. Она рассмеялась, и этот смех был той самой искрой, сокровенной и яркой, что высекается не из камня, а из самой жизни, когда два человека вдруг понимают, что их смешность и нелепость – на двоих. Это уже общее достояние. Общий, смешной и бесценный секрет.

– Ладно, – сказала она, начиная грести к берегу.

– Попробуй. Но если наша Бурёнка на тебя косо посмотрит – беги. Она у нас философ. Не любит суеты. Лодка мягко ткнулась в причал. Кузьма вылез, потом помог вылезти Алёнке. Руки их не разомкнулись сразу, а повели их дальше – по тропинке, к дому, к корове, к вечеру, который только начинался. Искры сокровенные тлели тихим, тёплым огнём где-то внутри, обещая разгореться. Потому что самое весёлое и сокровенное, как выяснилось, было не в прошлых приключениях, а в тех, что ждали впереди. А впереди, как известно, была корова. И целая жизнь, которая вдруг перестала быть «скоро-скоро» и превратилась в медленное, сладкое «здесь и сейчас».

От избы к хлеву тропинка была протоптана, как дорога к храму. Алёнка шла впереди, а Кузьма, шаркая новыми лаптями, ковылял следом, чувствуя себя не то чтобы космонавтом на чужой планете, а так… обитаемым спутником при местной жительнице.

– Ну, Бурёнка, смотри, гостя привела! – звонко объявила Алёнка, отодвигая щеколду хлева.

Пахнуло навозцем, сеном и чем-то тёплым, молочным. В полумраке, жуя жвачку с философским видом, стояла корова. Она действительно была рыжей, с белым звёздным пятном на лбу, и её глаза, большие и влажные, медленно повернулись к Кузьме. Взгляд был не то чтобы косой, а… оценивающий. Глубокомысленный.

– Глянь-ка, Алён, – сказал Кузьма, замирая у порога. – У неё взгляд, как у деда Архипа после третьей. Только умней, поди.

– Не зуди, она у нас баская, – отозвалась Алёнка, ставя трёхногую табуретку.

– Правда, характерная. Чует, кого можно. Ну, давай, герой, пристраивайся, покажу науку.

Кузьма, сглотнув комок не то страха, не то смеха, присел на табуретку. Алёнка своими быстрыми, уверенными руками взяла его за запястья и приставила к вымени.

– Не дёргай, ладонью, сцеживай… Вот так, по ниточке… А ты у нас, я гляжу, и правда шанёбек! Руки-то дрожат!

– Это не дрожь, – оправдывался Кузьма, изо всех сил стараясь не прыгнуть от первого тёплого прикосновения к живому, мычащему существу.

– Это вибрации. От вчерашней тряски по ухабам. Резонанс.

Из-за плетня, как по волшебству, появилась тётка Степанида, соседка, известная на всю округу сплетница и «радио-Пеньково».

– Батюшки-светы! – возопила она, хватая себя за щёки.

– Алёнка, да ты што ж это городского вымолотником сделала? Он ж у тебя всё молоко перетрёсет, с перепугу-то!

– Учу, тёть Степаня! – крикнула Алёнка, не отрываясь от процесса.

– Он у нас парень способный! Вон, лапоть с ходу отремонтировал!

Бурёнка, видимо, решила, что вокруг неё собрался слишком шумный синклит. Она недовольно мотнула головой, брякнув цепью, и сделала шаг в сторону. Табуретка под Кузьмой, и без того шаткая, качнулась. Он инстинктивно рванулся вперёт, чтобы удержаться, и обхватил… вымя. Молоко брызнуло не в подойник, а ему прямо в лоб и за воротник.

– Ой, лопоухий! – залилась тётка Степанида.

– Такого отродясь не видывала! Не доить, а умываться пришёл!

Алёнка, давясь от смеха, вытащила из кармана тряпицу и вытерла Кузьме лицо.

– Ничего, зато теперь наш, помеченный! Бурёнка его как родного признает. Чай, она умная, понимает – коли облит, значит, свой, не чужой.

В этот момент со стороны огорода, расталкивая кусты смородины, показался дед Архип с кривой палкой.

– Слышу, гам у вас! Кузяха корову обижает? Дак ты её не за штаны, чай, взял! Ты её, милок, по доброму, с приговором!

– Какой приговор? – растерялся Кузьма, с которого капало молоко.

– А такой: «Бурёнушка-матушка, поддай молочка на посудку, на кринку, на плошку, да на этого парнишку!» Повтори!

Кузьма, покрасневший до корней волос, пробормотал скороговоркой. Бурёнка фыркнула, но, как ни странно, успокоилась. И следующая струя молока, под её одобрительное мычание, попала-таки в ведро.

– Во! – торжествующе сказал дед Архип.

– Глянь-ка, наука пошла! Из тебя, Кузьма, да при должном подходе, и справный мужик мог бы выйти. Жаль, в городу коров-то нет.

– Есть, – мрачно сказал Кузьма, пытаясь сохранить остатки достоинства.

– В магазине. В пакетах.

Тут на пороге хлева возникла и сама тётя Маня, подоткнув подол.

– Ну што, справились? Ай, да ты весь в молочных реках! Иди-ка, переобувайся. Алён, веди его на речку, пусть отмокнет, а то засохнет – как памятник молочному братству стоять будет!

И вот они снова шли, но теперь не к озеру, а к речушке Пеньковке, что петляла за огородами. Кузьма шлепал в мокрых штанах, от него действительно приятно пахло парным молоком и сеном. Алёнка несла подойник, в котором плескался его скромный «улов».

– Ну што, справный мужик? – поддразнила она, бросая в него камешек.

– Справный, – вздохнул он, садясь на мостки и снимая лапти.

– Только вот… Стыдно как-то. Всю деревню, поди, насмешил.

– А ты не думай, – уселась рядом Алёнка, свесив босые ноги в воду.

– У нас тут каждый – ходячая история. Вот Васька-мельник в прошлом году, спасая котёнка, сам в лужу сел… Дед Архип поросёнка в баню парить тащил, думал, от хворобы… Да я тебе сто таких случаев расскажу. Тут не стыдятся, тут – живут. И смеются. Это ж и есть жизнь-то, Кузя. Непричёсанная.

Он смотрел на её профиль, на смеющиеся морщинки у глаз, на руки, сильные и нежные одновременно. И чувствовал, как что-то в нём оттаивает, как лёд на Пеньковке весной. Какая-то городская скованность, вечная оглядка на то, «как надо» и «что подумают».

– Алён… – начал он.

– М?

– А… если я ещё побуду? Не на денёк. А… так, малость подольше?

Она повернулась к нему. Глаза её светились, как та самая вода в речке, в которой отражалось небо.

– А корову доить будешь? – спросила она серьёзно.

– Каждый день, – поклялся он с той же серьёзностью. – И лапти новые подшивать? Старые-то твои на телеге остались, они теперь, поди, семейную реликвию представляют. – Научусь.

– И на мельнице Ваське помогать? А то у него там вечно што-то клинит.

– Помогу. Хоть за шпонку, хоть за левую кладку.

Она помолчала, а потом тихо, так, что еле слышно было над журчанием воды, сказала: – А на вечёрки ходить будешь? В субботу у околицы гулянка. Гармошка будет, песни… Девки с парнями в круги станут…

– Пойду, – прошептал Кузьма.

– Только ты меня в круг позови. А то я, кроме торможения лаптем, никаких танцев не знаю.

– Научу, – улыбнулась она, и в этой улыбке была вся весна, всё черничное лето и тёплые осенние вечера разом. – Научу всему. У нас тут, на деревне, главная наука – жить да радоваться. А ты, я вижу, способный ученик.

И в этот самый момент с мельницы донёсся отчаянный вопль Васьки:

– Кто там в деревню нового механика наобещал?! У меня ж здесь таперича шпонка историческая опять вылетела! Кузьма-а! Ау, работник! Иди сюды, мигом! Опыт твой тормозной срочно требуется!

Кузьма вздохнул, обувая лапти. Счастье счастьем, а долг есть долг. Да и какое это счастье, если в нём нет ни кривого деда Архипа, ни воющей мельницы, ни терпеливой Бурёнки, ни этого вечного, весёлого, непредсказуемого Пеньково, которое стало для него не «деревней близко», а самым что ни на есть родным и близким местом на земле.

– Иду! – крикнул он что есть мочи в сторону мельницы.

– Готовь лапоть запасной! Нынче, гляди, тормозить придётся всем миром!

Кузьма рванул с мостков, как ошпаренный, лапти зашлёпали по пыльной тропе. Мельница, древняя, скрипучая, стояла, подрагивая всем своим дранным телом. Из-под её стен валил не дым, а самая что ни на есть настоящая мучная пыль, а изнутри доносился грохот, будто там дюжина кузнецов колотила по медному тазу.

– Васька! Я тут! – заорал Кузьма, врываясь в мучной туман.

Васька, весь седой от муки, словно зимний дед Мороз после тяжёлой смены, стоял посреди ада. Колесо, огромное, дубовое, било по лопастям не ровно, а с каким-то пьяным ухарством: хлюп-хляп, скрип-бряк!

– Смотри! – завопил мельник, тыча пальцем в клокочущий механизм.

– Шпонка вылетела, а клин-то, дурак сопатый, я вчера на пробу поставил из вишни! Его, подлеца, сейчас на щепки!

И правда, деревянный клин, вставленный вместо утраченной железной шпонки, уже был похож не на деталь, а на растрёпанную венигу. Мельница ходила ходуном, напоминая разъяренную телку.

– Чего стоишь? – надрывался Васька.

– Беги в избу, на печке, в жестяной банке – две железных шпонки! Да гони в хвост, а то она, матушка, сейчас всю избу на уши поставит!

Кузьма рванул обратно. По пути, как на грех, попался дед Архип, медленно шедший с удочками.

– Куда, сопляк, несёшься? Мельница, што ль, опять?

– Шпонка! – выдохнул Кузьма, не останавливаясь.

– А-а… – философски протянул дед.

– Беги, беги. Только смотри, банка у него под горшком прикрыта. Не опрокинь, горшок-то с сметанкой!

В избе Васьки царил благородный хаос. Кузьма, вспомнив наказ, полез на печь. Под чугунным горшком, и правда, стояла банка. Но и горшок был не пуст. В момент исторической важности, когда Кузьма уже почти ухватил банку, дверь распахнулась. На пороге стояла тётка Степанида с лукошком яиц.