Истории Антонины Найденовой. 5.Театр «Алекс».

Татьяна Каппа

Истории Антонины Найденовой. 5.Театр "Алекс".

Бычков почистил картошку, поставил вариться. Потом достал из холодильника газетный сверток, положил на стол, развернул…

Жирная селедка блестела перламутром. Бычков ловко подрезал вдоль живота, выбросил внутренности и извлек икру. Отложил на тарелку. Отрезал голову, стянул тонкую кожицу. Нарезал на хорошие куски. Подложил к икре.

– А вы разве от скелета не отделяете? От костей? – спросила Тоня. Она уже давно допила свой чай, а Капитолина – кофе, и они с интересом наблюдали за разделкой селедки. Соседка закурила. Попугай Ара недовольно заходил по клетке.

– Не, не отделяю. Мы – по рабоче–крестьянски, – Бычков свернул газету с селедочной требухой, бросил в ведро. – Жаль кошки нет. Она бы сейчас подчистила.

– Кошки только здесь не хватало! Воняла бы потом на всю квартиру.

– Не, кошки – чистюли. Она бы потом себя вылизала.

– Ну не знаю. Кошек не люблю, – Капитолина подошла к окну, открыла форточку.

Бычков тем временем, не спеша, нарезал лук на белые кольца, разложил их по всей длине селедки, сверху полил маслом из бутылки. Слил картошку, вывалил в миску. Поставил на стол. Достал хлеб.

– Ну! Интеллигенция! Не побрезгуете? Дамы, приглашаю…

– Приглашаете? А самому–то хватит? А то еще нас кормить, – соседкам не терпелось попробовать, но из деликатности они немного поломались.

– Всем хватит. Ел бы селедку Арчилло и ему бы хватило, – Бычков достал тарелки, вилки: – Давай, интеллигенция, налетай!

– Одну минуту, – Капа загасила сигарету, закрыла форточку и вышла. Вернулась с бутылкой водки.

– Холодная. Между рамами держу, – сказала, водружая ее на стол.

– С утра пить? – засомневалась Тоня.

– «Как же вы будете селедку без водки есть?» – театрально воскликнула Капитолина.

– Во-во! В точку, Кузьминишна! – Бычков свинтил крышку с бутылки и разлил по рюмкам.

– Ну? Теперь-то праздник какой? – поднял он свою.

– Теперь Святки начались. От Рождества до Крещения.

– Ишь, как ты, Кузьминишна, праздники-то религиозные знаешь! А ведь нас атеистами воспитывали. Ну давайте за Святки! – произнес он короткий тост.       Выпили и принялись за закуску.

Куски селедки брали двумя пальцами с обеих сторон кости и кусали за жирный хребет, заедали картошкой и хрустящим луком с черным хлебом.

Обсосав селедочную голову, Бычков метко бросил ее в ведро и начал разговор:

– Ну вот ты, Кузьминишна, говорила про свободу… А разве ее не было, этой свободы? При эСэ Сэ Ре? (именно так он называл СССР, одна буква С у него редуцировалась, а слово, склоняясь, приобретало окончание, свойственное иностранным именам мужского рода). Была. Потому что была работа. Было, что пожрать. Та же картошка с селедкой. Учеба, медицина – всё бесплатно. Пожалуйста! Поработал – отпуск. Хошь – на юг дикарем, хошь – по путевке в санаторий, или в поход какой по горам или там, на лодках… Театр, кино… Библиотеки – книжки читать. Бесплатные кружки для детей. Дома пионеров!

– А за границу – не пускали! – подъедая картошку с тарелки, возразила Капитолина.

– А на хрен она, эта твоя заграница? Ну вот работала ты там… И что? Бежала оттуда, как еврей от погрома. Правда, после этой заграницы, где тебе тошно было, здесь борзая стала. Свобода, блин!

– Ну да… Теперь я могу говорить, что хочу. Но раньше–то только некоторые могли ездить за границу. И только некоторые могли отовариваться в спецраспределителях. Одежду импортную покупать в «Березке». Квартиры в высотках… То-сё…

– А ты и позавидовала… А как же! Сама могла бы так жить! Жила бы в бельэтаже, а я – в подвале и считала бы, что так – правильно, да? Жила и не вякала бы о справедливости, – Бычков разлил по рюмкам и закончил: – Вот всё из этой зависти и развалили. Самим захотелось так пожить. Каждый решил, что так жить теперь и будет. Если революция в семнадцатом была, чтобы богатых не было, чтобы все были равны, то в девяносто первом, каждый думал, что вот теперь я богатым буду. Это была не революция, а контрреволюция! Так в скверике говорят. Ну, будем?

Капитолина машинально выпила и попыталась выстроить линию защиты. Речь Бычкова ее обидела и задела тем, что на его доводы она не находила контрдоводов. Вертелось только девчачье: «Не завидовала. Чему там завидовать?» и понимала – что было чему и, что Бычков где–то прав. Надо же: мент, дурак, а возразить ему нечего. Она подобрала с тарелки луковое колечко и стала задумчиво его жевать.

– После ваших гайдаровских реформ – вон у нас четыре с половиной миллиона бомжей!

– Ой! И откуда же такие цифры? – насмешливо спросила Капа.

– В скверике говорили.

– Ах, в скверике! Эти пикейные жилеты… А они не говорили, сколько калек, бомжей… так называемых инвалидов-самоваров было после войны, после лагерей?

– Это, что же выходит… что можно сравнивать войну за Отечество и гайдаровские реформы? – даже приподнялся над столом побледневший Бычков.

– Можно! – с вызовом бросила Капа.

– Дура! – закричал Бычков, и краска ударила ему в лицо. – В войну же против фашистов воевали, а здесь – против своего народа? Так выходит?

– Дур-р-ра!.. – вдруг крикнул попугай.

Капитолина, не успев обидеться, озадачилась.

– Ладно, пойду отдохну. Уберете тут? – Бычков встал из-за стола, налил из чайника воды в кружку, выпил и пошел из кухни, на ходу подтягивая треники…

– Звать чай пить? – крикнула Тоня ему вслед.

– Потом…

– Наш Бычков – типичный представитель Совка, – презрительно сказала Капа. – И наговорил с три короба всякой ерунды.

– Не скажите. Я даже удивилась его логике. Безупречна. Попробуй, что возрази!

– Было бы кому…

– Не кому, а – на то, что он говорил.

– Я бы возразила. У меня предки такие, что уж бельэтаж-то я заслужила. А что заслужил он – это надо посмотреть. Может, и подвала не достоин. Еще бы я ему рассказала про женское советское нижнее белье. В пятидесятых-шестидесятых годах были такие страшные, такие байковые, такие женские штаны до колена, вверху резинка до сих, – Капитолина Кузьминишна приложила ладони ребром к своей большой груди. – Стыдно было в них вообще не то что появиться – ужасна была даже мысль о том, что надето под одеждой!

– Пятидесятые-шестидесятые… Так война всего несколько лет как закончилась. Хозяйство всё разгромлено. Хорошо, хоть такие штаны байковые выпускали. Заботились. Холодно же зимой! Я вот помню такой эпизод из детства. У меня была учительница музыки в первом классе. Людмила Филипповна. Из Москвы. Молоденькая. Мама приглашала ее к нам в гости, наверное, подкормить… Хотя мы сами не очень-то богато жили. Можно сказать, бедно жили. Родители – не начальники, не продавцы и воровать не умели. Но как-то жили, справлялись… Или не справлялись?..

– Вот и я о чем… – с готовностью поддержала Капа.

– Я сейчас не об этом, – остановила ее Тоня. – Помню зимний вечер у нас дома. На улице – мороз со скрипучим снегом. Я что-то ученическое играю на пианино. Людмила Филипповна на диване привычно слушает, ногу за ногу закинула. Я глянула, а у нее юбка немного задралась и виден край панталон салатового цвета… Штаны с начесом. Байковые. У учительницы! У меня же – точно такие же, – засмеялась Тоня. – Я-то думала, что такая, как она – молодая, образованная, милая, интеллигентная, должна и носить что-то необыкновенное, воздушное, кружевное, как у принцессы! И ты знаешь, от того, что на ней были эти байковые панталоны, она мне еще милее показалась. Еще необыкновенней. Я ее еще больше полюбила за них. И думаю, что если у нее был жених, он должен был бы испытать те же самые чувства.

– Вот видишь, учительница носила байковый ширпотреб, а обкомовские дамы – шелковое изящество с натуральными кружавчиками!

– Не думаю, что из–за кружавчиков, пусть даже натуральных, они были кому-то привлекательнее и желаннее.

– Не оригинальничай! Меня всегда выводила из себя мысль, что где-то сидят члены Верховного Совета с их распределителями, где есть огурчики из специальных парников, без нитратов выращенные, и апельсины у них отличаются от наших, общесетевых!

– Про нитраты тогда никто не знал, про них не говорили и не считали, что это плохо. А инспектор Бычков был прав в отношении зависти, которая всё разваливает. Сначала – человека, потом – страну.

Капитолина на это ничего не сказала, а встала и, поджав губы, стала убирать со стола, а Тоня налила в чайник воды и поставила на газ.

***

Долго обижаться соседи не умели, и вскоре снова сидели за столом, пили чай и разговаривали.

Разговор шел о работе. Бычков подыскивал себе подработку, чтобы накопить деньги на хорошего стоматолога.

– Никакой подходящей работы нет, – пожаловался он.

– А какая неподходящая?

– А вот послушай!

Он надел очки, взял с подоконника сложенные пополам газетные листы, распрямил их и, заранее ухмыльнувшись, стал читать:

– «Концертное агентство «Двойник» предлагает работу двойникам артистов театра и кино. Высокие заработки».

– Двойников кого?

– «Ищем актеров: образ Сталина и Ленина. Желательно с костюмом для развлечения посетителей в пабе. Оплата по договоренности». О как! А паб – это что такое?

– Пивной ресторан.

– Ну и зачем там Ленин со Сталиным? Пиво разливать?

– Не знаю. А еще?

– А вот еще! «Ищу двойников Брежнева, Сталина, Ленина на корпоратив. Знание анекдотов и соответственный акцент. За ценой не постою». Опять вождей… Что это такое… кор-по-ратив?

– Междусобойчик на предприятии.

– А вожди-то зачем?

– Развлекать.

– Охо-хо… Что делается-то! Слушайте дальше: «Работа для двойника дельфина на дне рождения в бассейне. Умение плавать, выныривать по-дельфиньи, ловить мячики в воде». Это что – мячики ртом ловить? Кто ж на такое согласится?

– Это, смотря сколько заплатят! Кто там еще нужен?

– «Нужен Петр I на свадьбу. Встреча гостей с приветствием, заздравные тосты, исторические анекдоты. Костюм и парик обязателен».

– Петр Первый – швейцаром у входа или тамадой – за столом?

– Не сказано.

– Это в каком же звании сами хозяева-то должны быть?

– А вот еще… «Работа на вечер для двойника Пушкина. Бакенбарды свои. Не накладные. Достойная оплата». А зачем двойнику Пушкина свои бакенбарды? Кто его за них дергать будет?

– Бенкердорф! Или Дантес!

– О! – Бычков с ошалелым видом уставился в газету. – Ну это уже совсем! Я до этого объявления еще не дошел! Ну надо же! – крутил он головой.

– Что там?

– «Мужской и женский стриптиз»! А это как понимать?

– Работу предлагают.

– Да кто ж на такую согласится? – Бычков с омерзением отбросил газету. Тоня взяла ее, стал просматривать объявления дальше.

– Надо же! – всё не успокаивался Бычков. – Стриптиз мужской! Мама моя родная! До чего дожили!

– А что? – с серьезным лицом подначивала его Капа. – Почему бы и нет? Работа как работа!

– А вот это интересно! – подняла палец Тоня, призывая к тишине. И когда Бычков замолчал, проглотив Капину подначку, прочитала: – «Внимание, кастинг! Срочно нужен двойник балетного артиста Вацлава Нижинского…»

– Это что, наш Бычков похож на Нижинского? Будет в колготках прыгать? – фыркнула соседка.

– Ну-ужно! – в ответ презрительно фыркнул и сосед. – Я на Пуговкина похож!

– «…для съемок документального кино об исторических встречах требуется молодой человек, внешне схожий с танцором Нижинским. Обладающий хорошей фигурой и выразительной фактурой. Задача в кадре: встречи Нижинского и Родена. Желательно знакомство с книгой «Дневник Нижинского». Занятость: ненормированный рабочий день. Оплата… Анкета… Фото в образе…» – дочитала Тоня до конца и посмотрела на соседей. – У нашего Кузи выразительная фактура?

– Еще какая!

– А у меня? Фактура? Я-то точно похож на Пуговкина! Сейчас изображу! – Бычков отставил зад, заложил руку за спину: – Сейчас в моде форменное безобразие. Называется «В ту степь»! – сказал и пошел выделывать кренделя руками и ногами, припевая: – «А вот так… потом вот так! Да, я плясать мастак!»       Отплясав, Бычков взял газету, поискал номер телефона.

– Хочу предложить себя на артиста Пуговкина.

– Да он сам может за себя сыграть. Он же жив.

– Да? Ну, подождем, – огорчился Бычков, заглядывая в объявления. – Кто там еще нужен?

– А как же: «У советских собственная гордость: на буржуев смотрим свысока?» – поддела его Капа. – А сами собираетесь шутом перед буржуями на корпоративах прыгать?

– Да я ж на зубы заработать… – растерялся поначалу Бычков, но тут же нашелся. – А чего ж сама, барыня, перед буржуями прыгала?

– Перед какими это?

– Которые контрреволюцию у нас устроили.

– Мне предложили работу. Я ее делала. Мне платили!

– Обставляешься, Кузьминишна? Честная, мол!

– И не прыгала! Тексты сочиняла.

– Прыгала-прыгала. За деньги! – сказал Бычков и пошел с кухни.

Капитолина не успела придумать, что бы такое обидное сказать ему в ответ. Не придумала и после его ухода. И, когда он, уже одетый в пальто, заглянул на кухню, она с независимым видом гордо отвернулась к окну.

Бычков хмыкнул, взял со стола газету, свернул ее трубочкой и ушел, постукивая себя по ляжке. Это означало, что он пошел в скверик, местный гайд-парк, оплот консерватизма и нравственности.

***

Раньше Бычков ходил в этот скверик каждый день. Там собирались местные пикейные жилеты и решали актуальные вопросы государственной политики. Потом ему эти крики надоели. Ходил по настроению. Сейчас он шел туда целенаправленно, чтобы найти ответ на вопрос, который до сегодняшнего утра его не занимал: «Какая работа унижает человеческое достоинство? И почему одних она унижает, а других – нет?»

В скверике его вопрос тут же вызвал жаркий диспут на тему: «Есть ли предел нравственного аспекта труда?» Не успев обсудить частности, перешли к обсуждению нравственного аспекта человеческого бытия, отдельно – понятия нравственности. Кто-то вспомнил о Швейцере и Канте. А когда стали обсуждать его Категорический императив, Бычков приуныл…

– А про человеческое достоинство? Как там у него с пределом? – успел он вставить вопрос, пока говорящий переводил дыхание.

И пенсионер Зорькин, бывший старший методист ОблОНО, тут же вернул всех к вопросу Бычкова и, как по писаному, доказал, что предела нет, потому что в основе нравственного аспекта любой деятельности лежат социальные и познавательные мотивы. А они – бесконечны.

– Какие еще познавательные! Мотив один – деньги! В них предела нет! – перебив говоруна Зорькина, загорячился бывший инженер.

– Мы говорим о нравственном аспекте. При чем здесь деньги?

– А деньги? Какой аспект? – успел вставить умный вопрос Бычков.

– Это – материальный! – инженер потер большим пальцем об указательный.

– Но необходимо отметить, что они взаимосвязаны. Нравственно-философские аспекты в романах Достоевского начинаются с материальных аспектов. Деньги, капитал, как завязка действия романов… – собираясь развивать свою мысль дальше, пенсионер-филолог взял Бычкова за пуговицу.             Пенсионер был похож на состарившегося Пушкина, и Бычков ловко развернул у него перед носом газету.

– Вот сюда посмотрите!

– «Работа на вечер для двойника Пушкина. Бакенбарды свои. Не накладные. Достойная оплата», – прочитал тот. – Вы находите мое сходство с поэтом?

– Вылитый!

– Только бакенбарды приклеить, – тут же заинтересовались остальные.

– Они в театральном магазине продаются! Здесь, за углом!

– Написано, чтобы обязательно свои!

– Клеем «Моментом» – и пусть попробуют отодрать!

– И что, за это платят?

– Но вот ведь написано: достойная оплата!

– А какие еще двойники нужны?

Газету забрали и стали читать объявления о двойниках. Записывали телефоны. Тут же нашли самих себя среди двойников Петра I, Алексея Толстого и Максима Горького.

Дельфином заинтересовался пенсионер-рыболов, бывший спортсмен-пловец. И все сразу куда-то заспешили, и островок свободы в сквере на время прекратил существование.

Кастинг

В коридоре павильона собрались мужчины разных возрастов. Все они пришли пробоваться на роль Нижинского.

«А Нижинскому тогда было чуть за двадцать» – вспомнил Кузя рассказы соседки Тони, стоя в очереди у стены и незаметно разглядывая претендентов на участие в отображении истории. Один претендент стоял в бежевых балетках и короткой размахайке из розовых лепестков. «Хочет взять образом «Розы»!»

Было много моложавых «балетных». Их Кузя определил по осанке и вывернутым ногам. «Балетные» в юношах ходят долго. Иногда всю жизнь. Превратиться в мужчину им мешают благоприобретенный нарциссизм, любование своими стройными ногами с выгнутым подъемом, блуждание души в романтических образах спектаклей и постоянные уроки у балетного станка.             Один такой, изящно прислонясь к стене, перелистывал «Дневник Нижинского».

– И зачем нам знакомство с этим? Такая тягомотная ерунда! Всё про Бога и онанизм!

– Еще про то, что мясо не ест.

– Вегетарианец?

– И толстовец!

– Пишет про себя, что он – лист Божий!

– И скопцов не любит.

– Почему?

– Семя любит. Пишет, что без семени жизни нет!

– Без денег жизни нет! – сказал тот, что в розовых лепестках, и остальные согласно закивали головами.

Кузя стоял среди них и слушал их разговоры. Костюм розы лежал у него в сумке. Тоня настояла. Вдруг, говорит, кто-то «Видение розы» вспомнит. Костюм розы остался у нее от прошлых спектаклей в театре. Трико, шаль и маленькая шапочка. На шапочку и на прозрачное трико были нашиты красные, розовые, фиолетовые и алые лепестки. А по полю воздушной шали были разбросаны другие лепестки – темно-бордовые с черными, как обожженными, краями.

Открылась дверь. В коридор вышел растерянный претендент. Посмотрел на очередь, пожал плечами:

– Чего им надо? Я так и не понял! Следующий!

Следующим был тот, в розовых лепестках. Он впорхнул в открытую дверь, но очень скоро вышел, недовольно подхватил с пола большую сумку, пошел в туалет переодеваться.

– Ну что? – спросили у него вслед.

– Пи.орасы! – бросил он через плечо.

Следующим был Кузя. Он с испуганным интересом (а вдруг там действительно эти…) вошел в просторный зал, закрыл за собой дверь и огляделся. Взгляд его задержался на пожилом человеке с седой курчавой бородой, в большом берете «а ля гриб» и серой блузе с белыми следами высохшей глины. Он сидел на стуле, сложив руки на груди, и иронично-проницательно смотрел на него своими прищуренными глазами.

– Не ко мне, молодой человек! – сказал он и показал пальцем. – Во-он туда!

– Вы прямо вылитый Огюст Роден! – воскликнул Кузя, догадавшись, что это – исполнитель роли Родена и посмотрел по направлению его пальца. Там за столом сидели два хорошо одетых мужчины и тоже разглядывали его. Рядом со столом стоял трехногий штатив с профессиональной видеокамерой.

Кузя подошел поближе, поздоровался, назвался.

– Цирковой артист? Гимнаст! Великолепно! – разглядев его, сказал импозантный мужчина постарше. Говорил он в нос. Нос у него был большой, породистый. Еще у него были седые вьющиеся волосы, аккуратно подстриженные усы и очки в тонкой оправе. Молодой согласно покивал головой. Мужчины о чем-то пошептались. Кузя посчитал нужным объяснить свое сегодняшнее положение.

– Сейчас без работы, – сказал он. Но сидящие на это только рукой махнули, а старший спросил:

– Кто такой Роден вы знаете! Кто Нижинский, думаю, тоже!

– Да, – подумав, кивнул Кузя.

– Мы планируем снять два исторических эпизода, – сцепив руки пальцами на столе, продолжил мужчина размеренным голосом человека, привыкшего говорить на камеру. – Первый эпизод: После премьеры «Фавна» Роден приходит к Нижинскому в гримерную и со слезами на глазах обнимает Вацлава: «Мои мечты осуществились. И это сделали вы. Спасибо». Попробуем первый эпизод. Наденьте костюм. Вон там, – показал он на ширму в углу.

Кузя зашел за ширму.

На вешалке висел костюм Фавна. Телесного цвета трико с коричневыми пятнами на ногах и спине, с маленьким хвостиком и виноградной лозой ниже талии. Еще был маленький паричок из туго плетеных золотистых волос с двумя золотыми рожками. Как на фотографии у Нижинского. Кузя брезгливо разглядел трико, даже понюхал. Он не любил надевать на себя чужие ношеные вещи. Не ощутив чужого запаха, он натянул на себя костюм, надел шапочку-парик и вышел из-за ширмы.

К нему навстречу тотчас бросился «Роден» без берета, утирая слезы и бормоча по-французски: «Ме рэв сон дэвэню реалитэ.... Же ву ремерси!»

Сказав это, он обнял его за талию и прижал к себе.

Кузя растерялся в его объятиях. Потом, не зная, что делать, провел рукой по волосам старика «Родена». Погладил, неловко вывернув ладонь, как у Фавна-Нижинского на фотографии.

«Же ву ремерси!» – восхищенно шептал «Роден», утирая сухие глаза. Мужчины оживленно переговаривались за столом…

– Ну что, больше никого смотреть не будем? Отпускаем оставшихся?

– Думаю, да… – услышал Кузя и приободрился. «Роден» отпустил его из объятий, надел берет и уселся на стул в углу, опять скрестив руки и ноги. Тот, кто помоложе, вышел в коридор. Наверное, отпускать остальных претендентов. Когда он возвратился, главный продолжил:

– Попробуем сыграть второй эпизод. Нижинский позирует Родену. Чтобы было понятней, что изображать, скажу… что, во-первых, Нижинский позирует обнаженным. Вы готовы к этому?

– Ну… да…

– Про Нижинского Роден сказал так: «У него красота фрески и античной статуи. Он – идеальная модель, с которой хочется рисовать и лепить», – внятным и глубоким носовым голосом говорил пожилой мужчина, как лекцию читал: – Он делал множество карандашных эскизов и остановился на позе микеланджеловского Давида. Эта скульптура так и не была закончена. По воспоминаниям жены Нижинского это произошло из-за ревности Дягилева. Он встревожился, что между престарелым скульптором и молодым танцовщиком возникла близость и, что его исключили из их духовного родства художественных натур. Его ревность сделалась неуправляемой, и сеансы были прерваны. А Нижинский же в своем дневнике написал другое: «Он хотел меня зарисовать, ибо он хотел сделать из меня мрамор. Он посмотрел на мое голое тело и нашел его неправильным, а поэтому зачеркнул свои кроки. Я понял, что он меня не любит, и ушел…»

– Он же это написал, когда с ума сошел… – неуверенно предположил Кузя.

– Да. Правды уже никто не узнает. Попробуем сыграть, учитывая оба воспоминания. Хорошо?

– Хорошо, – согласился Кузя, не до конца понимая, что от него хотят.

– Снимайте костюм.

Это было понятно. Кузя ушел за ширму.

– Матвей Маркович! – услышал он оттуда голос главного. – Вы опять забыли сказать второе предложение: «Et vous avez fait»! Оно важно: «И это сделали вы!»

– Солушка! – вскричал «Роден». – Не вели казнить! Всё никак не могу запомнить. Ну а потом – это же немое кино! Никто не поймет, что я там бормочу!

– Матвей, мы делаем кино про историю! И всё должно быть приближено к исторической правде. Так что, будь добр… Пожалуйста… Я прошу тебя!

– Всё понял! Всё понял! Сейчас же выучу! Всё будет приближено к исторической правде!

 «Как он с ним жестко! Интересно, кто этот Матвей Маркович? Какой-нибудь заштатный актеришко, что с ним так разговаривают?» – раздеваясь, слушал их Кузя. Трусы он оставил на себе и высунулся из-за ширмы.

– Я бы хотел сначала порепетировать в трусах. Можно? Вдруг, не подойду? Чего зря заголяться.

– Цирковой артист и такой несмелый! – засмеялся «Роден».

– Ну это – разные смелости. И потом, я же не отказываюсь, если подойду. Там у меня всё в порядке! – оттянул он резинку трусов и хлопнул ею себя по пузу.

«Роден» от смеха уже утирал настоящие слезы.

– Хорошо. Давайте репетировать! Свободно двигайтесь по мастерской, принимайте неожиданные позы. Если надо, застывайте в них. У мастера был особый стиль работы. Руками, словно слепой, он прикасался и ощупывал каждую мышцу, чтобы потом воплотить это в скульптуре. Начнем! Матвей Маркович? – оглянулся главный на «Родена».

– Готов, готов… Слава богу, хоть без этих французских слов.

И Кузя пошел разгуливать по залу, принимая гимнастические позы, позы из балета Нижинского, что видел в альбоме у соседки Тони, один раз не удержался и сделал «колесо».

Матвей Маркович «Роден», глядя на него, что-то черкал в блокноте. Потом поставил его в позу Давида и опять почеркал. Потом ощупывал его мышцы, и мужчины искали ракурсы, переставляя Кузю и «Родена» с одного места на другое. Фотографировали и снимали на видеокамеру. Тут же просматривали записанное, спорили, переснимали.

Когда закончили, Кузя почувствовал, что устал. Хотя работа была для него не трудной. В цирке репетиции и тренировки были сложнее и длились дольше. Усталость проистекала от новизны работы. От неопытности, когда всё делаешь с большей силой и с большим рвением. Но ему всё понравилось. Он был в центре внимания, им любовались, обращались осторожно и уважительно. Он не ожидал, что так можно работать.