Сага Ушедших

В зале кто-то выдохнул: «Наконец-то…»

– Вариант второй, – голос Фантома стал жёстче. – Если всё летит к чертям. Если система безопасности не гасится вовремя. Если охрана слишком плотная. Если начинается мясо и мы теряем темп – тогда заложник.

Тишина.

– Юрий, – сказал Фантом прямо. – Берём его, выходим через парадные двери. Не играем в героев. Он – наш щит. Он – наш билет наружу. Первый и второй отряды прикрывают отход и вывозят. Точка эвакуации – заранее, маршруты – разные, на случай перехвата.

Старый разведчик поднял палец:

– И помните: заложник – не гарантия. Псы могут решить, что им выгоднее его убить самим, чем дать нам уйти.

– Поэтому всё будет быстро, – сказал Фантом. – И поэтому мы готовим план Б. И план В. И план «сука, всё совсем плохо».

Старый боец в углу стола бодро поднял руку.

– А план «сука, всё совсем плохо» – это я?

– Это ты, – без тени юмора подтвердил Фантом. – Ты и твои навыки.

К утру у меня уже болели глаза от схем, уши – от голосов, голова – от постоянной прокрутки вариантов. Я сидела с Рин у барной стойки, потому что там было ближе всего к кофе и дальше всего от тех, кто слишком громко спорил.

На стойке стояли кружки, банки, обрывки бумаги. Кофе был уже не кофе, а тёмная горечь, которой мы пытались обмануть организм.

– Я больше не чувствую вкус, – пожаловалась Рин, уткнувшись в кружку. – Кажется, у меня язык умер. Если начну говорить ерунду – значит, это он у меня отвалился.

– Если ты начнёшь говорить ерунду, – пробормотала я, – я даже не замечу разницы.

Она пихнула меня локтем.

Я слушала, как Фантом раздаёт задачи. Как разведка уточняет детали. Как люди спорят по делу. И одновременно чувствовала, как усталость подкрадывается сзади, как мягкая лапа хищника: тихо, но неизбежно.

К концу обсуждения они уже перешли к плану Б и альтернативам. К тому самому моменту, когда мозг начинает буксовать и вместо «контрмаршрут» рождает «контр… что-то».

Я моргнула. Потом ещё раз.

И вдруг поняла, что сползаю лбом к стойке.

– Тэсс, – где-то далеко сказала Рин. – Ты сейчас уснёшь, и я нарисую тебе усы маркером. Я предупреждаю.

– Не… успеешь… – пробормотала я и, кажется, действительно вырубилась.

Проснулась я от того, что кто-то коснулся губами моей шеи.

Нежно. Тепло. Так, будто весь этот бетонный мир можно было на секунду выключить.

По телу побежали мурашки, и я блаженно потянулась, забыв, что сижу на барном стуле. Ноги поехали, стул качнулся, и я уже почти поцеловала пол, но чьи-то руки подхватили меня легко, как будто я весила не больше снежинки.

– Существуют места более безопасные для сна, – смеясь сказал Фантом, удерживая меня на ногах.

Я зевнула так, что у меня челюсть, кажется, хрустнула.

– Ага… – выдохнула я, всё ещё сонная, слегка шатающаяся. – Например… где угодно… кроме этого мира.

Он наклонился ко мне ближе, лбом почти коснулся моего виска.

– Ты молодец, – сказал он тихо. – Но теперь тебе надо отоспаться. Поехали, отвезу домой.

Я моргнула, пытаясь собрать мысли в одну линию.

– Тебе нельзя наверх, – я вспомнила про патрули и про «псов» и сразу напряглась. – Там слишком много Ищеек. Слишком много камер. Слишком…

– Я знаю, – перебил он мягко. – Поэтому мы поедем не наверх. Мы поедем снизу.

Он ухмыльнулся и по-хозяйски устроил руку у меня на талии, будто защищал не только от чужих глаз, но и от моей сонной неуклюжести.

– Объездными путями, – добавил он. – Теми, где псы могут нюхать только свои хвосты.

– Обожаю твой оптимизм, – пробормотала я.

– Это не оптимизм, – он наклонился к моему уху. – Это опыт. И немного злости.

В гараже нас встретил запах бензина и сырого металла. Машина Фантома казалась живой: чуть тёплый капот, следы ночной дороги. Он помог мне забраться внутрь, пристегнул ремень за меня – как будто я ребёнок, а не девчонка, которая только что планировала налёт на короля.

– Я сама могу, – попыталась возмутиться я, но получилось сонно и неубедительно.

– Конечно можешь, – фыркнул он. – Особенно когда ты уже три раза моргнула и в каждом моргании прожила отдельную жизнь.

Мы поехали через лабиринт подземных туннелей – узкие бетонные кишки, где фары выхватывали мокрые стены и редкие указатели. Колёса глухо шуршали по сырому полу. Временами где-то капала вода, и этот звук почему-то успокаивал: внизу, под городом, даже хаос звучал тише.

Я смотрела на профиль Фантома в полумраке. Он вёл уверенно, одной рукой держал руль, другой время от времени касался панели, проверяя скорость, слушая двигатель. Иногда бросал взгляд в зеркало – не потому что боялся, а потому что привык: опасность любит догонять.

– Ты устал? – спросила я тихо.

Он не сразу ответил.

– Устал, – наконец сказал он. – Но это не важно.

– Важно, – упрямо возразила я. – Ты же не железный.

– Я почти, – усмехнулся он. – У меня внутри вместо сердца – список дел и желание врезать Ливиону.

Я тихо рассмеялась и тут же снова зевнула.

Мы выехали наружу не далеко от главной площади.

Город встретил нас неоном, влажным воздухом и жизнью – но не той, нормальной. Жизнь здесь была под надзором: сквер в центре, магазины, кафе, витрины, где люди делали вид, что живут. А вокруг – патрульные. Много. Слишком много. Форма, оружие, холодные взгляды.

Даже с утра площадь выглядела как сцена под охраной: люди ходили быстрее, чем нужно, не задерживали взгляд, не стояли группами. Любой смех звучал приглушённо, как будто его тоже могли арестовать.

Фантом сбавил скорость, пытаясь затеряться среди остальных, пусть и не многочисленных машин.

– Не смотри на них, – сказал он, не глядя на меня. – Они питаются вниманием.

– Я хочу, чтобы они подавились, – прошептала я.

– Это потом, – отрезал он. – Сначала выживем. Потом будем делать красиво.

Я кивнула, прижимаясь к сиденью.

Впереди – дорога домой. В голове – план «Нежданчик». В горле – остаток дыма и кофе. В груди – странное спокойствие, которое бывает только после бессонной ночи: когда ты слишком устала, чтобы бояться, и слишком жива, чтобы сдаться.

– Небось завтра это ещё и к государственному празднику приравняют, – я усмехнулась, глядя в окно на площадь. – Флажки развесят, музыку включат, выходной объявят: «День рождения святого семейства». Красота.

– Ну ничего, – добавила я тише. – Завтра мы постараемся им праздник испортить.

Фантом молчал почти до самого поворота к моему сектору. Вёл аккуратно, без лишних рывков, но по напряжению плеч я понимала: он не просто везёт меня домой. Что-то не так и я кожей ощущала растущее в салоне напряжение.

– Тэсс… – наконец сказал он, сворачивая на более пустую улицу. – Я хотел с тобой поговорить. Про налёт.

У меня внутри сразу щёлкнуло. Предчувствие неприятно кольнуло под рёбра.

– О, нет. – Я даже не повернулась к нему, только подняла ладонь, как знак «стоп». – Даже не начинай. Я знаю этот тон.

– Я серьёзно, – голос у него был слишком ровный. Такой, каким он бывает перед выстрелом. – Я не хочу, чтобы ты завтра участвовала во всём этом.

Я резко повернулась.

– Ты что, решил меня в первый отряд запихнуть? В дальняк, чтобы я сидела в кустах и любовалась стеной? – я усмехнулась, но в улыбке было больше оскала, чем веселья. – Забудь. Я хочу минимум во второй отряд. На меньшее я не согласна.

Фантом медленно выдохнул и… остановил машину.

Прямо у обочины, в тени деревьев. Двигатель урчал тихо, будто и он понимал: сейчас будет не разговор – сейчас будет взрыв.

Фантом повернулся ко мне.

– Ты меня не поняла.

Его взгляд был тяжёлый, тёмный, спокойный – и от этого мне стало не по себе.

– Ты вообще не будешь сражаться, Тэсс. Тебя там не будет.

Слова прозвучали так, будто он только что сказал: «тебя больше не существует».

Я моргнула.

– Не поняла… – голос у меня сразу стал выше от злости. – Что значит «тебя там не будет»?

– То и значит, – Фантом достал сигарету, щёлкнул зажигалкой, затянулся. Спокойствие на лице было почти издевательским. – Завтра ты сидишь в штабе. Ждёшь нас. Конец.

У меня кровь ударила в голову.

– Надеюсь, ты шутишь, – я сказала это медленно, как человек, который пытается дать собеседнику шанс одуматься. – Это что за новости? С какого черта?!

– Потому что это слишком опасно, – спокойно ответил он, выпуская дым в приоткрытое окно. – И потому что я не хочу, чтобы ты пострадала.

– По-твоему, я слабак? – я почти выплюнула эти слова. – Думаешь, я себя защитить не могу?

– Дело не в этом.

– Тогда в чём?! – я подалась вперёд. – Чем я хуже остальных? Чем?!

Фантом посмотрел на меня так, будто я кричала не на него, а на стену.

– Не перебивай меня, – резко сказал он.

И вот тут я замолчала на секунду.

Фантом. Который всегда держал себя. Который мог шутить, мог язвить, мог угрожать другим – но на меня он никогда не давил так. Никогда.

Я даже растерялась. И от этой растерянности меня накрыло ещё сильнее – как будто кто-то выбил табуретку из-под ног.

– Ты не приспособлена для таких миссий, – продолжил он уже тише, но в тоне была сталь. – Я не могу рисковать.

– Это бред! – я вскинула руки. – Я годами выполняю боевые задания. Я…

– Ты не умеешь убивать.

Слова ударили, как смачная пощечина.

Я застыла. У меня даже дыхание сбилось, будто он не фразу сказал – а выстрелил.

– Что?.. – выдохнула я.

Фантом не отводил взгляд. Он дожал.

– Все задания, где ты была, – это захват, диверсии, вытащить своих, сорвать поставку. Даже когда завязывался бой… – он затянулся и выдохнул медленно, – ты не убивала.

Я почувствовала, как внутри что-то пытается спорить, но не находит слов.

– Максимум, что ты делала, – это вырубить человека. Положить так, чтобы он не мешал. Ранить так, чтобы он не встал. Ты делаешь противника недееспособным. Но не мёртвым.

Я сидела с широко раскрытыми глазами и не могла пошевелиться.

Мозг лихорадочно проверял память, как будто листал файлы: бой там… бой тут… стычка на складе… на мосту… в подворотне…

Я правда… ни разу?

Меня пробрало холодом.

– Ну и что?! – я резко очнулась, злость вернулась, как спасательный круг. – Это легко. Подумаешь, «не убивала». Ты только из-за такой мелочи собираешься меня отстранить? Это глупо!

Фантом вспыхнул.

Не внешне – внутри. Я видела по глазам: они как будто светлее стали, жёстче. В машине стало жарко – буквально. Будто воздух нагрелся от его злости.

– Глупо то, что ты сейчас сказала, – он произнёс это медленно, почти рыча. – «Легко». Ты серьёзно?

Он резко ткнул пальцем в сторону окна, в город, где по улицам ходили патрули.

– Они тебя убьют легко. Понимаешь? Легко. Без философии. Без «я не хотела». Просто щёлк – и тебя нет.

Я попыталась вставить слово, но он не дал.

– Ты даже таракана на столе не убиваешь, – выпалил он. – Ты его подгоняешь, чтобы он быстрее удрал! А тут ты мне рассказываешь, что «легко» убьёшь человека? Не смеши меня, Тэсс.

Я стиснула зубы. Сердце колотилось так, что больно было в горле.

– На этот раз, – продолжил он, и голос стал ниже, опаснее, – слишком многое поставлено на карту. Слишком много жизней. Я не могу рисковать всем этим только потому, что тебе вдруг приспичило доказать мне, какая ты сильная и самостоятельная.

– Это не…

– Прекращай, – он ударил ладонью по рулю. – Прекращай эту детскую истерику. Разговор окончен. Завтра ты никуда не идёшь. Точка.

Сигарета у него в пальцах вспыхнула сильнее – пепел обжёг кожу. Он чертыхнулся:

– Твою жжёшь…

И швырнул окурок в окно, словно вместе с ним выбрасывал злость. Но злость не выбрасывается. Она остаётся в салоне, между людьми, как дым.

Я молчала. Смотрела вниз на свои руки.

– Значит, я слабое звено, – сказала я наконец, тихо. – Значит, ты не считаешь меня хорошим бойцом.

Фантом не ответил сразу. Только тяжело выдохнул.

Молчание тянулось, как проволока, натянутая до звона.

Я открыла дверь. Холодный воздух ударил в лицо. На улице всё было серое, мокрое, равнодушное.

Я вышла, прикрыв дверь, стараясь не хлопнуть дверью – пока ещё держала себя.

И, уже стоя снаружи, сказала, не оборачиваясь:

– Вот значит какое у тебя обо мне мнение. По-твоему, я просто капризная девчонка, которая от нечего делать играет в войну.

Внутри машины Фантом будто осел. Я видела через стекло, как он опустил лоб на руль. На секунду он выглядел не страшным и не сильным – усталым. До боли.

– Ты опять не услышала, что я тебе говорил… – голос был глухим, как из-под воды. – Когда ты научишься выделять главное?

Я усмехнулась – коротко, зло.

– Главное я услышала, – сказала я. – «Я тебе не доверяю». «Ты не справишься». «Ты мне мешаешь».

Он поднял голову, посмотрел на меня.

– Я сказал другое.

– А звучало именно так, – я почувствовала, как глаза щиплет, и ещё сильнее разозлилась на себя за это. – Короче… думай как хочешь. Но знай…

Он вопросительно приподнял бровь.

– Когда-нибудь ты пожалеешь о том, что сказал мне сейчас.

Фантом закрыл глаза на секунду, будто удерживая себя от ответа, который разрушит всё окончательно.

– Иди домой, – выдохнул он обречённо.

Снисходительный тон – не специально. Просто усталость. Но меня он ударил сильнее крика.

– Не командуй мной, – прошипела я.

И вот тут я хлопнула дверью так, что металл вздрогнул, а Фантом внутри подпрыгнул.

Он что-то заорал – гневно, с матом, кажется даже «сука» прозвучало – но я уже шла прочь, быстрым шагом, почти бегом, и слова растворялись за спиной, как дым от его сигареты.

Только внутри у меня было не дымно. Внутри было пусто и горячо. И от этой смеси я знала одно: завтра я не буду сидеть в штабе. Даже если придётся пойти против него. Даже если придётся доказать это не словами.

Когда я подошла к дому, первое, что бросилось в глаза, – пустая парковка.

Машины отца не было. Ни блеска фар, ни привычной тени под навесом. Значит, его нет. Значит, хотя бы сегодня я не услышу «где ты была?» и не увижу эти холодные глаза, которые умеют резать хуже ножа.

Я обошла дом с той стороны, где фонари не доставали до окна, и, как всегда, полезла внутрь не по-человечески – через окно. Подоконник был холодный, краска на раме шершавая, ветки той самой живой изгороди шуршали у стены, будто шептались: быстрее, быстрее, пока тебя не увидели.

В комнате было темно и тихо – слишком тихо после штаба. Там, под землёй, ночь гремела голосами, картами, выстрелами маркеров по столу. Здесь же тишина давила, как ватный шлем.

Я скинула куртку, злая, усталая, с сердцем, которое всё ещё колотилось от ссоры с Фантомом. Куртка с нашивкой SL на секунду блеснула в полумраке – и я, будто в припадке, запихнула её под кровать, как прячут улику. Не потому что стыдно. Потому что от неё внутри снова начинало гореть.

Пальцы дрожали. Колени ныли. Голова гудела от кофе и злости.

Я рухнула на кровать, коснулась подушки – и всё. Мир выключился, будто кто-то щёлкнул тумблером.

Стук в дверь вырвал меня из темноты, как крючок.

Я подскочила, не понимая, где я и кто я. Сердце забилось так, будто меня поймали. Ноги были ватные, глаза резало – я спала слишком крепко, слишком долго.

– Иду… – выдавила я, шатаясь.

Открыла дверь – и застыла.

Отец стоял в коридоре с подносом, будто мы нормальная семья из нормального мира. На подносе – стакан сока, пара тостов с каким-то вареньем. И лицо у него… не ледяное. Усталое. Чуть смягчённое. Такое, которое я почти забыла.

– Поговорим? – спросил он тихо.

Я молча развернулась, прошла в комнату и села на кровать, завернувшись в одеяло, как в броню. Отец вошёл следом, аккуратно прикрыл дверь и поставил поднос передо мной, будто боялся громким движением разрушить хрупкое перемирие.

Он сел на край пуфика. Не слишком близко. Не слишком далеко. Как человек, который не уверен, имеет ли право находиться в моей комнате.

– Тэсс… – начал он и сделал паузу, будто подбирал слова, которые не ранят. – Прости меня за вчерашнее. Я не хотел. Я… сорвался.

Я взяла тост. Откусила. Варенье было сладким до приторности.

– Проехали, – сказала я ровно, хотя внутри всё ещё жгло. – Сколько времени?

– Почти восемь вечера.

Я поперхнулась. Тост встал в горле колом.

– Восемь?.. – прохрипела я. – Сколько я… чёрт…

Чтобы не задохнуться, я не стала тянуться за стаканом. Просто крутанула пальцем – и тонкая струйка сока поднялась сама, из стакана вверх, послушная, как нить, и мягко скользнула мне в рот. Я выпила её, не касаясь стекла.

Отец смотрел на меня так, будто только что увидел не дочь, а незнакомого человека в знакомой комнате.

– И давно ты так… виртуозно управляешься с жидкостью? – спросил он наконец. Голос ровный, но внутри у него явно щёлкали механизмы: «как», «почему», «когда», «кто научил».

Я откусила тост. Варенье хрустнуло приторностью на языке.

– Давно, – ответила я коротко.

Отец кивнул, но кивок вышел натянутым. Он замялся, сжал пальцы, будто хотел положить их на колени и не знал куда деть.

– Понятно… – произнёс он, как человек, которому ничего не понятно.

Я продолжала жевать, наблюдая за ним изпод ресниц. Он пытался заговорить несколько раз и каждый раз останавливался, будто боялся наступить на мину. А потом всё-таки решился:

– Я понимаю, что тебе неприятен этот разговор, – начал он осторожно, – но… ты уверена, что не хочешь пойти со мной…

Я не дала ему развить «со мной» в целую лекцию про приличия и будущее.

– На приём в честь Юрия? – перебила я.

Он утвердительно качнул головой, на лице мелькнула надежда – такая явная, что даже стало неловко.

Я отложила тост, вытерла пальцы о салфетку слишком аккуратно – чтобы не выдать дрожь.

– Я пойду.

Отец поперхнулся. Тост, который он держал, застрял у него во рту, и ему пришлось судорожно отпить. Глаза расширились.

– Ты… – он кашлянул. – Ты серьёзно?

– Абсолютно, – я наклонила голову. – Но есть условия.

Отец тут же выпрямился, как будто ему дали шанс выиграть войну одним подписанием договора.

– Какие?

Я позволила себе лёгкую, почти светскую улыбку – ту самую, которую ненавидела и умела до совершенства.

– Мне нужно новое платье. И всё, что к нему полагается. Ты же понимаешь, я не могу появиться в свете в том старье, что висит у меня в шкафу.

Слово «старьё» прозвучало нарочито капризно – будто я и правда просто избалованная дочь, а не человек, который собирается идти на приём с мыслью о заложнике.

Отец просиял так, словно ему вернули кусок прошлого. Того, где мы ещё были «семьёй», а не двумя людьми, запертыми в одном доме и в одном страхе.

– Само собой! – он вскочил так быстро, что пуфик скрипнул. – Конечно, само собой!

Он вылетел из комнаты, как мальчишка, которому разрешили купить фейерверк. Я даже моргнула от неожиданности: я не помнила, когда последний раз видела, чтобы он так двигался – легко, без тяжести на плечах.

Через минуту он вернулся, почти запыхавшись, и протянул мне конверт.

– Думаю, этого хватит. А если нет – я дам ещё, – быстро сказал он, будто боялся, что я сейчас передумаю. – Эстэсс… ты не представляешь, как ты меня обрадовала.

В его голосе было что-то болезненно искреннее. И это кольнуло.

Я взяла конверт, ощущая его плотность. Деньги – как билет в чужую роль.

– Тогда я завтра с утра начну готовиться, – сказала я, стараясь звучать спокойно. – К вечеру успею.

Отец улыбался. Настоящей улыбкой – не той, что «для партнёров по переговорам». Я смотрела на него и внезапно почувствовала странное тепло: короткое, опасное. Как вспышка. От такого тепла потом всегда больнее.

– Отлично, – сказал он. – Я буду ждать с нетерпением.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб.

Лоб. Как маленькую.

И в этом поцелуе было всё: попытка исправить вчерашнее, попытка удержать меня рядом, попытка убедить себя, что он всё ещё отец, а я всё ещё ребёнок, который ходит с ним на приёмы и выбирает платье.

– А сейчас… извини, – добавил он, и улыбка чуть погасла. – Мне нужно ехать на работу.

Я нахмурилась.

– Но ведь уже почти ночь.

И правда: за окном было темно, фонари в саду горели ровным желтоватым светом.

Отец на секунду выглядел виноватым.

– Что поделать. Нужно всё предусмотреть, чтобы завтрашний день ничем не омрачился, – сказал он тихо. – Ты же понимаешь.

Я кивнула.

– Ты прав.

Он поднялся, ещё раз посмотрел на меня, будто хотел сказать что-то важное – и не сказал. Просто ушёл.

Я проводила его взглядом через окно: он пересёк двор, сел в машину, и вскоре красные огни растворились за поворотом. Двор снова стал пустым, будто дом выдохнул вместе с ним.

Я села за туалетный столик. Зеркало поймало моё лицо – бледное, с усталыми глазами, с губами, которые пытались держать уверенность, но выдавали напряжение.

Фантом считает меня обузой.

Мысль пришла не как жалоба – как приговор.

– Ну что, – прошептала я своему отражению. – Посмотрим, как ты запоёшь, когда я сама возьму Юрия в заложники.

Я смотрела на себя и пыталась увидеть ту, которая «не умеет убивать». Ту, которую можно оставить в штабе «ради безопасности». И от этого снова поднималась злость – густая, горячая.

– Подобраться к принцу мне не составит труда, – продолжала я мысленно, будто репетировала речь. – Главное – выключить отвращение и брезгливость. Сделать лицо милым, глаза влажными, голос нежным. Я же умею играть. Я всю жизнь играю.

Я выдохнула.

– А когда ребята окружат бальный зал… я завершу начатое. На глазах у всех. Сама. Тогда он посмотрит на меня иначе. Тогда он поймёт, что я не «нежная принцесса» и не «слабое звено». Тогда ему придётся считаться со мной.

На секунду в голове всплыл отец. Его счастливая улыбка. Поцелуй в лоб.

– Отец будет в шоке… – прошептала я. – Надеюсь, он это переживёт.

И тут же другой страх, острый:

– И надеюсь, он не кинется спасать этого урода раньше, чем поймёт, что всё уже решено.

Стук в окно выдернул меня из мыслей так резко, будто кто-то дёрнул за нитку, на которой держалась вся моя спокойная маска.

Я замерла у туалетного столика, отражение в зеркале на секунду стало чужим: глаза слишком тёмные, губы слишком сухие. В комнате было тихо, и от этого стука тишина треснула, как стекло.

Я подошла к окну, отдёрнула штору и распахнула створку. Холодный воздух ввалился внутрь – сырой, пахнущий ночным садом и мокрым камнем. Я перегнулась через подоконник.

Внизу стоял Фантом.

Он был почти растворён в темноте: куртка, поднятый ворот, руки в карманах. Только лицо попадало в жёлтый круг фонаря – и я увидела знакомое выражение: не «пришёл пошутить», а «пришёл проверить, жива ли ты».

Я закатила глаза, чтобы спрятать, как резко мне стало легче, и махнула рукой: лезь.

Ему не нужно было повторять. Он поднялся быстро и бесшумно – как всегда: без лишних движений, без ненужного шума. Через минуту уже стоял на подоконнике, и ещё через секунду мягко спрыгнул на пол. Вся его фигура будто излучала напряжение, которое он притворно прятал под лёгкостью.

Я отступила на шаг и скрестила руки на груди.

– Ну? – сухо сказала я всем видом: попробуй только начать.

– Выспалась? – как ни в чём не бывало спросил он.

Я демонстративно отвернулась, подняв подбородок.

Фантом тихо цыкнул, словно разговаривал не со мной, а с моей упрямой половиной, и уселся на пуфик – туда, где я сидела совсем недавно. Раскинулся чуть свободнее, чем позволяла ситуация, нарочно изображая спокойствие.

– Ой, да брось, – протянул он. – Ты всё ещё дуешься?

Я продолжала смотреть в сторону, надув губы, и добавила театральное притопывание ногой. Для полноты картины «обиженная до конца времён». Внутри я уже едва держалась, чтобы не рассмеяться – от абсурдности этой сцены и от того, что он всё-таки пришёл.

Он это понял. Конечно понял.

Фантом поднялся и подошёл ближе. Не резко – медленно. Так, как подходят к дикому зверю, который может укусить, но которого хочется погладить.

– Тэсс… – сказал он тихо. – Посмотри на меня.

Я упрямо не повернулась.

Тогда он наклонился к моему уху. Я почувствовала тепло его дыхания, и сердце предательски ускорилось.

– Ну, рыжик-пыжик… – прошептал он, растягивая слова как сладкую пытку. – Ты всё ещё дуешься?

Я резко обернулась.

– Как ты меня назвал?..

Фантом уже откровенно ржал, и это было настолько нагло и живо, что я на секунду потеряла дар речи.

Потом я схватила с пола подушку и начала лупить его – со всей силой оскорблённого достоинства.

– Ты сейчас умрёшь! – прошипела я, шлёпая подушкой по его плечам.

Он смеялся и даже не пытался защищаться – только отступал, подставляя то плечо, то грудь.