Седьмая Струна

Он попытался запретить. Перекрыл карточки, приставил охрану к дверям, запер ее в комнате, отключил интернет и телефон. На три дня Алиса превратилась в пленницу в собственном доме. Но она была не той девочкой, что послушно сидит под замком. Она была Воронцовой. В ней текла кровь той самой Екатерины, которая решилась на побег, зная, что за этим последует смерть.

На четвертую ночь она сбежала. Через окно, по водосточной трубе, рискуя сорваться и разбиться насмерть. В старой джинсовой куртке, с маленькой спортивной сумкой, куда поместились только самое необходимое: документы, письма прапрабабки, ноутбук, пачка наличных, которую она успела снять до того, как отец заблокировал счета. Она бежала по ночной Москве, прячась от патрулей, от случайных прохожих, от собственного страха. И чувствовала себя живой. Впервые за двадцать три года – по-настоящему живой.

Она ехала в поезде «Москва – Екатеринбург» двое суток, глядя в окно на бескрайние поля, перелески, полустанки с бабушками, продающими вязаные носки, картошку «прямо с грядки» и семечки стаканами. Вагон был плацкартный, не тот, к которому она привыкла, – с крикливыми детьми, храпящими мужиками, запахом вареных яиц и дешевого чая в подстаканниках. Сначала ей было страшно, неуютно, хотелось вымыть руки с мылом, но мыла не было, и она просто сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела.

И с каждым часом, с каждой верстой, с каждой проплывающей мимо березкой ее уверенность росла. Она делала правильно. Она ехала за правдой. За той самой правдой, которую ее семья прятала двести лет. За музыкой, которая стоила жизни двоим влюбленным. За ответом на вопрос: можно ли любовь превратить в ноты и сохранить на века?

Она не знала, что в городе N, в маленькой комнате с расстроенным пианино, человек с серыми глазами и пальцами музыканта в это же время сидел у окна и смотрел на слияние двух рек. Черная и Белая несли свои воды, смешивались, но не соединялись. И ему вдруг подумалось: а что, если где-то там, на дне, до сих пор лежат кости той, что не захотела жить без любви? И если они заговорят, что они скажут?

Лев Громов не знал, что ответ уже едет к нему. Что в поезде, который с каждым часом приближается к перрону их захолустного вокзала, сидит девушка с глазами цвета янтарного меда и везет в своей сумке письма, адресованные «маменьке». Что эти письма перевернут его жизнь так же сильно, как когда-то перевернули ее. Что встреча, назначенная судьбой двести лет назад, наконец-то состоится.

А пока он просто сидел и смотрел на воду. И слушал тишину. Ту самую тишину, которая предшествует самому главному звуку. Звуку, от которого лопаются струны. Звуку, который называют любовью.

За окнами вагона мелькали телеграфные столбы, как нотные линейки, на которых ветер писал свою бесконечную музыку. И где-то в этой музыке уже звучала тема, которая должна была соединить два рода, две судьбы, две правды в один аккорд. Диссонирующий, режущий слух, но настоящий. Единственный, который имел значение.

Глава III. Первое касание

Вокзал города N встречал Алису запахами, которых она никогда раньше не нюхала. Это был не тот стерильный, кондиционированный воздух аэропортов, к которому она привыкла, и не тот приторный запах французских духов, витавший в московских бутиках. Здесь пахло соляркой, дешевым табаком, подгоревшими пирожками из вокзального ларька, мокрой шерстью, прокисшими щами из термосов, которыми торговали бабушки, и еще чем-то неуловимым, что она не могла определить, но что въедалось в кожу, в волосы, в память. Запахом настоящей, непричесанной, нищей, но живой жизни.

Она стояла на перроне с маленькой спортивной сумкой в руке, среди таких же, как она, приезжих, и чувствовала себя инопланетянкой. Ее дорогая, хоть и поношенная для маскировки куртка от Moncler, джинсы, которые стоили больше, чем месячная зарплата местного жителя, и эти ее ботинки на плоской подошве, купленные в Милане, – все кричало: «Я чужая, я из другого мира, я здесь временно». Местные смотрели на нее с ленивым любопытством, но без враждебности. В девяностые здесь было опасно, в двухтысячные – просто грубо, а теперь, в две тысячи двенадцатом, город привык к тому, что жизнь течет мимо, а они остаются на обочине.

Алиса глубоко вздохнула, поправила лямку сумки и направилась к зданию вокзала. План у нее был простой: найти краеведческий музей, найти того самого заведующего Серебрякова, который упоминался в газетной заметке 1926 года (если он, конечно, еще жив, а если нет – то его наследников или преемников), и выяснить все, что можно, о семье Громовых и об опере «Крепостная». Наивно, по-детски просто, но других планов у нее не было. Она привыкла, что проблемы решают другие – секретари, помощники, адвокаты, нанятые люди. Теперь приходилось учиться самой.

Город оказался именно таким, как она и ожидала, читая в поезде путеводитель, купленный на вокзале в Москве у такого же башлычника, что торговал вокзальными пирожками. Двух- и трехэтажные купеческие особняки с облупившейся лепниной, заколоченными окнами и табличками «памятник архитектуры, охраняется государством» соседствовали с уродливыми пятиэтажками-хрущевками, облезлыми, с облупившейся краской и торчащей арматурой. Редкие прохожие кутались в воротники, потому что октябрьский ветер дул пронизывающий, сырой, срывающий последние листья с тощих тополей. По улицам с ленивым урчанием ползли допотопные автобусы, из выхлопных труб которых валил черный дым. Грязь под ногами была перемешана с опавшей листвой и окурками.

Краеведческий музей она нашла быстро – он располагался в самом центре, в бывшем особняке купца Рябинина, краснокирпичном, с башенками и кокошниками, напоминавшем пряничный домик из страшной сказки. Входная дверь была заперта, на табличке значились часы работы: «вт-сб, 10.00–18.00, перерыв 14.00–15.00». Алиса посмотрела на часы – было половина четвертого. Перерыв уже закончился. Она толкнула дверь – заперто. Подергала еще раз – бесполезно. Нажала звонок – тишина.

– Закрыто, – раздался голос сзади.

Алиса обернулась. На скамейке у входа сидел старик в потертом пальто и кепке, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. В руках он держал сигарету «Беломор» – такие Алиса видела только в кино про советское прошлое.

– Простите, а где можно найти сотрудников? – спросила она вежливо. – Мне очень нужно.

– Все уже разбежались, – равнодушно ответил старик, выпуская дым. – Экскурсий нет, посетителей нет, чего сидеть? Работают только утром, бумажки перекладывают. А тебе чего?

– Я ищу одного человека. Серебрякова. Он здесь работал? Много лет назад.

Старик посмотрел на нее внимательнее. Взгляд у него был цепкий, не по-стариковски острый.

– Серебрякова? Это который заведующим был? В тридцатых?

– Да! – Алиса даже подскочила от волнения. – Вы его знали?

– Кто ж его не знал, – старик хмыкнул, затянулся. – Он моим дедом был. Я Серебряков, значит, тоже. Только Иван Петрович, а не тот, про которого ты спрашиваешь. Дед давно помер, в пятьдесят третьем. Царствие ему небесное, хоть и атеист был.

У Алисы перехватило дыхание. Она искала иголку в стоге сена, а иголка сама шла к ней в руки.

– Иван Петрович, – выдохнула она. – Меня Алиса зовут. Я из Москвы. Я ищу одну вещь. Старую рукопись. Оперу «Крепостная». Ваш дед писал о ней в газете в двадцать шестом году. Вы что-нибудь знаете?

Старик докурил, затоптал окурок сапогом, помолчал. В его глазах что-то мелькнуло – то ли узнавание, то ли настороженность.

– Знаю, – сказал он наконец. – А ты кто такая будешь, что интересуешься?

– Я… – Алиса запнулась. Как объяснить этому старику, кто она такая? Что она – потомок тех самых Воронцовых, которые убили его предка? Что она приехала не каяться, не просить прощения, а просто найти музыку?

– Я искусствовед, – соврала она на всякий случай. – Изучаю забытые музыкальные произведения XVIII века. Наткнулась на упоминание в архивах. Решила, что должна увидеть своими глазами.

Старик смотрел на нее долго, тяжело, изучающе. Алиса выдержала взгляд, хотя внутри все дрожало.

– Искусствовед, значит, – повторил он. – А одета как… – он не договорил, но по тону было ясно: одета как миллионерша, а не как искусствовед.

– Я из Москвы, – повторила Алиса. – У нас там по-другому одеваются.

– Ладно, – вдруг легко согласился старик. – Пойдем. Я тут рядом живу. Расскажу, что знаю. Только не надейся на многое. Дед помер, бумаги его сгорели при пожаре в семидесятом. А опера… опера, говорят, у Громовых осталась. У тех, что в Заречье живут.

– В Заречье? – переспросила Алиса, хватая сумку и бросаясь за стариком, который уже зашагал куда-то в сторону от центра, в лабиринт кривых улочек.

– Ага. Это район за рекой. Там Белая с Черной сходятся. Место гиблое, болотистое. Раньше там слобода была, где крепостные жили. Потом – рабочие бараки. Теперь – частный сектор, кто победнее. Громовы там и живут, поди, уже лет двести. Последний из них, Левка, парень молодой, настройщиком работает в ДК. Мать у него недавно умерла, говорят, певица была знаменитая, да спилась. Теперь один мыкается.

Алиса шла за стариком, жадно впитывая каждое слово. Лев Громов. Настройщик. Сын певицы. Последний из рода. Живет там, где две реки сходятся. Где ее прапрабабка нашла свою смерть.