Невеста была в черном. Черный занавес

Заправив кровать под сопровождение бешеных вихрей соринок в лучике света, Мириам прикрыла дверь до узкой щелочки, но не захлопнула ее полностью. В этом действии не было никаких скрытых намерений, она руководствовалась чувством уязвленного неповиновения. Она даже облекла это столь сильно ощутимое чувство в высказанные вслух слова.

–Всё припрятывает. Постоянно всё припрятывает непонятно куда. Думает, кто-то позарится? Кому это надо-то?

Она предварительно осушила губы – или, быть может, подготовила их – тыльной стороной ладони. Мириам открыла дверь в стенной шкаф, присела, разворошила груду замызганных рубашек в углу и вытащила оттуда, как зайца из норки, бутыль джина.

Она не продемонстрировала никакого удовлетворения при виде нее, одно лишь праведное возмущение.

–Кто, он думает, сюды суется, кроме меня? Знает же, что никто не захаживает, кроме меня! Как так можно подозревать людей!

Она запрокинула бутылку, снова опустила. А затем подошла к раковине и повернула кран с холодной водой. Со сноровкой, в которой угадывалась долгая выучка, она подставила под поток откупоренное горлышко бутылки, а затем сразу убрала его, ровно настолько, чтобы восстановить содержимое до прежнего уровня, не более того. Это было не столь затруднительно, как может показаться. Достаточно было руководствоваться подозрительными карандашными пометками, которые отчетливо виднелись на четырех углах матового стекла. Небольшой перелив, который она допустила в пользу бутылки, Мириам скорректировала ртом. Теперь она задыхалась от ощущения чуть ли не гонений на себя.

–Старый скупердяй! Подлый сквалыга! – сердито выпалила она с антильской страстностью и дополнившим ее легким позвякиванием золотых монеток в ушах. – Одного не люблю – это когда люди мне не доверяют!

Она вернула бутылку в норку, закрыла шкаф, возвратила дверь в номер на прежнюю ширину и приступила ко второй стадии исполнения обязанностей, которая заключалась в возюкании палкой с редким пушком в отдельных местах вдоль стен, наподобие человека, силящегося поймать лосося гарпуном на середине реки.

Именно во время выполнения этих несколько сбивающих с толку маневров Мириам ощутила, что за ней наблюдают. Она повернула голову, и в коридоре обнаружилась дама, заглядывающая в комнату через открытую дверь. Мириам хватило одного взгляда, чтобы понять, что женщина не проживала в отеле, и уважение Мириам к особе немедленно подскочило. Ее неприятие и грубость в отношении всех, кто жил в отеле, уравнивалось почтением и приветливостью в адрес всех, кто в нем не жил. Незыблемый принцип, действующий в обе стороны.

–Да, мэм? – позвала Мириам с сердечным интересом. – Ищете мист’ра Митчелла?

Дама оказалась очень дружелюбной и вежливой.

–Нет, – ответила она с улыбкой. – Я зашла к подруге, но ее нет дома. Возвращалась к лифту, но, кажется, немножко заблудилась…

Мириам, подобно отдыхающему венецианскому гондольеру, оперлась на рукоятку швабры в надежде, что дама не покинет ее немедленно.

Та осталась. Неслышным шагом она приблизилась к порогу, но все равно задержалась на почтенном расстоянии от комнаты. Особу, похоже, охватил всепроникающий интерес к Мириам и беседе с ней.

Мириам заметно приосанилась от гордости в лучах серного солнечного света и практически в экстазе вертелась вокруг рукоятки швабры.

–Знаете, – начала дама в очаровательной интимной манере разговора по душам между женщинами, – мне всегда казалось, что многое можно сказать о человеке по комнате, в которой он живет.

–Да-да, именно так, в яблочко, – усердно поддакнула Мириам.

–Возьмите для примера эту комнату – пока вы здесь прибираетесь, а я прохожу мимо. Мне ничего не известно о проживающем здесь человеке…

–Мист’ре Митчелле? – подсказала Мириам, над которой разговор возымел уже почти гипнотическое действие. Ее подбородок опустился на закругленный край рукоятки швабры.

Дама небрежно махнула рукой.

–Допустим, Митчелл или как его там зовут… Я его не знаю и никогда не видела. Но давайте я поделюсь моими наблюдениями по поводу его комнаты – и поправьте меня, если я ошибаюсь.

Мириам передернула плечами, предвосхищая удовольствие.

–Давайте, – поторопила она, затаив дыхание. Это было практически так же интересно, как за бесплатно дать ворожее погадать по руке.

–Он не особо опрятен. Вон там на лампе зацепился галстук…

–Неряха, – воинственно подтвердила Мириам.

–Не слишком богат. Впрочем, это и по отелю видно. Место недорогое…

–Он восемь лет подряд на месяц с хвостиком задерживает оплату! – с жаром подтвердила Мириам.

Дама прервалась – не как человек, который пытается вас облапошить, а как человек, который взвешивает каждое слово, прежде чем взять на себя ответственность за утверждение.

–Он не работает, – наконец продолжила она. – В корзинке для бумаг вертикально лежит сегодняшняя утренняя газета. Вижу ее отсюда. Видимо, он поднимается около полудня, читает какое-то время, а потом уходит по делам…

Мириам зачарованно закивала, неспособная отвести глаза от такого поразительного проявления смекалки, мудрости и грациозности. Можно было даже попытаться выхватить из-под нее ручку швабры, и Мириам, сама того не заметив, так и осталась бы стоять в той же неизменной полусогнутой позе.

–Да, он – пустоголов. Живет на что-то вроде ветеранской пенсии, получает раз в месяц, незнамо откуда. – Она почтительно склонила голову. – Ну а вы молодчина.

–Он одинок, друзей у него немного. – Глаза женщины устремились вверх по стене. – Все эти фотографии – признак одиночества, а не популярности. Если бы у него было много друзей, то он бы не заморачивался с картинками.

Мириам никогда прежде не думала об этом в таком ключе. Более того, если эти картинки и значили хоть что-то для нее – а это было не так уже несколько лет, – то они свидетельствовали о несколько мерзопакостном характере владельца, его тайном торжестве по поводу его прегрешений. Поначалу она даже пару раз во весь голос высказала недовольство при виде фото. А именно:

–Старый мерзавец!

–Даже если, – продолжала дама, – он и знал этих девушек хорошо – а это скорее всего не так, – знаком он был с ними лишь по отдельности, а не со всей группой. Здесь и послевоенные закрывающие уши пышные начесы, и каре под японских куколок начала двадцатых, и выпрямленные волосы до плеч, как носили несколько лет назад…

Мириам крутанула головой, оглядывая сверху донизу стену за собой; скругленный конец швабры теперь покоился поверх одного уха. Мириам даже почесала себе голову в таком положении, подвигав концом палки.

–Он так и не отыскал девушку, которую искал. Было бы меньше фотографий, если бы нашел. Вообще не было бы, если бы нашел. Но они… – Она задумчиво постучала себя по краешку одного из нижних зубов. – Смешайте их все вместе в одну общую картинку, и получится примерно та, которую он искал.

–Вот как! – выдохнула в восхищении Мириам, которая, видимо, и не знала, что он что-либо искал. По крайней мере, ничего из того, что принято обсуждать в приличном обществе.

–Он искал тайну. Иллюзию. Девушку того рода, которую не найдешь в этом мире. Ту, которая только в воображении. Существо без корней, отрешенно витающее поверх обыденности и не имеющее с ней никаких контактов. Одалиску. Мату Хари.

–Кого? – настороженно спросила Мириам, оборачиваясь.

–Вы присмотритесь к ним. Все они не такие, как есть – точнее были. В мягком фокусе и при тюле, в ореоле фотографического тумана, за ажурным веером, со взглядом, устремленным на камеру в отражении зеркала, с розой меж зубов… – Она слегка улыбнулась, и не сказать что неприязненно. – Человек наедине со своими мечтаниями.

–Сдается мне, он никогда и не найдет такую, какую хочет, – предположила Мириам.

–Никогда не знаешь, – заявила все с той же улыбкой дама в дверях. – Никогда не знаешь. – Затем она обратилась к Мириам с очаровательным вопрошающим наклоном головы: – Скажите по правде, я же больше отгадала, чем ошиблась?

–Все в тютельку! – решительно поздравила собеседницу Мириам.

–Видите? Я как раз об этом. Вот что нам может рассказать пустая комната.

–А то! Так и есть.

–Что ж, не буду вас отвлекать от работы. – И дама, изобразив дружеский жест прощания и просияв особенно душевной улыбкой, пошла своим путем.

Мириам с сожалением вздохнула, когда дверной проем остался пустым. Она дала швабре уткнуться в стену, пошла ко входу и встала, наблюдая, как дама идет по коридору и скрывается за поворотом. И вот коридор тоже опустел.

Мириам снова вздохнула, еще более безутешно. Какой приятный разговор! Насколько поучительный и занимательный! Как же обидно, что он так быстро подошел к концу, вот бы он еще чуточку продлился! Хотя бы пока она убирала еще одну комнату.

Едва слышно за поворотом, вне поля зрения, захлопнулись двери лифта, и дама исчезла насовсем. Мириам неохотно вернулась в комнату завершить начатое дело.

–Какая же милая, – задумчиво пробормотала она. – Держу пари, не вернется к нам больше никогда.

Глава вторая

Митчелл

Митчелл в привычное время зашел в убогое лобби гостиницы со сложенной под мышкой газетой. Он задержался у стойки, чтобы убедиться, нет ли для него сообщений. Он удостоился от служащего того особого взгляда, который приберегают для хронически запаздывающих на полтора месяца с оплатой жильцов. Ему пришло три письма.

Первое было запиской от Мейбл, подруги-блондинки из ресторана. Второе было ошибкой, предназначавшейся для отсека выше в ящике для корреспонденции. Третье было не то рекламным проспектом, не то счетом, он по одному виду понял это. Его адрес был отпечатан, и на конверте не значился обратный адрес. По этой причине Митчелл и не открыл письмо тотчас. Счета и рекламу он чуял за километр.

Он поднялся наверх, прикрыл дверь и оглядел комнату. Он прожил здесь двенадцать лет. За это время комната приобрела характерные черты его личности. На стенах висели в изобилии фотографии девушек. Настоящая фотогалерея. И дело было не в том, что он был сластолюбцем; он был романтиком. Он продолжал искать свой идеал. Ему хотелось, чтобы она была чарующей, таинственной. С масками, веерами, секретными рандеву и всем в этом роде. А все, что ему перепадало, – официантки из сетевых ресторанов «Чайльдз» и продавщицы из универмага «Хернз». Скоро уже будет слишком поздно искать Ту Самую; скоро и она потеряет значение.

Он повесил пальто, из бокового кармана которого белым шрамом выглядывало третье письмо. Он достал бутылку джина из-под грязных рубашек на полу в задней части шкафа, куда не могла добраться уборщица. Каждый вечер он дозволял себе отпить всего на два пальца, растягивая одну бутылку на две недели. Он разом запрокинул горячительное себе в глотку, даже не притрагиваясь к мерному стаканчику.