Три дороги. Рассказы

Три дороги

Рассказы

З. фон Бабенберг

© З. фон Бабенберг, 2026

ISBN 978-5-0069-4430-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Три дороги

Предисловие

которое следует прочитать, пока не закипел титан

Куда ведут эти три дороги?

Если верить карте – в никуда. Если верить навигатору – в пробку. Если верить мне, старому собирателю пыльцы с цветов московского асфальта и степного ковыля, – они ведут домой. Только дом у каждого свой: у одних – деревня с козой-философом, у других – ржавый сухогруз посреди океана, у третьих – кривой переулок, где время свернулось калачиком и уснуло.

Я долго не мог понять, зачем свел под одну обложку эти три истории. Что общего у молочной морды Кузьмы, облепленной сметаной после битвы с мельницей, у капитана Тимура, который тащит на себе груз покруче балластных цистерн, и у призраков Колокольникова переулка, которые не пугают, а доказывают, что твоё несказанное слово уже где-то проросло лопухом?

А потом вспомнил: у кольца нет конца. Помните ту детскую мудрость? Так вот, эти три дороги – не три разные истории. Это одно кольцо, просто его растянули в разные стороны. Дернешь за ниточку Пеньковки – отзовется скрипом шпангоута на «Азиатском страннике». Тронешь морскую соленую волну – услышишь звон колокольчика в московском переулке. Заглянешь в подворотню к «плаксе» – а там, глядишь, сидит боцман Саша и перебирает четки из макарон.

Я вообще заметил: человек – существо трёхдорожечное.

Первая дорога – та, по которой мы бежим, думая, что управляем скоростью. Это Кузьма с его лаптем-тормозом, это наш городской невроз, врезающийся в деревенскую вечность. Мы несемся, размахивая дипломами и айфонами, а в итоге тормозим самым смешным, что у нас есть, – собственной гордостью. И хорошо, если рядом оказывается тетя Маня с рассолом или Алёнка с пирогом.

Вторая дорога – та, по которой нас несет. Это капитан Тимур, это морская судьба, где ты вроде бы у штурвала, а вроде бы просто щепка в циклоне. Тут главное – не потерять, за что держаться. За штурвал. За команду. За ту самую «голубую коробку» внутри себя, которая знает, где правда, даже когда все частоты глушат. Мы все немножко такие «Азиатские странники» – везем невидимый фрахт, о котором и сами не всегда догадываемся.

Третья дорога – та, которая никуда не ведет, потому что она уже есть. Это московские переулки, это вертикаль времени, где настоящее, прошлое и неслучившееся сплелись в такой клубок, что распутать может только чокнутый или поэт. Это напоминание: мы не только там, где стоим, но и там, где когда-то упал брошенный кем-то камень, и там, где упадет сигарета, которую мы еще не выкурили.

Эти три дороги я топтал долго. В прямом смысле – лаптями по Пеньковке, сапогами по сходням, стоптанными башмаками по булыжникам Сретенки. И знаете, что понял?

Спасти мир – это не обязательно запустить ракету или изобрести вакцину. Иногда спасти мир – это просто не дать козлу Матрёне сожрать исторический оселедец. Или довести ржавый сухогруз до точки, где груз совести станет легче воздуха. Или остановиться посреди Колокольникова переулка и понять, что ты здесь – не прохожий, а такой же местный житель, как все эти призраки и домовые.

Поэтому я не буду желать вам легкой дороги. Легких не бывает, если ты действительно куда-то идешь. Я пожелаю вам другого: чтобы, когда вода в титане закипит, а жизнь пойдет вразнос, у вас под рукой оказался лапоть, или верный боцман, или просто тишина переулка, в которой можно расслышать собственное сердце.

Ну а если совсем прижмет – шепните заклинание. То самое.

И – ступайте. Три дороги ждут. Они уже свились в кольцо специально для вас.

Представьте: вы – утончённый интеллектуал. Вы слушаете оперу, читаете Гёте в оригинале и размышляете о высоком. И вдруг из глубины памяти, из пара кипящего титана в ванной 50-х годов, выползает детское заклинание: «Титан, вода, вата, дядя Ваня, тётя Ната!».

Поздравляю. Вашу душу только что атаковало главное оружие русской культуры – абсолютный, неконтролируемый бытовой абсурд. И нет от него спасения. Этот меметический вирус не убить скрипкой, не заткнуть философией. Он будет тихо прорастать в сарае среди дров, пока однажды не ворвётся в ваш шикарный концерт и не заставит хор швейцарцев петь не о свободе, а о том, как хорошо пилить дрова и слушать дядю Ваню.

Это не начало психологического триллера. Это – квинтэссенция творчества, где сметана на голове равна Нобелевской премии, а лапоть важнее аварийного тормоза.

Если вы хотите испытать на себе эффект замедленного времени, не обязательно лететь к чёрной дыре. Достаточно попытаться затормозить телегу лаптем на въезде в деревню Пеньковка.

Наш герой Кузьма – дитя асфальта и цейтнота – совершает эту роковую ошибку. Деревня воспринимает его не как человека, а как забавную игрушку, присланную городом для развлечения. Местный житель здесь измеряет расстояние не метрами, а событиями: «От забора до дома тёти Мани – один разговор о том, как сосед Петрович поросёнка в баню парил».

Инициация Кузьмы проста и жестока:

Попытка доения козы-философа, которая смотрит на тебя, как на несложившуюся личность, и в итоге даёт не молоко, а молочную маску для лица.

Схватка с козой Матрёной (караульная спецслужба Пеньковки), где попытка задобрить её кличем «Кис-кис» приравнивается к объявлению войны.

Апофеоз – спасение мельницы, где главным инструментом становится твоя же голова, густо смазанная сметаной. После этого тебе присваивают звание «Сметанная башка», и ты – свой. Навсегда.

Вывод прост: городской успех разбивается о деревенскую логику, где главная валюта – не деньги, а смешная история, которая будет передаваться из поколения в поколение, обрастая лепёшками и гусиными перьями.

Глава 3. Морские приключения, или Сантехник на рубке

Пока Кузьма осваивает козлиный язык, на другом конце литературной вселенной капитан Тимур Рудов тоже мечтает о покое. Его мир – ржавый сухогруз «Азиатский странник», гул дизеля и тоска по нормальному борщу.

Но моря не бывают спокойными. Особенно когда в эфире какой-то призрак шепчет про «груз «Сон» и встречу у банки Фейся. С этого момента обычный рейс превращается в сурвивалити-шоу «Последний герой» в исполнении уставших мужиков.

Что мы имеем?

Сверхсекретный агент, маскирующийся под инспектора по руде. Его главная суперсила – умение говорить загадками и подозрительно ковыряться в балластных цистернах.

Секретный груз, который оказывается не ядерной бомбой, а учёным в пижаме, от которого все устали ещё до начала плавания.

Эпичная битва – не линкоров, а быстрых катеров «акул» против китайской армады рыбаков-камикадзе. Визуализируйте: сотни деревянных джонок, как «Звёздные разрушители», лезут под пули, чтобы закрыть собой ржавое корыто с капитаном.

Развязка: технологию, способную уничтожить океан, не взрывают. Её запихивают в вулкан, как недоеденную котлету. А герои получают не медали, а новые паспорта и пожизненный запрет на подход к морю ближе, чем на 500 км.

Мораль всей басни, или Связующее звено

Что же объединяет детскую считалку, деревенский фарс и морской триллер? Вера в то, что против вселенской глупости и системной безысходности есть только одно оружие – частный, домашний, чудаковатый героизм.

Это когда ты спасаешь мир не суперспособностью, а тем, что оказался под рукой: лаптем, горшком сметаны или умением слушать шёпот в радиоэфире, пока все остальные спали.

Дядя Ваня и тётя Ната – не просто духи бани. Это – архетипы спасителей от пафоса. Они напоминают: прежде чем лезть в горные вершины, проверь, не кипит ли титан. Прежде чем спасать мир, спаси мельницу. А главное – не забывай заклинание.

Поэтому в следующий раз, когда жизнь начнёт напоминать плохой технотриллер, просто пробормочи себе под нос: «Титан, вода, вата, дядя Ваня, тётя Ната». И, глядишь, вместо глобального кризиса придётся разбираться только с козой Матрёной и бочкой кваса. А это, согласитесь, уже совсем другая история.

Итог: Эта книга – не сборник повестей. Это чертёж плота для тонущих в современности. И он бодро держится на воде, потому что скреплён не гвоздями серьёзности, а лыком смеха, ватой простоты и медными трубами того самого титана. Рекомендовано к прочтению всем, кто подозревает, что спасение мира начинается с умения доить корову и шептать бессмысленные рифмы.

Ваш покорный слуга, литературный столяр и хранитель сметанных банок

Кузьма (он же Капитан, он же просто прохожий)

P.S. Козу Матрёну не кормить историческими реликвиями. Он и так уже слишком много знает.

Детская считалка

Ух, когда я был совсем маленький, в середине 50-х 20 века, мне было один год, мы жили в г. Глазове и у моих родителей были друзья дядя Ваня и тётя Ната. Отопление было дровяное, титан в ванной и печка на кухне, дрова в сарае. И вот однажды, сидя в ванной под струей воды, мама мыла мне голову, и я запел, совершенно ни о чём не задумываясь, на автопилоте, наклонив голову вниз, чтобы вода не мешала:

– «Титан, вода, вата, дядя Ваня, тетя Ната!».

Это запомнилось не только мне. Через пару лет мне показалось верхом детской филисофии следующее сочинение:

«У кольца нет конца, отыщи-ка конец,дам тебе я сто колец».

Я это записал. А потом я прилип к пианино у соседей. И началась школьная музыка, скрипка, «Хор швейцарцев» из оперы Россини «Вильгельм Телль», фортепиано, вокал: Гёте «Горные вершины» в переводе Ю. Лермонтова – и я на время забыл, что сам умею сочинять. А надо сказать, что скрипичная школа Удмуртии и сейчас хороша.

Вырос мальчик. Скрипка пела под пальцами, фортепиано гудело басами, а вокал возносился к «Горным вершинам». Казалось, вся философия заключена теперь в нотах и великих текстах.

А тем временем в далёком Глазове, в сарае, среди забытых дров, под воздействием космических лучей тихо проросло Слово. То самое, детское, что было сложено под струёй кипятка из титана. «Титан, вода, вата, дядя Ваня, тётя Ната!» – обладало магией простоты. Оно скучало без дела.

И вот однажды, когда уже повзрослевший юноша разбирал сложнейший пассаж из «Травиаты» Верди, Слово решило напомнить о себе. Оно просочилось сквозь время и пространство прямо в его нотный альбом на пюпитре. Но не в виде текста, а в виде… звука. Неверного, дурацкого, весело шипящего звука.

Скрипка внезапно издала (а в каком издательстве?): «Ти-и-тан!» – протяжно и по-медному. Пианино брякнуло: «Ва-та!» – глухо и мягко. А собственный голос, вместо немецкого текста, выдал на полную глотку: «ДЯДЯ ВАНЯ!»

Юноша оторвался от инструментов, озадаченный. «Галлюцинация. Переутомился. Надо отдохнуть». Он лёг, закрыл глаза.

И тут началось. В комнате запахло старыми досками сарая и паром от титана. Из угла, где стояла гитара в чехле, послышалось довольное кряхтение и голос, знакомый до слёз: – Ну, наконец-то вспомнил! А то я тут с тётей Натой чуть не заскучал. Из-под кровати, шурша, выполз клубок пыли, принявший смутные очертания тёти Наты. – Ваня, не пугай ребёнка, – сказал клубок голосом, полным заботы и лёгкого укора. – Он же творческий. У него там вершины горные, швейцарцы какие-то… Хлопотно.

Оказалось, что дядя Ваня и тётя Ната были не просто друзьями родителей. Они были Хранителями Бытового Волшебства Глазова. Дядя Ваня – дух печки и дровяного сарая, мастер по части уюта и философских бесед за чаем. Тётя Ната – духиня ванной, титана и чистой ваты, знаток тайн мыльных пузырей и утешения после шишек.

– Твоё стихотворение, – объяснил дядя Ваня, удобно устроившись на стуле, который слегка затрещал по швам, – было не рифмовкой- считалкой, а заклинанием. Это был призывной ключ-клич. Мы уснули, а ты подрос. Но раз ты снова заиграл так яростно, значит, тебе нужна наша помощь.

– Какая помощь? – удивился юноша. – Твоя музыка мощная, но слишком правильная, – сказала тётя Ната, обвивая его плечи тёплым, ватным облаком. – В ней не хватает дымка. Того самого, что стелется от печки. Не хватает шипения титана, который знает, что вода вот-вот закипит. И уж точно не хватает здорового юмора! Зачем швейцарцам петь так сурово? Пусть хоть один крякнет, как старый сарайный замок!

Дядя Ваня хлопнул в ладоши (раздался звук, как от упавшей охапки дров). И появились… кольца. Те самые, из детского стишка. «У кольца нет конца». – Философия твоя была верной, – подмигнул дядя Ваня. – Но ты не довёл до конца! Если нет конца, значит, его можно надеть на что угодно!

И он начал надевать кольца. На ножку рояля – и тот заиграл зажигательную «Барыню». На смычок – и скрипка заговорила голосом раскалённого самовара. А одно кольцо тётя Ната, хихикая, надела на большую ноту под знаком «форте» в партитуре Россини.

Произошёл взрыв. Но не разрушительный, а творческий. Из оркестровой ямы «Хора швейцарцев» полезли… швейцарцы. Но не суровые бородачи, а весёлые, рыжеусые, в слегка помятых камзолах. Один тащил гитару, другой – разбитый барабан. И запели они на мотив знаменитого хора:

      Ох, Вильгельм, наш Телль, стрелок лихой!Но в сарае дровяном – покой, покой!Дрова пилим, воду греем,      Размышляем с дядей Ваней!Э-эй-хо-хо! Дров прибавь-ка в печь!Не до Альп нам сейчас, не до горных встреч!

Юноша смотрел на это и хохотал до слёз. И смех был тем самым волшебным ингредиентом. В нём соединились высокая музыка и простая житейская радость.

– Вот видишь, – сказал дядя Ваня, растворяясь в воздухе вместе с тётей Натой. – Сочинять можно не только нотами. Можно – жизнью. А мы всегда тут, в самом простом: в тепле печки, в струе горячей воды, в старом добром слове. Не забывай заклинание!

– «Титан, вода, вата, дядя Ваня, тетя Ната!».

С тех пор юноша, ставший уже мудрым музыкантом, перед каждым важным выступлением шептал про себя: «Титан, вода, вата, дядя Ваня, тётя Ната!». И на сцену выходил не только виртуоз, но и весёлый философ, который помнил, что у кольца нет конца, а значит, его можно надеть даже на серьёзную оперу, и смычок, сделав её чуть теплее и человечнее.

И где-то в Глазове, в сарае одного старого дома, среди кроличьих клеток, аккуратно сложенные дрова тихо и довольно потрескивали под действием альфа-частиц.

Найти свой берег

Когда вода поднимается, важно не то, как ты плывешь, а то, за что можешь зацепиться. Наш век – это большое половодье. Рушатся берега, которые мы считали гранитом: государства, экономики, ценности, даже время само течет иначе. Остается только плыть, уворачиваясь от обломков утонувших миров. Или – найти свой остров. Свой камень. Свой способ не уйти на дно.

Эта книга не про гибель Атлантиды. Он про тех, кто в день потопа мастерит плот из того, что под рукой. Кто не спасает мир, а отвоевывает у хаоса клочок твердой земли – размером с деревенскую околицу, с монастырскую келью, с честное слово, и любовный стих.

Герой нашей прозы приезжает в деревню на телеге, которая разваливается вместе с его городским успехом. Его лапоть-тормоз – смешной и гениальный жест отчаяния перед миром, где нельзя просто крикнуть «стоп!». И что же? Деревня не чинит его телегу. Она его разбирает. На смех, на посиделки, на помощь соседу, на взгляд местной Алёнки. Опора оказывается не в железном механизме, а в сети человеческих связей, такой же древней и прочной, как лыко. Ты тонешь в абсурде городской гонки? Выныривай в другом абсурде – где мельницу чинят сметанной головой, а счастье приходит не по графику, а как весенний разлив.

Но что делать, когда рушится не личный мир, а весь свет? Когда на смену одним диктаторам приходят другие – цифровые, бездушные, предлагающие рай в обмен на душу? Герои «Квадриги» – медведь, ковбой, дракон и слон – не строят новую Вавилонскую башню. Они, как скоморохи на пиру у глобалистов, выдергивают шатающийся стул из-под царя. Их сила – в диком, нелогичном, животном союзе против стерильного расчета. Их абсолютная идея – не «Порядок» и не «Свобода», а право «Просто Жить». Дышать. Ошибаться. Шутить. Не спрашивая разрешения. В эпоху тотальных алгоритмов это и есть высшая форма сопротивления.

Так из чего же строить мост, когда все мосты снесены?

Из смеха, который разряжает панику. Из памяти, которая переживает государства. Из мастерства, которое переживает приказ. Из любви, которая находится на глухой деревенской дороге. Из ярости живого против мертвого кода.

Каждая история здесь – не инструкция. Это кирпич, обожженный в частном огне. Бери его. Ищи свой. Возводи свою дамбу против потопа. Потому что Атлантида – не погибший материк где-то там. Это то, что мы каждый день теряем и обретаем внутри себя. И пока мы ищем и находим эти опоры – мы на плаву. Более того, мы – на берегу.

Перед нами – феномен. Текст, который начинается как учтивое, слегка чопорное введение в многотомник какого-то герцога, а оборачивается путешествием в сердцевину подлинной, нелитературной России. История «Тормози, Пеньковка» – это рассказ н о деревне. О скорости, вернее, о её полном, блаженном отсутствии. О точке, где время перестаёт линейно «бежать», а начинает «растягиваться», как хороший квас, заполняя собой пространство от края деревни до дома тётушки, вмещая в себя пруд, гусиный патруль и обязательную скамейку для новостей.

Герой, Кузьма, – наш проводник и антигерой. Он – дитя городской «гоночной» цивилизации, которая врезается в неподвижный мир Пеньковки с размаху, с визгом деревянных суставов телеги и отчаянным, абсурдным жестом: попыткой затормозить лаптем. Этот лапоть – гениальная метафора. Он и символ утраченной, почти археологической связи с землёй, и орудие комического, но искреннего прорыва. Им невозможно остановить телегу, но им можно – и это делает Кузьма – выбить себя из привычного ритма, постучать в дверь иного миропорядка.

А порядок этот диктуется не расписанием, а ритмами природы, хозяйства и общения. Мир Пеньковки – это мир «глубокого», а не «широкого» времени. Здесь «близко» измеряется не метрами, а событиями: тремя избами, разговором с тётей Маней, философией деда Архипа. Спешка здесь растворяется, как сахар в горячем чае, уступая место неспешному течению разговоров, где каждая реплика – не обмен информацией, а акт со-бытия, совместного бытия.

Язык рассказа – его главный герой и главное украшение. Он густой, сочный, точный. Звук удара лаптя – «средний между хлопком по воде и ударом по тухлому арбузу». Телега, въезжающая в деревню, – «разъярённый деревянный бык». Диалоги – это готовые пьесы, где каждый персонаж – ярчайший тип, узнаваемый и любимый: тётя Маня – «вестница всех событий», дед Архип – «философ и сторож колодца», Васька-мельник – «немногословный, но с хитрыми глазами». Их речь – кладезь народной мудрости, иронии и того особого, тёплого юмора, который не унижает, а включает. Смеются здесь не над Кузьмой, а вместе с ним, принимая его городскую неуклюжесть как естественный этап «переобувания» души.

Кузьма проходит череду инициаций: торможение лаптем, доение коровы (завершившееся молочной «помазкой»), схватка с философской козой Матрёной и, наконец, апофеоз – спасение мельницы и получение титула «сметанная башка». Каждая неудача – на самом деле победа. Он не осваивает навыки, он впускает в себя логику этого мира, где всё «идёт в дело. Даже если это дело – просто хорошая история».

А в центре этой вселенной – Алёнка. Она не «девушка-загадка», а воплощение самой этой жизни: практичная, добрая, насмешливая и бесконечно цельная. Её предложение покататься на лодке – это и есть главный урок: «Не тормозить. Грести. Или просто плыть, куда течение несёт».

«Тормози, Пеньковка» – это, в конечном счёте, притча о возвращении. Не географическом, а экзистенциальном. О том, что иногда, чтобы найти себя, нужно сделать что-то очень глупое – например, попытаться затормозить лаптем. И тогда жизнь, «как добрая, неторопливая деревенская лошадь, приведёт тебя туда, где тебя ждали. И даже немножко дальше».

Это рассказ-антидот против суеты. Напоминание о том, что настоящее веселье начинается не после достижения цели, а в самом процессе медленного, «нерационального», но полного смысла движения. Движения, где можно снова научиться слышать, как ночь дышит, и видеть, как звёзды над Пеньково зажигаются не спеша, одна за другой.

Тормози, Пеньковка

Кузьма рванул лапоть из-под себя, как рычаг катапульты, и с размаху шлёпнул им по земле. Раздался звук, средний между хлопком по воде и ударом по тухлому арбузу. Лошадь Гнедко, почувствовав необычный импульс сзади, присела на задние ноги, и телега, скрежеща всеми своими деревянными суставами, въехала в первые избы деревни Пеньковки на двух колесах.

– Торможу! – рявкнул Кузьма, как капитан тонущего корабля, и выпустил из рук вожжи, чтобы обеими ладонями прижать лапоть к месту, откуда летели щепки. В этот момент из-за плетня высунулась голова в цветастом платке.

– Ой, Кузя, это ты? А я думала, перунья громит, аж лучину потушила!

Это была тётя Маня, местная вестница всех событий. Кузьма, побагровев от усилий и смущения, пытался совладать с конструкцией, которая теперь напоминала не телегу, а разъярённого деревянного быка. Гнедко, решив, что мучениям конец, остановился и с достоинством потянулся к пучку травы у забора.

– Тёть Мань, – выдавил Кузьма, сползая на землю и пряча искалеченный лапоть за спину, – не гром, это я… экспериментально. Для скорости.

– Скорость, – фыркнула тётя Маня, окидывая его опытным взглядом с головы до ног, обутых в один лапоть и один голый носок. – Вижу, обувку промотал. Зайди, мужики вчера самогону гнали, как раз для таких экспериментаторов согревательное есть. Из-за угла, шаркая валенками, появился дед Архип, местный философ и сторож колодца.

– Кузяха! Видал я твой заезд. По части торможения ты, брат, новатор. Но ежели для экстренного случая – лапоть вещь. А для повседневного – лучше вожжи, они надёжней. Деревня, словно по волшебству, начинала оживать. В окнах мелькали лица, на крыльцо вышла пара ребятишек и с восторгом уставилась на странного дядьку с дымящимся лаптем в руках. Кузьма почувствовал, как паника и спешка растворяются в этом медленном, глубоком мире. Здесь «близко» – понятие растяжимое. От края деревни до дома его тётушки, куда он собственно и ехал, было ещё целых три избы, пруд, гусиный патруль и скамейка, на которой непременно нужно было присесть и обсудить последние новости.

– Ладно, – смирился Кузьма, взвалив на плечо свой потрёпанный чемодан.

– Пойду, тёть Мань, раз уж зовёшь. А телегу… – он бросил взгляд на своё транспортное средство.

– Пусть постоит. Она, я гляжу, и без меня никуда не денется. Гнедко уже мирно жевал траву, телега застыла, как вкопанная. И только одинокий лапоть, торчащий из-под заднего колеса, напоминал о недавней лихой попытке остановить время и расстояние одним махом. А впереди был тёплый вечер, разговоры и звёзды над Пеньково, которые зажигались не спеша, одна за другой, точно так же, как здесь зажигались в окнах огни. Кузьма вздохнул и, прихрамывая на одну ногу, побрёл за тётей Маней, чувствуя, что самое весёлое в этой поездке только начинается.

Дальше было, как в добром тумане. Изба тёти Мани встретила Кузьму запахом свежего хлеба, варёной картошки и чего-то едкого, домашнего, от чего сразу теплело в груди. За столом, на котором стояла пузатая поллитровка с мутноватой жидкостью, уже сидел дед Архип и сосед Васька-мельник, человек немногословный, но с хитрыми глазами.

– Садись, экспериментатор, – буркнул дед Архип, указывая на лавку.

– Обувной твой фокус мы видели. Теперь языком поработай. Откелева и куды?

Кузьма, пристроив свой чемодан к печке, сел и выпил предложенную стопку. Огонь прожёг горло, спустился в желудок и расплылся там спокойным, уверенным теплом. И пошло-поехало. Он рассказывал про город, про работу на заводе, про то, как скучал по запаху скошенной травы. А они кивали, подливали и вставляли свои реплики.

– Завод, говоришь? – почесал щетину Васька.

– У меня мельница – тоже завод. Водяной. Только механизм пошустрее твоего будет. Ему лапоть под хвост не сунешь.

Тётя Маня тем временем накрыла на стол: солёные грузди, огурцы, сало, хлеб. Разговор стал плавным, глубоким и бесконечным, как пеньковская околица.

– А?

– Он помнит! – засмеялся дед Архип.

– С тех пор, поди, на деревья не лазит. В городе-то ваши деревья – каменные.

Вдруг дверь скрипнула, и на пороге появилась Алёнка, дочь тёти Мани, которую Кузьма помнил колченогой девчонкой с косичками. Теперь перед ним стояла девушка с ясными глазами и улыбкой, от которой в избе стало светлее.

– Мам, ты чего гостя самогоном поишь? Он с дороги, ему отдыхать надо. Здравствуй, Кузьма.

Кузьма попытался встать, споткнулся о край лавки и сел обратно, что вызвало новый взрыв добродушного смеха.