В тенях Тамриэля: Гибель красного герцогства

Степан Кирнос

В тенях Тамриэля: Гибель красного герцогства

Аббатство Сан-мон-ди-Вермен у Шорхельма.

– Да будет имя Твоё свято, Единый. Тот, Кто воззвал к святой Алессии, послал нам пророка Марука и наставлял епископов святых по всему Сиродилу в дни могущества и силы церкви Алессианской, – тихо молился монах в утеплённой рясе.

У самого подножья горного хребта на севере от величественного города бретонцев, который раскинул своё могущество и славу на севере Хай Рока, украдкой скромно и без шума, оставаясь в неизвестности практически для всех, живут монахи, что причисляют себя к древнему монашескому ордену, в далёкой древности отколовшемуся от умирающей Алессианской церкви, но сохранившей свет её заветов и наставления пророков, возвещавших о «Едином Боге» и Его святых.

Но не всё столь хорошо, ибо длань мрака залезла в аббатство, вознамерилась установить свои порядки. «Дети» одного из даэдрических князей восстали против света Единого. Брат монастыря тихо молится о том, чтобы Творец послал хоть какого-нибудь, дабы сразить отпрысков скверны.

– Пошли нам воителя, Единый, чтобы он справился со мраком, который вознамерился осквернить святое место, отданное в Твой благой удел. Паладина или рыцаря, наёмника или бойца из Гильдии бойцов, «клинка» или имперского солдата – неважно, кто придёт – дай ему силы для битвы.

Если бы это был богатый монастырь или община Культа Девяти, то на пороге уже бы протянула руки за златом целая орава героев, но аббатство совершенно небольшое, потаённое среди лесов да гор и от этого незаметно. С севера его прикрывали покрытые белым снежным покрывалом бретонские леса, с юга, подобно стене или каменному серому плащу, накрывает массивный горный хребет, создавая приятную атмосферу таинственности и мистического забвения. И даже сами монахи уже начинали думать, что их забыли феодальные власти, что только нравилось, ибо никакой рыцарь или лорд не сунет нос в дела далёкой общины. Молитвы и пост помогали справиться с невзгодами и душевным отчаянием, которое могло настигнуть братий.

Но нравилось до недавнего времени.

У крепких дубовых врат вырастала фигура в чёрном. На плотной рясе висит тёплый плащ, защищающий от колкого едкого холода.

– Стой Эмерик, – говорил себе послушник, – ты же бретонец, стой и молись, подкрепляй молитвой – «Единый помоги устоять мне на ногах и лицом не грохнуться в сонный мрак».

Послушник встречает своих братьев, которые вернулись из лесов с собирательства или заблудших путников, предлагая им путь, пищу и кров, которые может предоставить аббатство.

Эмерик потёр себя нога об ногу. Грубая кожа сапог накалилась от холода, но ноги морозец не берёт – они изнутри обшиты мехом и утеплены тканью, поэтому в них прекрасно себя чувствуешь. Погода шикарная, словно радость Кин – от края до края небо выкрасилось в чистую лазурь, а над головой скоро будет торжествовать прекрасное зимнее солнце. Но предвратный монах несколько угрюм. Крупные скулы, широкий подбородок, глубоко посаженные карие глаза и немытые слегка сальные волосы: всё это делало его с виду недружелюбным, но помимо сего на лице так и видится печать скорби.

Бретонец отвлёкся на шорох и посмотрел назад, но его взгляду встретилась лишь стена монастыря, сложенная из камня, покрытая серой известью и небольшая дверца, сделанная из крепких дубовых досок. Стена аббатства опоясывает полным квадратом его, защищая от всяких недоброжелателей. Несмотря на кажущееся миролюбие монахов, каждый из них всё же был обучен простейшим приёмам ближнего боя, а в келье каждого из тридцати послушников хранится оружие от длинных ножей до простейших клинков, освящёнными молитвами аббата.

К стенам монастыря примыкают помещения келий, в которых живут монахи, под которыми располагаются подвалы для хранения вина, пищи и одежды, а также и прекрасная библиотека. Само главное здание, являвшее довольно большой и могучий в стоической серости собор, сливается с южной стеной, став для жителей аббатства и местом молитвы, и административным центром из которого ведёт управление аббат, наставляемый благодатью Единого.

Внутри стен монахи и разводят собственное хозяйство, не считая грибных полян и медовых сот за пределами аббатства. Внутри растут самые стойкие к холоду культуры: картофель, немного северной пшеницы, кабачки, тыквы. Но всё же порой этого не хватало для пропитания и поэтому частенько служители осколка древней Церкви выходили за границы своего аббатства, чтобы купить пищи у дальних торговцев.

Уши Эмерика смогли различить, как сзади заскрипели дверные петли и захрустел дуб. Он оглянулся и увидел, как аббатство покидают четверо монахов. Каждый из них на плечо закинул грязную железную кирку, а на спине висит специальная тканевая сумка, сотканная из грубой бесцветной ткани, в которой игриво звенели инструменты и припасы на несколько трудных дней.

– Ну что, Эмерик, как служба? – внезапно, при этом добродушно и с улыбкой, спросил один из выходящих монахов.

В ответ послушник слегка усмехнулся, улыбнулся и заговорил, сбросив маску угрюмости:

– Всё отлично. Если святой Акатош благословит, то простою ещё несколько часов, не смыкая глаз. А вы, я вижу, во вторую шахту?

– Да, – легко, просто, но в, то, же время с осознанием тяжести предстоящего, ответил монах. – Ещё немножко железной руды, и сможем сделать новые крепления и дверные петли, а то старые почти все заржавели. Если бы первая шахта… вобщем, могло быть и больше железа.

– Что ж благослови вас святой Зеннитар, на удачную работу, – поднял руки в прощальном жесте Эмерик.

Извечно стоические служащие Единого Бога продолжили путь в шахту, что расположилась на юге от аббатства. Она совсем недавно стала источником железа и камня для монашеской общины, вместо потерянной. Всё добытое и полезное они отдавали местному кузнецу в деревеньке неподалёку, ибо работы от местного шевалье не столь много, а монахи щедро платили не только молитвами за душу, но и вином с маслом.

«Кто есть для на святые?» – неожиданно посетила странная мысль Эмирика, и он позволил себе религиозные размышления. – «Мы молимся тем, кого иные культы считают богами, но ведь они святые для нас. Что Акатош, что Зеннитар, что иные – они есть святые из чреды смертных будь то людей или эльфов, которые слышат наши молитвы и вместе с нами молятся пред Единым Богом, составляя единую церковь из земной и небесной. Но кто они для нас всё же? Наставники? Молитвенники? Нужно будет открыть эти размышления аббату, чтобы он наставил на путь истинный».

Эмерик поднял свою голову к небу. Там в вышине, которая виднелась сквозь лесные кроны, уже начинали зажигаться серебряные предвестники суровой бретонской ночи и медленно начинали на небосводе проявляться Мессер и Секунда – неизменные спутники Нирна, освещающие путь странникам в ночи.

«Скоро зажгутся светильники в аббатстве, освещая местность, делая её подобно маяку для души во мраке», – подумал привратник.

Его мысли были развеяны скрипом. Впереди он увидел фигуру всадника, которая очень близко приближалась к аббатству и совсем скоро он мог лицезреть пред собой не просто конника, но воина, облачённого в кольчугу поверх которой красовалось роскошное геральдическое сюрко и меховой плащ. Украшением ткани стал символ Шормхельма двуглавый орёл на чёрном фоне, делящий полотнище с личным гербом воина.

– Лорд, – тихо выговорив, поклонился монах. – Господин, что вы ищете в этом скромном аббатстве?

– Выпрямись, монах, – воитель спешился. – Я пришёл сюда по воззванию вашего аббата. Меня зовут сэр Арториас Готье, я – шевалье Инеевых Холмов.

– Хорошо, я тогда позову брата, чтобы вас проводил, ибо мне необходимо нести дозор и стражу подле сих врат.

В этот миг раздался скрип дверных петель и снега.

– В этом нет нужды, – донёсся до ушей монаха голос собрата, второй служитель Единого. – Я знаю, что тебе уже давным-давно необходимо смениться. Так что ступай, Эмерик, – махнул служитель Единого. – Отведи рыцаря к аббату, а я постою за тебя.

– Хорошо, спасибо, – кивнул Эмерик, обратив лицо к рыцарю, чьё лицо сокрыто за шарфом и меховым капюшоном.

Монах и рыцарь прошли за врата и оказались внутри, за мощными каменными стенами аббатства, где их справа и слева встретили взгляды служителей Творца, занятые уборкой снега, переносом вещей или иными послушаниями.

– А вы «мирные» парни, – сыронизировал Арториас, указав на самодельные вышки из деревянных брёвен, приставленные к стенам, где разместились монахи с арбалетами и луками.

Махнув брату, несущим какие-то бумаги, потерев чёрную бородку, Эмерик ответил:

– Тут глушь, много разбойников и культистов. А Аббатство стало сосредоточением множества знаний. Наша библиотека – это сокровищница из знаний: от истории до алхимии, от математики до инженерии.

– Ну да, особенно для разбойников, – усмехнулся шевалье. – То-то им зад нечем подтирать, вот ваши книжки и сойдут.

– Господин, я же говорил, что помимо обычных бандитов, тут есть и даэдропоклонники и антиимперские мятежники. Есть и ковенанты опальных магов и ковены чернокнижников. Любые знания для них как злато для скайримского дракона, в их руках знания станут опасным оружием, – зловеще заключил монах. – Впитав покров древних знаний из монастырских свитков, любой житель Нирна, освоивший тамриэлик, способен сварить сносное зелье или соорудить одно из явлений двемерской инженерии. Господин, вы ведь и ваши собратья по благородному призванию, не хотите же, чтобы ваши поместья штурмовали двемерские баллисты?

– Конечно же нет, монах! – резко и пылко ответил Готье. – Но я рыцарь и не страшусь глубинных причуд, если таковые придут к порогу моего дома.

– А мы, господин, сделаем так, чтобы знания сих мест не угрожали добрым жителям Хай Рока.

Послушник вдохнул всей грудью воздух, но хвойные ароматы, пожухшей травы и горной прохлады слабо чувствуются, несмотря на то, что монастырь спрятан в еловом лесу. Нос и язык слегка пощипывают ягодно-фруктовые запахи брожения – кто-то забыл закрыть дверь на винокурню или разлил бочку добротного алкоголя.

– Хороший запах, – потёр нос рыцарь. – Под хорошую выпивку и молитва хорошо идёт. Так сказать – благодать переполняет.

– Вино, брага или сидр идут на оплату труда кузнецов, бронников, которые нам помогают, – Эмерик указал на парочку человек в рясах, несущих ящики со статуэтками, горшками или корзинами. – А ещё мы даём ремесленникам из ближайших селений предметы рукоделия за работу, а иногда и торгуем с местными купцами.

– А руда? Я слышал, тут есть и шахты неподалёку.

– Тоже уходит всё на продажу или обмен. Всё на благо аббатство и церковной братии. Иногда даже приходится привлекать строителей, а вот они берут очень дорого нынче за свои услуги.

– Это верно, – тяжело проговорил Арториас. – В последнее время из-за действий повстанцев и отступников-рыцарей цены на стройматериалы поднялись. Видите ли, власть феодальных владык они презирают. Слышали, монах, как они покушаются на священный феодальный порядок и смеют заявлять о равноправии между сословиями.

– Кстати, господин, а что же империя?

– Осудила эту страшную ересь равноправия! – притопнул воитель, расплескав снег и заляпал послушников. – Славные рыцари бретонские сокрушат отступников. Рано или поздно. Имперский провинциальный губернатор издал эдикт, осуждающий гнусное восстание. Имперские легионы уже направили отделения разведки для поиска мятежников. Дальше я жду воззвания от своего барона, который начнёт созывать феодальное ополчение и войска, чтобы встать под копьё своего графа.

– Барон Игнацио? Не думал, что он так быстро станет бароном. Он довольно молод, мой господин и надеюсь, что Единый дарует ему мудрость.

– Да, он подтвердил оммаж графу, когда месяц тому назад унаследовал владения своего отца. Граф южновестмаркский принял вассальные клятвы, – рыцарь поклонился старому монаху, которого они встретили, подходя к колоссальному собору в центра аббатства. – Кстати, граф Морельер Рейвенвотч южновестмаркский был на приёма своего сюзерена – герцога шормхельмского. Как доносят пересуды и сплетни из замка, монастыри и храмы хотят обязать трудиться во славу графов и герцогов – переписывать книги и свитки, а также делать вино для бретонских монархов.

– Мой господин, думаю, что это всего лишь слухи, – сдержанно говорил Эмерик. – Главным трудом нашим является молитва и служение Единому. Мы не торговая фактория, а аббатство, в котором вся община предаётся молитве и строгости аскетической жизни.

Эмерик слегка улыбнулся от осознания того, что об этом месте мало кто знает и что любые герцогские и королевские прихоти обходят стороной аббатство. Он готов был благодарить Единого и всех Его святых за то, что поблизости нет имперских фортов или крепостей феодальных владык, которые бы терзали монастырь своими законами.

К такому спокойствию без всякого сомнения стремился каждый монастырь или община Тамриэле, не связанные с Культом Девяти или любым иным государственным церковным сообществом. Больше всего во мрак кутаются древние осколки Алессианской Церкви, догматы которой до сих пор будоражат умы и не дают покоя, ибо мало кто готов почитать своих богов, как обычных святых и признать Некого и таинственного Единого Бога. Никто из тех, кто посвящает себя истинному бесстрастному служению одному Творцу со времён падения Алессианской Империи не волнуют мирские проблемы в виде войн, политических интриг и спесивых амбиций. Только стяжение и служение – то ли из страха повторения ошибок прошлого, то ли из-за того, что теперь их жизнь полностью посвящена Единому.

– Посмотрите, – встал у дверей Собора рыцарь, оглянувшись, его взору предстал расчищенный белый двор, справа и слева каменные строения, и нагромождения с надстройками из дерева, подле которых ходили люди, меры и зверорасы в чёрных мантиях поверх которых ложились тёплые плащи. – Вы живёте в относительной глуши. Хорошая благодать, монах, но у такой скрытности имеются и свои минусы. Если на вас совершат налёт чародеи? Орды бандитов и прочих тварей? Что тогда?

Монах осторожно положил ладонь на ручку двери.

– Если к нам пожалует кто-то, то мы их встретим. Наша братия хоть и наставлена прежде всего в молитвах и аскезе, но и постоять за себя мы можем. Не всегда, но можем.

– А расскажи, что случилось такого, что аббат разослал прошения ко всем шевалье, баронам, графам и прошение самому герцогу Шормхельма и королю Нортпоинта? В Гильдию бойцов и Гильдию магов даже было направлено тревожное сообщение.

– Как раз это связано с тем, что у нас мало братьев, способных к магии разрушения или обращению с оружием, – монах толкнул дверь, душу рыцаря вдохновило необычайно красивое убранство, представленное ансамблем и золота, серебра и камня – чудесные и изящные кандила, уставленные свечами в сторону открытого алтаря, а так же роскошные витражи.

– Как же тут красиво, – втянул сладковатый запах ладана рыцарь, его по-нордски голубые глаза с жадностью и восхищением взирали на искусные гобелены, на мягкий ковер, на люстры и иконографические картины на серых стенах… но больше всего привлекала инсталляция над мраморным алтарём – большая и роскошная бронзовая чаша размером с человека и пылающая огнём, чей свет отражается игрой бликов на золотых статуй – два человека в стихарях, а посреди них фигура в тунике и смахивающая на грозную гориллу.

– Это аббатство – наследие великолепия Алессианской церкви, – вдохновлённо и сложив руки в молитвенном жесте, произнёс Эмерик. – Оно построено во времена её максимального могущества, когда миллионы человек возносили руки в молитве к небесам, к одному Творцу.

– Это… это, – пытался собрать мысли в слова Арториас.

– Пророк Марук. Великий пророк нашей Церкви, принёсший волю Единого и давший закон.

– Что ж… теперь я понимаю, зачем вам нужны охранники, – рыцарь с монахом пошли к алтарю, Готье продолжал буквально пожирать окружение.

– Что касается проблемы и почему наш аббат – отец Лорейн столь страстно отнёсся к поиску помощи, – монах тяжело вздохнул. – Пару недель назад группа собирателей ягод покинула аббатство, отправляясь на поиски сладких и целебных даров природы. Через три дня вернулся только один монах, который только всем своим видом наводил ужас на общину, – голос задрожал. – Его одежда была изорвана и превращена в уродливые ошмётки, окровавленные лоскутья на мраморного цвета коже. Его лицо отражало все глубины застывшего ужаса и боли, а в глазах, словно плясали адские огни.

– Ужас, – Готье провёл пальцами по рукояти, остановившись, он задержал взгляд на иконе некого святого в эклектических обносках, находя её в этом роскошном месте странной. – Судя по твоему рассказу они нарвались на вампира.

– Всё верно, – монах слегка подтолкнул рыцаря, призывая его идти. – Вернувшийся поведал, что они нарвались на вампира у старой шахты, которая раньше была главным источником руды и камня. Несмотря на численный перевес, он их всех буквально порвал когтями и зубами. И только чудом ему удалось вырваться и его убить, вогнав серебряный кинжал прямо в гнилое сердце живого мертвеца. Но беда в том, что та шахта, судя по сигилам и отметкам, стала излюбленным логовом для вампиров.

– А что же дальше? – рыцарь задержал взгляд на том, как монах кадит у иконографического изображения святого, облачённого в злато и серебро.

– После рассказа, с наступлением ночи, монах стал дёргаться и кидаться на своих некогда любимых собратьев. Его лицо осунулось, словно сползло как испорченная маска, а изо рта полезли блестящие клыки. «Кровь» «Жажда» – выкрикивал обезумевший при каждом броске на своих друзей прямо в лазарете.

– И что же в итоге?

– Его застрелили из самострела, – горько обозначил мужчина, склонив голову. – Он был моим другом. Это по нему служили упокойную сегодня, ты видел, как кадилом махали. Десять дней прошло, молились святому Дрожжире, катжиту-алессианцу, что возносит молитвы за мертвых.

– Понятно, – на этот раз тяжело вздохнул рыцарь, проникающий в суть проблемы, которая постигла монастырь. – Благо, что ваш аббат понял, что это за болезнь и поэтому отдал единственный приказ, который считал нормальным в этой ситуации. Что ж, пойдём к вашему отцу Лорейну и обсудим всё. Давно я против вампиров не сражался.

Эмерик лишь кивнул и повёл рыцаря Арториаса Готье к лестнице за алтарным пространством, ведущей в келью аббата. Вместе с этим, посматривая на уже привычное убранство величавого Собора, Эмерик вспомнил о ещё одном событии. Совсем недавно тут объявилась одна особа, на которую монахи возложили надежду в избавлении от вампирской угрозы, несмотря на то, что она не выглядела, как суровый воитель или могущественный чародей. Девушка вышла к аббатству густой ночью, как раз в ту стражу, когда на посту стоял Эмерик. Бретонец смог лишь слегка углядеть черты лица девушки, определив, что рождена она была в провинции рыцарской чести и феодального гнёта. Девушка не могла перейти порог мужского монастыря просто так, но её состояние вызывало беспокойство – она еле как держалась на ногах, лицо и руки были в ссадинах и уже не чувствовали холода. К тому же из её лепета удалось разобрать, что она имеет полезную информацию о вампирах, которые устроили логово совсем недалеко от аббатства и устроили целый кровавый культ. Она была готова предложить помощь, как придёт в себя.

«Что ж, Единый, неизвестно какими путями Ты нас ведёшь. Но я истинно верю, что Ты нас выведешь к свету и защитишь свою паству», – помолился Эмерик.

Тем временем в башне, примыкающей к Собору и ставшей оплотом аббата, происходила аудиенция. В комнатке, на самой вершине каменной твердыне, слышался женский голос, что необычно для мужской обители.

– Ох, вы так добры, господин Орнест. Хотя ваши собратья до сих пор не доверяют мне и опускают взгляд, как будто в моём виде может что-то искусить, – девушка указала на тёмную накидку, обшитую мехом, её аккуратно-утончённые пальцы взялись за блюдце из данмерского фарфора.

Морщинистые зрелые руки, укутанные в чёрные рукава рясы осторожно удерживали дымящуюся чашечку, инкрустированную эбонитом до тех пор, пока гостья не забрала чай.

– Не беспокоитесь, – мужчина почесал большую бороду. – Они просто слишком ревнительны в исполнении обета воздержания. Любой взгляд на девушку может разжечь их плоть.

Аббат Орнест осмотрелся, но не нашёл ничего роскошного или богатого в своей личной комнатке. Нет даже запасов эльсвейрских конфет, которые можно предложить

Сама личная комнатка была устроена скромно, сдержано – в лучших традициях аскетизма и монашеского стяжательства. Да, можно сказать, что комнатка выступает внутренним проявлением всей монашеской и аскетической сути настоятеля монастыря. Вместо роскоши тут всё, что необходимо для сосредоточения средств по управлению общиной. Тут и стол, набитый бумагами, документами, картами и писательскими принадлежностями, а также красуется громадная книга, содержащая всю историю общины. Возле канцелярского стола раскинулись полки, набитые книгами и свитками, которые повествуют как о вере Алессианской церкви, науках так и об имуществе, ценностях всего аббатства.

– У вас тут хорошая коллекция, – девушка, поправив светло-золотистый волос и указала на застеклённый шкафчик, который уставлен древненордскими и старобретонскими статуэтками, изображающими женщину в роскошной богатой одежде и короне. – Вы могли бы тут открыть целый музей. А эти статуэтки пророчицы Алессии несиродильской культуры – большая редкость.

– Я прежде всего духовный пастырь, – слегка улыбнулся Орнест. – А не глава музея и реликтового места. Я даже не руководитель канцелярии и верховный администратор, который занимается лишь тем, что ведёт учёты и раздаёт задания, – мужчина осторожно достал чётки и стал медленно их перебирать. – Если бы я этим только и занимался, то не смог бы стать для всех в аббатстве духовным отцом.

– Но, несмотря на закрытость общины или вашу погружённость в молитву и служение… Единому, – с трудом произнесла бретонка. – Я наслышана, что вы часто любите принимать прихожан, усталых путников, нуждающихся в помощи охотников и грибников или просто заплутавших жителей Хай-Рока.

– Дабы наставить их в вере в Единого, – тепло произнёс Орнест. – Я хочу, чтобы люди, меры и зверорасы существовали в единстве святой церкви под покровительством одного Бога, истинного.

– Единый, – покачала головой девушка. – Я никогда не слышала об этом божестве.

– Это единственный и единый Бог, – стал тихо говорить аббат. – Он создать всего сущего, породивший этот мир и всё, что в нём. Он создал разные планы бытия – Мундус, эфир, Этериус.

– А Обливион?

– Это часть метофизического мира, где поселились духи, отпавшие от воли Единого. Он не был создан Единым, это часть иного плана бытия, которая была извращена духами-отступниками. И даже по любви к ним, Единый не стал уничтожать Обливион.

– И теперь люди страдают от интриг тёмных принцев, – бретонка слегка прикоснулась губами к горячему чаю.

– Сам первомужчина и первоженщина отпали от Единого. Им дан выбор был, как и духам, и они его сделали – быть с Единым и идти в свете Его воли или нет, – он тяжело выдохнул. – И они выбрали быть искушёнными.

– Даэдра – зло, которое Единый мог уничтожить, но не стал, – девушка поставила кружечку. – Простите, я слишком резка, но, если возможно, я выскажу мысль, что Единый, о котором вы говорите, обладая великой силой сделать этот мир раем и избавить всех от мучений, не делает этого. Даже даэдра, обещая что-то ценное и давая это, намного предпочтительнее.

– Он даёт нам свободу выбора и свободу действий, – тихо и спокойно парирует Орнест. – Он любит всякое своё создание – даэдра или аэдра, мер или человек – и он не станет уничтожать их. Он даст действовать даэдра только в той мере, в какой это необходимо, чтобы всякому смертному дать свободу выбора, дать свободную возможность ясно определиться – со светом ты или с тьмой, – аббат взял свою чашечку чая. – Он может сделать мир раем, но что мы тогда будем делать? Он даёт нам силы и возможность проявить себя – свободу действий и выбора. Если бы Он делал всё за нас, то не обленились бы мы? Не сделали бы из Единого не более чем духовный монолит по исполнению желаний? И народы смертные, отклонившие волю Единого и Его покров, сделавшие из Его святых и духов-слуг, богов, как могут надеяться на Его вечную помощь? Навязанная помощь супротив воли смертного нарушит его свободу выбора и превратит Единого в тирана, божественного диктатора.

– Что ж, думаю, что даэдрические боги во всяком случае куда более активнее в нашем мире.

– Что ж, – аббат отпив, отставил чай. – Вы ведь сами из прошлых даэдропоклонников, вам виднее.

– Нет, – светло-синие очи девушки наполнил ужас. – Я не служила этим тварям. Никогда. Нет, этого не было. Нет, – словно заведённая стала она отрицать, качая головой. – Нет-нет-нет.