Истории Антонины Найденовой. 5.Театр «Алекс».

Съемки закончились под вечер. Костюм «розы» не понадобился.

Кузя надел за ширмой свою одежду и подошел к столу, за которым мужчины уже сидели втроем. «Роден» курил трубку. В костюме, при галстуке и в очках, он был похож на профессора. На столе около него лежала небольшая керамическая ложка с пробковым шариком посередине. Кузя с любопытством глянул на нее, но спросить, для чего она, постеснялся.

Сеня, так звали молодого, протянул Кузе визитку.

– Это визитка моего приятеля Алекса, директора театра пародии. Позвони, скажи – от меня!

– Смело идите туда, молодой человек! – поддержал его «Роден». – Там ваше место! Я кое-что в этом понимаю. Мой друг Сол может это подтвердить.

– Кое-что! – укоризненно отозвался Сол. – Матвей Маркович – великий врач-психиатр! Говорю это не потому, что являюсь его другом, коим званием дорожу.

«Вот тебе и заштатный актеришка!» – смешался Кузя.

– Вы поработали на «отлично»! – пожал ему руку Сол. – Если вы нам еще понадобитесь, мы позвоним. Ваши данные у нас есть. Спасибо. Успехов!

– И вам спасибо! Спасибо! И это всё? – Кузе не хотелось уходить.

– Это только начало. Впереди – середина и конец, – улыбнулся Матвей Маркович. – Единица – случайность. Двойка – совпадение. Цифры – символы. Cимволы по своей природе сакральны. Тройка – устойчивая закономерность. Тройка есть число целого. Успехов! – он положил свою трубку в изгиб ручки «ложки» и протянул руку. Кузя благодарно пожал ученую руку. Рука была сильной и теплой.

– За деньгами – в следующую по коридору комнату. Вот по этой бумаге… – сказал Сеня. Кузя взял бумагу, пробежал глазами… денежная сумма его впечатлила. Он еще раз благодарно кивнул всем и пошел к двери.

– Кузя, не забудь про театр пародий «Алекс»! – напомнил ему вслед Сеня.

Репетиция по системе Станиславского

Театр пародий «Алекс» находился в бывшем заводском клубе.

Когда-то клуб был центром культурной жизни района: здесь работала библиотека, спортзал, кружки для взрослых и детей: театральный, танцевальный, хоровой. Устраивались вечера отдыха, концерты, кино.

Сейчас здесь повсюду были склады и офисы фирмочек, продающих и перепродающих. Никто ничего не создавал. Все торговали, перепродавали, посредничали.

Популярный пародист Алекс нашел этот клуб на окраине города не сам.

Ему повезло. Он познакомился в одном из ночных клубов с предприимчивым человеком, в прошлом, как тот сказал, импресарио какой-то популярной группы. Алекс в клубе много выпил и название группы не запомнил. Переспрашивать потом было уже неудобно. Да и не нужно! Потому что Вадим, так звали его нового знакомого, предложил свои услуги в поисках помещения, в обустройстве его, в организации концертов и гастролей его коллектива. У Алекса пошла кругом и без того пьяная голова. Надо же, какое везение! Вот, что значит его популярность! Вот, что значит его имя! Правильно говорят: сначала ты работаешь на имя, потом имя работает на тебя!

– Вадим! – сказал он ему. – Я назначаю тебя директором своего коллектива! – и полез целоваться. Вадим не дал себя обслюнявить, усадил на место и предложил ему создать свой театр. Театр пародий «Алекс». Алексу показалось, что ангел тихо спустился откуда-то сверху через пелену сигаретного дыма и поцеловал его в макушку со словами: «Саня, ты это заслужил!» Что было потом, после поцелуя ангела, Алекс не помнил. «Это – сон!» – сказал он себе и заснул со счастливой улыбкой прямо на клубном диванчике.

Но это был не сон. Потому что уже через день Вадим сообщил ему по телефону, что нашел помещение, что он должен его посмотреть и, если всё подойдет, то подписать договор аренды.

Вадим сумел договориться с бывшим директором заводского клуба об аренде малого зала. Ловкий директор в мутное время беззакония создал общество с ограниченной ответственностью и переписал клуб на это общество, по сути – на себя, став хозяином бывшей собственности завода. Завод уже тоже не работал, а жил за счет сдаваемых внаем площадей. Их арендовали под склады. Везде стояли ящики и коробки. Здесь тоже окопались посредники по продажам.

В общем и целом, в стране всё как-то «устаканивалось». Жизнь, следуя проводимым реформам, продолжалась. У кого-то хорошо, у кого-то плохо. Путь к обогащению, о котором мечтал народ, был открыт для всех. И обогащались, кто как мог. Приближенные к власти – по-крупному. Остальные – по своим открывшимся возможностям. Бандиты «помогали по бизнесу». «Без-воз-безд-до!» – сказала Сова насморочным голосом и объяснила Винни-пуху: – «То есть даром!» У бандитов было очень даже возмездно и не даром! Возмездие иногда их настигало. Но на место павших товарищей приходили новые.

Алексу понравилось новое помещение для его театра. Зрительный зал, сцена, гримерки, комната для отдыха, даже помещение с балетным станком и настенными зеркалами. Когда-то здесь на сцене выступали театральный и танцевальный коллективы завода. Пел хор. Хоть и самодеятельность, но всё было по-настоящему. Руководство завода заботилось о своих работниках.

Сейчас Алекс сидел в зале за столом с настольной лампой, выгнувшей шею над его конспектами, и выглядел как настоящий режиссер. Рядом суетился ассистент Проша, влюбленный и преданный ему, как и полагается помощнику режиссера. Алекс уже представил Кузю артистам, сидящим рядком на стульях вокруг стола.

За стульями начиналась темнота. В глубине темноты у стены можно было различить контуры старых кресел, взгроможденных друг на друга и сдвинутых в угол к тусклому черному роялю, контуры каких-то ящиков, длинного стола, напоминающего столярный верстак. Отсвечивали стопки полиэтиленовых пакетов, темнела пирамида бумажных мешков. Вверх тянулась длинная стремянка, за ней блестела баррикада из оцинкованных ведер. Помещение зала, как будто готовили к ремонту.

Свет от настольной лампы выгораживал участок зала, ограждая от темноты и бардака за спиной. В этом пространстве смирно сидели артисты и слушали своего руководителя.

Он говорил о новом театре «Алекс», о планах, о репертуаре, о девизе театра: «Больше пародий – хороших и разных!» Теперь они будут еще лучше и еще разнообразней! Потому что предстоят постоянные гастроли, выступления, о которых будет договариваться директор театра. Он же – импресарио и топ-менеджер в одном лице.

– Это – Вадим. Прошу любить и жаловать! – Алекс протянул руку вперед. Артисты обернулись. В темноте зала зажегся яркий свет высокой настольной лампы, осветив за столиком смуглого черноволосого мужчину в костюме и галстуке. Он привстал, кивнул головой и улыбнулся. На столике по-деловому лежали какие-то бумаги, напоминающие бухгалтерские…

– Когда он появился-то? – зашептались удивленные артисты.

– Чечен, что ли? – тихо спросил кто-то, но Вадим услышал.

– Нэ совсэм. Я – из Тбэлысы, – выразительно вскинул он руку в грузинском жесте, знакомом всем по фильму «Мимино».

– Кацо значит.

– Ага. Можно и Кацо! Так и зовите! – весело разрешил он.

Артистов Алекс решил по именам не представлять. В работе познакомятся. Алекс испытывал к Вадиму уважение и трепет, какой испытывают к строгому начальнику подчиненные. Хотя Вадим еще и не показал себя строгим начальником, но Алекс уже чувствовал зависимость от него. Почувствовал еще с того самого вечера в ночном клубе. Это вносило в его положение руководителя неопределенность единоначалия. «Со временем всё встанет на свои места!» – успокаивал он себя. – «Главный, все-таки, я. Просто надо вести себя как начальник и регулярно напоминать всем об этом!»

– Гастроли будут и за границей! – продолжил Алекс.

– Так у нас же песни все на русском!

– А что за границей нет русских? – – сзади бросил Вадим.

– Вот именно. Русские есть везде, – поспешил сказать Алекс. – Но на гастролях мы должны выступать более профессионально. Там есть с кем сравнивать. Поэтому с сегодняшнего дня занимаемся по системе Станиславского. Теперь у нас постоянно будут штудии, каждый день будем выполнять этюды. Как сказал великий Станиславский, этюд – «средство вспомнить жизнь»!

Книга Станиславского «Работа артиста над собой» лежала у него на столе. Дома он проштудировал ее и даже законспектировал ключевые моменты.

– Итак, начнем. Что лежит в основе знаменитой системы Станиславского?

– Его «не верю!» – весело сказал Кузя.

– Абсолютная правда. Молодец! – тоже с улыбкой одобрил новичка Алекс (Кузя был протеже Сени, которому он доверял) и продолжил:

– В основе системы лежат требования художественной правды, искренности в искусстве, а также… – выжидающе взглянул он на артистов.

– …а также – необходимость основательной работы над ролью перед выходом на сцену. Как и в цирке! – опять выступил Кузя.

Все уже недовольно косились на него.

– А ты что, в цирке выступал? – спросил Алекс.

– Да. Я – воздушный гимнаст.

– О! – обрадовался Алекс. – Это же здорово!

Сидевший рядом артист по имени Рудик незаметно подтолкнул Кузю локтем: «Угомонись!» Артист был похож на Нуриева. Может, поэтому так его называли? А может, это его настоящее имя?

Кузя толчок локтем понял правильно. И больше говорить ничего не стал. Откинулся на спинку стула, в тень. Ревнивый взгляд ассистента Проши достал его и там.

«…Из рук твоих я принимаю смерть

И растворяюсь в сладком аромате.

Благоухаю, словно я в раю…» – задушевно прочитал Алекс, сделал паузу, чтобы артисты до конца прочувствовали прочитанное, и сказал: – Это вам задание на первый этюд. Проша, музыку!

Проша поставил магнитофон на сцену и включил его. Музыку слушали настороженно, наверное, пытались понять, как же под нее можно изобразить содержание прочитанного стиха. А Кузе вспомнилось, что говорила Тоня про костюм розы: «Розу сорвали, и через какое-то время она уже не живая, а увядающая, умирающая! Она уже пахнет смертью. И этот аромат пряный, темно-бордовый, как старомодные духи. Как «Агат» рижской фирмы «Дзинтарс» в пробном флакончике, забытым в сумочке еще с советских времен».

Умирающая роза. Краски смерти. Запах смерти. Запах смерти он знает. Когда сорвался и падал из-под купола цирка, он смотрел ей в глаза и чувствовал ее запах. Пряный, сладкий, гнилостный. Через мгновение так будет пахнуть он, когда будет лежать в опилках арены в балетной пачке из жесткого тюля. Опилки взовьются над ним, и он, сделав последний вдох, втянет их древесный запах, смешанный с запахом крови и конского пота. Последний запах жизни. Ему повезло тогда: он зацепился внизу за сетку, и это смягчило удар.

Это случилось, когда Кузя заменял гимнастку в воздушном номере. Думал – на один раз, а вышло: пока та не родит и из декрета не выйдет. В цирке экономили деньги. А у него фигура ладная, ноги стройные. Надел он балетную пачку гимнастки, ее рыжий кудрявый парик с хвостиками в стороны и шляпкой-конусом. Хвостики-то и подвели. Потом ночами ему часто снилось это падение. И он просыпался и переживал его заново, вдыхая тот незабытый запах опилок…»

Когда отзвучали последние звуки, все с ироничными улыбками и ухмылками переглянулись. «Чудит Алекс!» Но Алекс к такому отношению подготовился.

– Вас смущает то, что надо воплотить не саму розу, материальную и понятную. А ее дух, ее аромат! Ее смерть! Да? Как нас учит Станиславский, необходимо внутреннее оправдание того, что артист делает на сцене. Его идея – идти от себя. Артист не может быть розой, тем более ее ароматом, ее смертью. Но он может вообразить себя в этих обстоятельствах. Отталкиваясь от своего душевного опыта, эмоциональной памяти. Кто попробует?

Артисты, усмехаясь, пожимали плечами и переглядывались.

– Ну, если циркач знает систему в теории, пусть покажет ее на практике! Пусть покажет себя в обстоятельствах аромата. И, чтобы мы поверили, – с ухмылкой предложил Рудик и недобро посмотрел на Кузю. Все засмеялись и тоже посмотрели на него.

– Я готов! – легко встал Кузя. – Пару минут. Я скажу, когда включить музыку.

– Хорошо, – с нарастающем интересом посмотрел на него Алекс. Остальные смотрели с нарастающей неприязнью. Кузя взял с собой сумку с костюмом розы (забыл выложить, вот и пригодился!), и пошел на сцену.

За боковой кулисой он натянул на себя трико в лепестках. Он – живая роза. Траур и увядание будет позже, когда он развернет шаль. Из-за кулисы он дал знак Проше, чтобы тот включил музыку. Вредный Проша сделал вид, что знака не увидел.

Тогда к магнитофону подошел Вадим и нажал на клавишу. Интригующе и ярко вступили скрипки. И вместе с ними Кузя – яркой розой со всеми оттенками красного оказался на сцене. Красный цвет – чувственный цвет. Роза красива и благоуханна. Она еще живая. Она не сорвана. Она спокойно представляет всем свою красоту. Ею любуются. Но вот! Чье-то дерзновение… Чье-то желание… И роза уже – в чужих руках. Закружился Кузя… Без перерыва – одно желание за другим! Вот он в костюме гимнастки под куполом выполняет воздушные трюки. Звучит вальс. Он летает в волнах вальса. Он – счастлив! Он – молод, он – жив! И вот он, как это было уже не раз во сне… срывается… и летит вниз… медленно… распахнув руки… и знает, что это – конец… конец… конец… Вот этот запах опилок, смешанных с кровью и потом. Запах смерти! Он растворяется в его сладком, вязком аромате… Это – рай? Или мне с моими желаниями – в ад? Уже всё равно. Я ухожу! – Кузя завис в прыжке над сценой, с вуалью в распахнутых руках над собой и исчез, оставив после себя шлейф темно-бордового с черным флера, повиснувшего на кулисе… Прощально отзвучали скрипки. Вадим одобрительно поднял вверх большой палец, выключил магнитофон и вернулся за свой стол.