Другая белая

От обилия дневных, не то что впечатлений – потрясений! – вечером голова шла кругом. К тому же Марина постоянно была голодна. Она видела, что и Джейн недовольна «питанием»: утром пили чай-кофе, днём перекусывали взятыми с собой бутербродами, когда возвращались домой, не ужинали. Она просила чай и кусочек хлеба с маслом. Англичанка однажды потребовала суп, углядев кастрюлю в холодильнике. Хозяева пили кофе. Кофе перед сном?! Не утерпев, Марина однажды все-таки спросила довольно игриво:

– Что вы собираетесь делать ночью после такого крепкого кофе?

И покраснела.

Мартин, не поддержав её шутку, спокойно пожал плечами:

– Спать.

Ночью во всём доме с грохотом закрывались ставни, воцарялась кромешная тьма. Марина и Джейн оставались вдвоём. Обе не спали. Джейн ворочалась и вздыхала: она влюбилась не на шутку. Марина лежала затаившись, не разрешая себе шелохнуться, и думала: «Похоже, что мы с ней в одной лодке: радости семейной жизни давно забыты и хочется любви». Открыть бы окно, вдыхать запах сирени – всё равно ведь не спала! В конце концов засыпала…

И приснился Марине сон. Она и Мартин шли по лесу. Она была в старой любимой ночнушке, с порванным и залатанным на груди кружевом. Зябко. Время от времени Мартин ставил перед ней ладони, как экран обогревателя, – тепло его рук проходило в самое сердце, но не это занимало её мысли. Они куда-то спешили, и когда впереди появился тот самый дом-амбар, в котором она была с Хенком и Ине, Марина поняла, что спешили сюда. Они вошли, и она сразу стала искать место, где спрятать Мартина, – как будто что-то грозило именно ему, а не ей. Они оказались на самом верху, под крышей, и здесь она сказала: «Сиди тихо», – и набросила на него какой-то серый ветхий платок. Такой же взяла и для себя, и побежала вниз с одной только мыслью: здесь есть подпол, из него можно выйти наружу незамеченной, чтобы не выдать Мартина. Действительно, выбралась наружу, и почти ослепла от белого снега, который лежал под ногами – его же не было, когда входили! Оглянулась – а это целая деревня из похожих амбаров-домов со снегом на крышах. Людей много, все кричат, плачут, собаки лают, она хочет спросить, но к кому бы не подошла – к ней поворачиваются головы без лиц. «Чем же они кричат и плачут?», – спрашивает себя Марина и догадывается: «У них есть лица, только они спрятаны – от ужаса лица опрокинулись!» Вдруг рядом крик становится просто невыносимым: какая-то женщина в таком же, как у неё, сером платке, пытается заслонить своим телом ребёночка, на которого солдат в тяжёлом доспехе уже направил своё копьё… Марина усилием воли вытолкнула себя из этого сна с мыслью: «Какое счастье – это только сон!» Вторая мысль: «А как же Мартин?!» Медленно-медленно, всё ещё пребывая между сном и явью, приходила в себя…

А придя в себя окончательно, поняла, что ей приснилось. Она знала ту деревню. Это её написал Питер Брейгель-Старший в «Избиении младенцев»[10]. Новозаветный сюжет он поместил во Фландрию своего времени. И дом похожий она недавно видела в Голландии, даже чай в нём пила. Она была там, среди объятых ужасом фламандцев, и спасала самое дорогое, что у неё было. Но Мартин не младенец. В толковании снов Марина была не сильна, подумала только, что именно дети были самым дорогим в её жизни.

– Марина, вас давно ждут завтракать! – недовольным голосом разбудила Джейн.

«Не любит она меня, и я её не люблю», – всё ещё во власти своего сна подумала Марина.

Общество Джейн тяготило, и в последний день своего визита Марина отпросилась погулять одной. Ей нарисовали план… Шла по узким улочкам, пыталась вообразить, что она местная жительница, что всё здесь ей родное и привычное. Поздоровалась с несколькими людьми, и ей с улыбками ответили. Наткнулась на дверь парикмахерской, там ей вымыли и уложили волосы – настроение прыгнуло вверх. Зашла в маленькую кофейню, ей тут же принесли чай с вкуснейшими местными булочками и пожелали приятного аппетита. Марина посмотрела в окошко и увидела машину Мартина, проехавшую мимо: «Меня ищет». Вышла, замахала рукой. Он остановился. Села в машину и насторожилась: будут ли предприняты какие-либо действия? Действий не было, он смотрел только на дорогу. «Не любишь? Не хочешь смотреть? О, Как ты красив, проклятый!»[11].

В воскресенье группа британских дам покидала Бельгию. Вечером перед отъездом говорили об ответном визите бельгиек осенью. Радушный хозяин Мартин с улыбкой произнёс:

– А следующим летом, кто знает, может быть, мы вместе с Мартой приедем в Англию и с вашим мужем на двух машинах поедем куда-нибудь на юг. У Марины сжалось сердце: в его планах ей не было места.

Билет Марины был только на следующую среду.

После отъезда Джейн всё вдруг изменилось. «Что это – смена декораций или конец спектакля?» – всё ещё иронизировала Марина.

Мартин был подчёркнуто деловит и сосредоточен: начало недели, в школе большая загрузка. В очаровательный городок неподалеку Марину повезла Марта. Понравился и городок, и маленькие сувениры – книжная закладка из бельгийского кружева и коробочка бельгийского шоколада. Всё очень мило, но без Мартина – бесцветно. Во вторник он работал до часу дня, а вернувшись домой, предложил никуда не ездить: завтра – в аэропорт. Целый день провели по-семейному спокойно. Посмотрели фильм об истории Фландрии, купленный когда-то давно для детей. Полный трагизма фильм завершался показом картины Брейгеля «Слепые». Библейская притча: «Если слепой ведёт слепого, то оба они упадут в яму».

Комментатор не сомневался, что эта работа художника была призывом к фламандским правителям, игравшим в политические игры с испанскими завоевателями: «Подумайте о судьбе своей страны!»

Помолчали. Мартин сказал:

– Я «Слепых» с детства помню. Дед купил картинку, вставил в рамочку, и повесил над моей кроватью как наказ: будь хорошим католиком, не тянись к плохой компании. Я смотрел, и мне всегда хотелось крикнуть тем, кто ещё не упал: «Стойте! Поводырь- то сам слепой! В другую сторону поверните, пока не поздно». Я в детстве верил, что они услышат.

У Марины перехватило дыхание. Она сделала вид, что рассматривает кассету, а сама думала: «Как ты мне близок»… Она сама – не в детстве, гораздо позже – вычисляла возможность для пятерых, ещё не упавших в яму слепых, остаться в живых: второй упадет точно, он уже падает, но третий, идущий следом, должен же своей палкой почувствовать неладное, остановиться и остановить других.

После ужина смотрели семейные альбомы с фотографиями. Зашёл разговор о том, как познакомились Мартин и Марта. Он, смеясь, сказал:

– Я тут совершенно не при чём: она была моей учительницей, старше на четыре года, и сама же первая написала мне письмо. Что мне оставалось делать? Я был сиротой, в этой деревне чужак, вот и пошли под венец.

В каждой шутке, как известно. Но Марина испугалась, что это признание обидит Марту.

– Да вы же созданы друг для друга, у вас даже имена одинаковые! – она взялась исправлять ситуацию… и покраснела – так фальшиво это прозвучало. Мартин взглянул на неё без улыбки. Но Марта, казалось, обрадовалась поддержке и выдвинула аргумент в свою защиту:

– До того, как я написала тебе письмо, ты похвалил мои волосы.

– Это было, не спорю. Марина, вы можете представить, что эта строгая на вид седая дама была кудрявой весёлой пампушкой? Да вот и фото, посмотрите. Действительно, пампушка…

Когда стемнело, пошли гулять по хорошо освещённым окрестностям. Вокруг большого зелёного поля для отдыха расположились солидного вида особняки. Три из них, как выяснилось, принадлежали семье Марты: богатой в их семье была она, а не «чужак» Мартин. Он вдруг погрустнел:

– Сколько ни живи, а раз не родился в этом месте, своим уже не станешь, и на похороны только семья придёт.

Марине стало его ужасно жалко. Подумала: «Может, он и чужой для этой деревни, но он свой на своей земле, чудесной и многострадальной. Деревня – она "деревня" и есть: за забором леса не видит. Он – Белг из племени белгов!»

…В день отъезда они молча сидели по углам трёхместного дивана. Место между ними пусто не было. Марина почти физически ощущала плотность пространства, заполненного любовью. Её учуял и старый хозяйский пёс Бонзо. На протяжении получаса он совершал один и тот же манёвр: подходил к Мартину, клал морду в его руки, замирал на минуту, потом, обходя журнальный столик, подходил к Марине и делал то же самое. После чего садился напротив, положив морду с большими грустными глазами на журнальный столик, смотрел на них обоих и громко вздыхал по-человечьи. Потом вставал и повторял всё снова.

Появление Марты вернуло их в реальность. Пора ехать. Марта – наверняка счастливая от того, что Марина наконец уезжает, – захотела сделать прощальное фото. «Можно с Бонзо?» Марина наклонилась к умной собаке, утопила руки в его густой шерсти – отдала всю нежность, предназначавшуюся его хозяину, шепнула по-русски «спасибо». Потом повторила это уже громко – для всех, по-английски.

Вернувшись в Москву, знала, что влюблена и не думала сопротивляться – она была счастлива.

4. Просила? – Дано тебе

Ноябрь 1992

В ноябре Мартин привёз в Москву группу старших школьников. Марина ждала его в пустой квартире подруги. Они провели вместе полдня. Как по-разному течёт иногда время! Она жизнь прожила за эти полдня. Столько произошло, столько было сказано, а ещё больше не сказано. Марина изнемогала от любви – ни рук разнять, ни глаз отвести.

– Ты только третья любовь за всю мою жизнь, – шепнул он. Какое слово ты сказал?!

Она услышала только «ты» и «любовь». Мозг работал избирательно: воспринимал и запоминал только то, что ей тогда было нужно. Как выходили из квартиры – стёрлось из памяти напрочь. Как до дома доехала? Это помнила. Он остановил такси, она села, опустила окно, а он держал дверь открытой и всё смотрел, не отрываясь, держал её руку, не давая таксисту тронуться с места. Помнит, как беззвучно, закрыв лицо шарфом, рыдала, как долго стояла в тёмном подъезде своего дома, не решаясь дотронуться до кнопки лифта и войти в свою квартиру – в тот привычный быт, который сейчас казался таким далёким от её жизни. Её жизнь, её реальность – это то, что с ней было сегодня. Она там и осталась – там и с ним.

Он уехал с группой в Ленинград.

Работать, общаться с людьми?! Это было не в её силах. Многолетний знакомый участковый врач, не стал вдаваться в подробности, смерил давление – низкое, очень низкое – выписал больничный. Мартин позвонил из гостиницы. Больше получаса они оба, как в бреду, повторяли слова «люблю, приеду, буду ждать, буду звонить». Положил трубку, она всё ещё держала свою…

Постепенно приходила в себя и начала вспоминать – каждую минуточку вспомнила. То смеялась от счастья, то вдруг охватывал страх: «Он, наверняка, понял, какая я неискушённая в этих делах: то слишком смелая, то совсем неумелая». Через какое-то время снова: «Боже, как я могла задать такой дурацкий и бестактный вопрос про жизнь – жизнь состоялась, перемены невозможны? На что получила короткий ожидаемый ответ: «Невозможны!» Что он о ней думает? Он, конечно, должен сейчас опасаться, что она сделает что-нибудь дурацкое – письмо напишет или позвонит. И как она не сдержала рыданий по телефону?! Мужчины терпеть не могут женских слёз.

* * *

А дальше началось это многолетнее сумасшествие: два раза в неделю в половине четвёртого она заваривала хороший чай и садилась у телефона – ждать. В четыре часа дня раздавался звонок. В трубке было молчание, она произносила несколько фраз и потом молчала тоже. Трубку вешали, а она ещё какое-то время сидела, оглушённая биением своего сердца. Верила – и не верила. Это не могло быть ошибкой или простым совпадением. Когда расставались в ноябре, он спросил, когда она бывает дома одна, и она сказала про два выходных на неделе и про время, когда она уже точно дома. Звонки и раздавались именно в эти дни и в это время. Сумасшествие? Нет. Зависимость? Тоже нет. Это были их свидания: он хотел услышать её голос, она – его молчание. Она даже завела календарь, в котором обводила красным числа и писала время: 4.00, 3.56, 4.03… Сколько таких календарей, спрятанных глубоко в шкафу, накопилось за годы!

Были и другие звонки со словами, разговорами и поздравлениями – в дни рождения, например. Говорил всегда он, но Марта дышала рядом. Эти звонки Марина не любила – не нужны ей никакие поздравления.

Бывали моменты, когда устраивала скандальчики – спектакль одного актёра.

– Ну, из уличной будки почему ты не можешь позвонить, чтобы поговорить нормально?! Боишься, что кто-то из знакомых мимо пройдёт-проедет? Какой же ты невообразимо осторожный, собственной тени боишься!

– А зачем? – она «слышала» его грустный, но твёрдый голос. – Жизнь сложилась, ничего изменить невозможно, так зачем усложнять?

«Скандал» на этом заканчивался:

– О, как вы мудры, мой далёкий возлюбленный!

Марина признавала, что он прав. Пусть живёт, как жил. Ничего от него и не нужно. Всё, что хотела, уже получила. Получила мир полный красок и звуков. Вкусный мир! Просто чай доводил чуть ли не до экстаза. Запах собственных духов волновал, а раньше не чувствовала! Слова песен шли прямо в сердце.

«Ведь порою и молчание…» – томно выводила Клавдия Ивановна Шульженко. «Там. Где. Ты. Нет. Меня.» – раздирала душу Алла. Все про неё! Она не одна в мире!

Август 1993

Летом вынула из ящика письмо, увидела знакомый мелкий летящий почерк, сердце застряло где-то на уровне горла. Корреспонденция от него была, но все открытки с видами, а здесь – настоящее письмо в конверте.

Бросился в глаза двойной «забор» из крестиков в конце письма: поцелуи?

Стала читать: «Спасибо за то, что спасла меня. Попал в больницу, сделали пустяковую операцию (следовало подробное описание), но перед выпиской подхватил инфекцию, был на пороге смерти, уже почти смирился, но вдруг почувствовал волну тепла, что шло от тебя, я это знал… и оно меня спасло. Пожалуйста, не волнуйся обо мне: сейчас я дома, приходит медсестра менять повязку».

Стало ужасно грустно и стыдно: у неё никаких предчувствий и не было, ничего она в его сторону не посылала, как же могла его спасти? Но ведь он не сомневается в ее любви и нуждается в ней – вот что главное! Значит, все её муки, все нескончаемые думы и слезы не напрасны. «Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя?»[12]

Июнь 1994

Однажды – три года уже прошло с их первой встречи – в день её рождения, когда гости разошлись, раздался звонок:

– Как ты? – Голос звучал близко и искренне, без наигрыша «по случаю», как будто он в кои-то веки был один.

– Ты один?

– Да.

– Где жена?

– Где-то во дворе, – бросил он безразлично, как будто хотел сказать: «Не сторож я ей».

Как бы она хотела рассказать, что думает о нём днём и ночью. Зачем? Благоразумие – вот на чём, как она считала, держится их связь: он уверен в её благоразумии. Не осложнять ему жизнь, ни о чём не просить, ни о чём не спрашивать. В тот раз не удержалась всё-таки, спросила:

– Ты думаешь обо мне, хоть иногда? – её выдавал только чуть дрожащий голос, с этим ничего поделать не могла. Он как- то обречённо произнёс:

– Я люблю тебя.

Оба замолчали. Марина слушала тишину и не хотела ничего другого.

Июль 1995

Им была дарована ещё одна встреча. В июле 1995 года Мартин и Марта остановились на день проездом из той же Казани, где жили их друзья-учителя. Маринины мужчины летом разъехались, она была дома одна.

Гуляли по Москве. Марта – впереди, они за ней. Обменивались короткими фразами.

– Ты всегда со мной. И я с тобой. Два раза в неделю я слышу твой голос, – глядя вперёд, едва слышно, как будто бы про себя, Мартин произнёс то, что Марина знала давно. Он держал её ладонь в своей и настолько «оторвался» от этой земли, что, не видя, перешагнул толстые цепи, ограждавшие автостоянку у гостиницы «Метрополь». Марина счастливо смеялась:

– Куда ты?

Он не понял вопроса.

– Там тупик, хода нет.

Промолчавший охранник стоянки оказался тактичнее Марты, которая, не преминула заметить несвойственное мужу витание в облаках, демонстративно вырвала у Марины его руку и повисла на ней сама.

Вечером они всё-таки уловили момент, когда Марта закрылась в ванной. Мартин подошёл близко, обнял, как будто вобрал в себя, поцеловал, как будто весь вошёл в неё. Существует ли большая близость между мужчиной и женщиной, чем такой поцелуй?!

* * *

Держать в себе неприятности – это Марина умела, но переполнявшее её счастье выплескивалось: поделись! С кем? Самая близкая подруга недавно вышла замуж за искусствоведа, который был намного младше её, лет пять его «выгуливала» – женился, наконец. От счастья подруга была не восприимчива ни к чему другому. На попытки поделиться откликалась только восклицаниями:

– Ой, Маришка! А мой Никитка тоже…

Ещё одна замужняя приятельница прервала начавшийся было разговор:

– Я сейчас статью заканчиваю, мысли в другом направлении, ты уж извини. Мы с мужем уже много лет – просто соседи по квартире. Радуйся, что у тебя что-то было: на пенсии будешь вспоминать.

Были две университетские подруги: от одной только что ушёл муж, сказав на прощанье, что никогда её не любил. Другая выгнала любовника, которому, как выяснилось, очень хотелось прописаться в её большой профессорской квартире.

– Что б я когда козлов этих к себе подпустила! – выпалила она в трубку, услышав маринин голос.

Марина давно симпатизировала молодой и обаятельной девушке из бухгалтерии. Случилось так, что именно она и стала её задушевной подругой. Катя была на семнадцать лет младше, не замужем, но с сердечной тайной, о которой, как позже выяснилось, знал весь музей, – её избранник занимал высокий пост – но не Марина, целиком занятая своим романом. Кате можно было рассказать все, она понимала состояние Марины. Она знала мужчин гораздо лучше неё и раскрыла ей немало тайн мужской психологии и поведения в любви. Кроме того, она была собачницей со стажем, и подтвердила, что собаки всегда чувствуют хозяина – значит, Бонзо выдал-таки молчавшего Мартина. Как бы пережила своё счастье Марина, если бы не посвящённая в него молодая подруга!

* * *

Время делало своё дело. Любовь не ушла – свернулась комочком где-то в душе. В один из летних дней ноги сами привели ее к католическому собору. Вошла и поняла – это её пространство. Верила ли она? Хотела верить! Много читала – и философов, и учёных-материалистов, ставших верующими, и любимых уверовавших писателей. Через них обосновала для себя наличие Создателя. Поговорила со священником, он предложил начать ходить в собор, чтобы пройти катехизацию. В пасхальную ночь 1998 года Марина была крещена в католическую веру. Каждое воскресенье шла в собор (они уже переехали в самый центр Москвы), несла радость в душе. Ей нравилась молитвенная атмосфера, веками разработанный ритуал. Всегда ждала того момента мессы, когда, следуя словам священника, люди вставали и протягивали друг другу руки со словами «мир вам», причём старались не пропустить никого, кто был в пределах досягаемости. Всё в соборе было пронизано духом уважения к божественному, но и человеческому тоже. Церковь – она же здесь, на земле. Церковь во всех конфессиях – модель мира. Западное христианство включает в этот мир и человека, у которого есть своё законное сидячее место. Никто не унижен. Марина отдыхала душой. Ни о чём своём не молила, просто участвовала в общей молитве. Ходила на исповедь: выбирала будние дни, когда в храме было мало народа. Она и священник просто сидели рядком на стульях. Разговаривать в кабинке, не видя лица, Марина не могла. Священник отец Виктор это понимал и сам предлагал менее формальный разговор. Как новообращённая, очень старалась быть если не святее Папы Римского, то хотя бы честной и искренней, поэтому рассказала о своей любви к женатому католику. Отец Виктор осудил, сказав, что ей нужно хорошо покаяться, а вот тот мужчина – плохой католик. С этим Марина согласиться не могла, но не спорить же в соборе!

Спрашивала священника, что такое христианская любовь. Тот отвечал:

– Любовь – это действие. Эмоции – воздушные шарики, мыльные пузыри. Любовь – это жизнь для того, кого любишь, это ежедневные, ежечасные обязанности, это ответственность…

Всё так просто и так недоступно для её любви.

* * *

А в скольких странах Мартин побывал с ней за эти годы! Англия, Италия, Франция… Ему никогда об этом не писала, зачем? Ставить его в неловкое положение? Один он приехать всё равно бы не смог, а видеть его вместе с женой и лукавить? Актёрствовать она не умела.

В музее Родена в Париже не могла отойти от «Любовного треугольника» Камилль Клодель, ученицы и любовницы Родена. Не от того, что в бронзе, тот меньше нравился, а от первого макета, в гипсе. Три фигуры. Посередине мужчина и две женщины по обе стороны. Одна и не женщина вовсе – ведьма старая, отвратительная, обрюзгшая, одна рука в кулак сжата, второй обнимает мужчину за талию, как свою собственность. И что странно – старуху эту мужчина тоже вроде обнимает, по крайней мере, голову к ней повернул. Другую руку он протягивает молодой прелестной коленопреклонённой девушке, а та прижимает его руку к своей груди и смотрит снизу вверх обожающе. Марина, когда это увидела, застыла, не веря, что подвластно было скульптору, пусть и влюблённой женщине, изобразить это так, как сама она в своих снах видела. И ведь о Камилль Клодель она до этого почти ничего не знала, так что просто «вспомнить» во сне когда- то уже виденное не могла.

Позвали в автобус, пошла, ноги как ватные, вышла на парижскую улицу: «И Марта не старуха, и ты, душа моя, не девица. Вот Мартин. Знать бы, всё так же он мне хотя бы одну руку протягивает?.».

5. Паломница в Европу

Июль 1999

В начале лета прочитала объявление на доске информации собора: паломничество в древний бельгийский монастырь, автобусом через всю Европу… «Поеду, увижу хоть на пару часов». Позвонила (номер его телефона у неё был всегда, но звонила впервые), спросила Марту, можно ли остановиться на пару дней, договорились о встрече.

Странный это был автобус: небольшая группа паломников – Марина в их числе – и команда молодых спортсменов, направлявшихся в Бельгию на соревнования по спортивному ориентированию. Условия были спартанскими. Автобус ехал почти без остановок, так что «и стол и дом» – всё было в нём. Ноги, постоянно опущенные вниз, отекали так, что утром было больно сделать шаг. На одну ночь их приютил постоялый двор где-то в Германии. Руководитель группы спортсменов предложил ей номер с нешироким ложем, которое, по его замыслу, она должна была разделить с весьма корпулентной дамой. Измученная дорогой Марина, совсем не по- христиански возмутилась:

– Простите, но я традиционной ориентации!

Позже она выяснила, что, отказавшись спать вместе с дамой, нарушила планы этого руководителя, успевшего закрутить роман с молодой паломницей, о чём та ей сама и рассказала, добавив:

– Ничего, мы в Москве своё возьмём.

Следующая остановка была в Амстердаме, у Центрального вокзала, где Мартин должен был её встретить и отвезти на три дня к себе домой. Маршрут их автобуса в Бельгии проходил далеко от его местечка, и встретить её в Амстердаме ему было удобнее. Чем ближе была встреча, тем тревожнее и беспокойнее становилась Марина.

– Вам нехорошо, может быть, хотите воды? – спросила соседка, прервав рассказ об альпийских горках, которые она сооружала на своих шести сотках.

– Я просто очень устала, – тихо отозвалась Марина.

Соседка сочувственно вздохнула, но рассказ продолжила.

Марина не просто устала, она вдруг обессилела до отчаяния. «Зачем я еду? Он не подавал признаков жизни уже почти месяц. Если бы я не позвонила, может быть, так всё бы и сошло на нет, и он исчез бы из моей жизни. Я – как наложница в гареме, всё жду и жду… Чего жду? Нельзя быть такой мазохисткой: ведь знаю же прекрасно, что потом ещё больнее будет! Знаю… и иду на это. Боже, как всё глупо… И потом Марта… Я что, стерва законченная? Получается, что так… стерва и есть! Духи французские ей везу, шоколад московский. Вот ведь идиотка: в Бельгию с шоколадом, что в Тулу с самоваром. И вообще… у него наверняка уже другая, он мужчина и не может без женщины… это даже уму непостижимо, что мимо него можно ходить спокойно и не влюбиться…»

Автобус остановился далеко от вокзала – ближе не разрешалось. Одну сумку Марина оставила в автобусе, но и та, с которой собиралась к Мартину, всё равно оказалась довольно тяжёлой: подарки эти дурацкие, пижама, джинсы и прочее барахло. На несколько дней как-никак собиралась. Сердобольная соседка, предложила проводить до вокзала. Какой там: скорей, скорей… Марина бежала навстречу своим будущим страданиям. Пробежав через весь вокзал, в конце концов отыскала платный душ, где была очередь… потом отключился фен… Она выскочила из кабинки с недосушенной кудрявой головой – терпеть не могла свои кудри, всегда феном выпрямляла – и стала орать на добродушного парня за кассой – так, что он покрутил пальцем у виска. «И он прав, прав, прав», – твердила она на бегу и чувствовала, что близка к истерике.