Курсант Империи – 9

Хотя на лице ушкуйника не дрогнул ни один мускул. Но в глазах за стеклами очков я отчётливо видел удивление, переходящее в страх. Манипуляторы ушкуйника замерли в воздухе. На ту самую секунду, которая отделяет ситуацию «под контролем» от «всё пошло к чёрту».

В этот момент мой кулак влетел ему в челюсть…

…В то время, пока мы с Валерой выясняли, кто из нас более упрям, этажом ниже происходило следующее.

Леонид вёл бой в холле, и штурмовая винтовка моего начальника службы безопасности работала скорее как инструмент давления – очередь в потолок, очередь под ноги, перебежка. Ушкуйники рассредоточились, перемещаясь быстро – щупальца цеплялись за колонны, позволяя двигаться не только по горизонтали, но и по вертикали.

Он ранил одного в плечо точным выстрелом, как укол иглой. Ушкуйник осел за колонну, манипулятор безвольно свесился.

Второй оказался ближе, чем ожидал Леонид. Выскочил из-за опрокинутого стола, щупальце метнулось к стволу. Леонид отдёрнул винтовку, отступил, дал короткую очередь – промах. Ушкуйник не остановился. Перехватил манипулятором цевьё и рванул.

Леонид не отпустил. Притянул противника к себе, поднырнул под его руку, перехватил за пояс и бедро – и бросил. Ушкуйник ударился спиной о мрамор. Хруст. Леонид навёл оружие, чтобы добить.

Шипение. Тихое, злое. Голубой свет мелькнул на периферии зрения, и то, что секунду назад было стволом штурмовой винтовки, стало оплавленным обрубком. Срез ровный – плазменная кромка на стальном клинке не рвёт, не ломает, а проходит сквозь металл, как раскалённый нож сквозь воск.

Леонид посмотрел на обрубок. Потом – медленно, с тем спокойствием, которое бывает у людей, заглянувших за грань достаточное количество раз, повернул голову.

В трёх шагах от него стояла Таша. Плазменная сабля Ипполита в правой руке – стальной клинок с голубой кромкой чертил медленные полукружья. Два манипулятора покачивались за спиной, разведённые в стороны, как крылья хищной птицы. Чёрный комбинезон, голубые глаза, лицо без тени прежней женственности.

– Хороший бросок, – сказала она. – «Вертушка». Такой проходят на втором курсе школы спецназа ВВ.

Леонид бросил бесполезную винтовку. Она лязгнула о мрамор.

– Двенадцатый выпуск, – ответил он.

– Двадцать восьмой, – кивнула Таша.

– Мир тесен.

– К сожалению, – согласился Леонид и подобрал с пола каминную кочергу, которую Асклепия бросила ранее. – Жаль, что мир тесный, а стороны – разные.

Кочерга из облегченного сплава нимидийской стали против плазменной сабли и двух манипуляторов. Даже для безвыходных ситуаций – звучало как анекдот. Но Леонид – с раненым плечом, с лёгким экзоскелетом под одеждой, который компенсировал потерю сил и давал скорость, не собирался смеяться.

Таша атаковала. Сабля пошла низко – подрез под правое колено. Леонид отпрыгнул, экзоскелет усилил движение. Голубая кромка прошла в сантиметре от ткани брюк. Манипулятор хлестнул следом. Леонид ушёл перекатом, вскочил, выставил кочергу.

– Можно вопрос? – спросил он, парируя удар сабли – сталь кочерги скрежетнула по стальному клинку, плазменная кромка прожгла полосу, но кочерга выдержала.

– Валяй, – Таша ударила манипулятором в бок. Леонид принял на локоть, экзоскелет хрустнул.

– На выпускном, – Леонид контратаковал, кочерга полетела ей в рёбра, – у вас тоже полковник Зуев речь толкал? Про долг и отечество?

Таша отбила, отступила на шаг.

– Зуев? Толстый, с усами, храпел на построениях?

– Он самый.

– Толкал. Сорок минут. Мы чуть не уснули стоя.

Леонид улыбнулся и ударил кочергой вперёд, целя в голову. Таша увернулась.

Они разошлись на два шага. Тяжело дышали оба.

– Не самое лучшее применение своего ремесла? – сказала Таша, вращая саблю восьмёркой, разогревая запястье и кивая на бэйдж с именем на груди Леонида.

– Я не жалуюсь на свой выбор, – ответил Леонид.

– Я тоже.

И они сошлись снова.

Бой стал танцем. Страшным, смертельным – двух тел, обученных одними и теми же мастерами в одних и тех же казармах, только в разные годы. Леонид двигался экономно, каждый блок – на сантиметр, не больше. Таша – текуче, непредсказуемо: сабля в руке, два манипулятора, и каждый из трёх – независимое оружие.

Сабля рассекла воздух перед лицом Леонида – он откинул голову, пропуская голубую полосу в миллиметрах от носа. Манипулятор в бок – Леонид блокировал локтем. Кочерга в лицо – Таша парировала саблей, но Леонид уже был рядом, локоть в солнечное сплетение, колено в бедро.

Таша согнулась, но щупальце сработало раньше тела: хлестнуло по щиколотке, Леонид потерял равновесие, упал на колено. Голубой клинок свистнул над головой – перекат, вскочил, кочерга вперёд, как копьё.

Удар пришёлся в живот. Таша охнула. И вдруг засмеялась – коротко, хрипло, как смеются люди, нашедшие равного.

– Для корпоративного безопасника, – сказала она, парируя его выпад, – ты слишком хорош. Жалко расходовать такие кадры на проверку пропусков.

– Ты удивишься, – ответил Леонид, и его кочерга описала короткую злую дугу – не в корпус, а в колено опорной ноги, «подпорка» из арсенала внутренних войск, – но проверка пропусков тоже требует навыков.

Таша отскочила. Во время этого обмена ударами она увидела краем глаза, как Ипполит – прижимая Асклепию к себе здоровой рукой – пробирается вдоль стены к чёрному проёму кухонного коридора. Андроид двигался тихо, но ливрея – белая, разорванная – в темноте холла была как маяк.

– Догнать, – бросила Таша, не отрывая взгляда от Леонида. – Обоих.

Двое ушкуйников – тех, с которыми не успел разделаться Леонид – метнулись по холлу. Ипполит услышал топот, подтолкнул Асклепию вперёд здоровой рукой.

– Беги. Быстро. Не оглядывайся.

– А ты…

– Это приказ.

Асклепия побежала. Её маленькая фигурка мелькнула в проёме и исчезла в темноте кухонного коридора. Ипполит развернулся к преследователям. Со сломанной рукой, без оружия, в разорванной ливрее, он занял проход – широко расставив ноги, уперев здоровую руку в косяк.

– Господа, – произнёс он с хладнокровием, которое давалось ему легче, чем большинству живых существ, – прошу заметить: коридор узкий для троих.

Первый ушкуйник налетел и получил кулаком в горло. Второй перехватил Ипполита манипулятором за сломанную руку и рванул. Андроид не вскрикнул – просто качнулся, но свободной рукой схватил противника за щупальце и, используя его же инерцию, впечатал лицом в стену. Штукатурка осыпалась. Ушкуйник обмяк на секунду, но его напарник уже обхватил дворецкого своими манипуляторами и выдернул из прохода, швырнув на пол.

Ипполит попытался встать. Его сбили снова. Встал. Сбили. Каждый раз, когда его тело касалось мрамора, дворецкий поднимался – упрямо, методично, как автомат, в который заложена единственная программа: не сдаваться.

Его снесли окончательно на четвёртой попытке. Прижали к полу двумя манипуляторами, вывернув уцелевшую руку за спину. Второй ушкуйник бросился в коридор за Асклепией. И вернулся через полминуты, волоча за собой маленького андроида, найденный в кладовке за мешками муки…

Тем временем Леонид и Таша продолжали.

Он наступал – короткими, злыми выпадами, которые заставляли её отступать. Кочерга против плазмы – безнадёжно, абсурдно, но Леонид компенсировал разницу тридцатилетним боевым инстинктом. Не парировал – уклонялся, пропуская голубую полосу мимо, и бил в зазоры между замахами. Она рубит – он бьёт. Она колет – он смещается. Манипулятор хлещет сверху – он ныряет, и кочерга летит ей в рёбра.

Удар. Таша охнула, манипулятор непроизвольно дёрнулся. Леонид перехватил кочергой саблю, вывернул – рукоять выскользнула из пальцев, клинок звякнул об пол, голубая кромка мигнула и погасла.

Толчок в грудь. Таша опрокинулась на спину. Манипуляторы забились по мрамору, но Леонид был быстрее – наступил ботинком на ближайший, наклонился, подхватил саблю, активировал.

Остриё – в десяти сантиметрах от горла.

– Сдавайся, – сказал он.

Таша смотрела на него снизу вверх. Без страха. С тем выражением, которое бывает у людей, уже знающих развязку.

– Давай, – тихо сказала она. – Что застыл?

Леонид не шевелился. Голубой клинок подрагивал. Один удар – и всё закончится.

Но, она была безоружна. Лежала на спине. Побеждена. Жизнь его научила не только убивать, но и другому. Например – не стрелять в пленных. Не добивать лежачих. Не переходить ту самую линию, за которой солдат становится мясником.

Поэтому-то Леонид и медлил.

За спиной раздались два выстрела. Сухих. Коротких. Из скрытых стволов, встроенных в манипуляторы – оружие последнего шанса, которое ушкуйники прячут в щупальцах.

Леонид дёрнулся вперёд. Сабля выпала из пальцев. Он упал на колени. Потом – лицом вниз, на холодный мрамор.

Стреляли от входа. Четверо ушкуйников, вернувшихся с зачистки флигеля и гостевого дома, стояли в проёме выбитой двери. Двое из них ещё держали манипуляторы наведёнными на упавшее тело.

Таша поднялась. Медленно, без суеты. Посмотрела на Леонида, лежавшего у её ног. На его спину, на тёмные пятна, расползающиеся по ткани пиджака.

– Двенадцатый выпуск, – тихо сказала она. – Ты забыл главный урок с первого курса. Враг – это враг. Всегда. Даже когда лежит. Особенно – когда лежит.

Леонид не ответил. Пальцы скребли по мрамору.

– Жалость, – Таша наклонилась к нему, – это роскошь. И ты не можешь её себе позволить.

Она выпрямилась. В тот же момент в холле появились ещё двое – те самые, которых она посылала за роботами. Они вели Ипполита, заломив ему уцелевшую руку за спину, и Асклепию, которая не кричала, не вырывалась – просто шла, вцепившись пальцами в полу ливреи дворецкого.

Кольцо замкнулось.

Таша окинула холл профессиональным взглядом. Леонид – на полу. Роботы – захвачены. Ушкуйники – на позициях, перекрывают выходы. Объект, то есть – я, наверху…

И тут раздался мой голос. Немного хриплый после паралича, подрагивающий от пяти доз тонизирующего, которые колотили по венам, как пять барабанщиков, каждый в своём ритме. Руки тряслись. Сердце выбивало что-то нечеловечески быстрое. Перед глазами всё слегка плыло, как в лихорадке.

– Привет, малыш, – сказал я. – Оглянись.

Она обернулась. Все обернулись.

Я стоял на верхней площадке лестницы. Рядом со мной висел Валера. Я держал его за горло одной рукой – рука дрожала, но держала крепко, – а вокруг его шеи была обмотана петля из его же собственного щупальца, оторванного от генератора. Генератор остался валяться позади в комнате – раскуроченный, с торчащими проводами. Второй манипулятор – бесполезный без питания – свисал с его спины, как дохлая змея. Тёмные очки слетели, обнажив обычные, человеческие, растерянные глаза.

– Мне нужны были три вещи, – сказал я, и тонизирующее дёрнуло сердце так, что я на секунду забыл, как дышать, но продолжил: – рабочие руки, немного везения и полное отсутствие здравого смысла. Как видишь, всё сошлось. Привет, от убитого тобой Мельникова.

Тишина. Таша, кажется, догадалась, что я добрался-таки до инъектора.

– Вот что будет дальше. Вы отпустите меня, Леонида и моих роботов. И уберётесь из моего дома.

Таша смотрела на меня. На Валеру, обмякшего в моей хватке. На щупальце-удавку. На мои трясущиеся от адреналина и ярости руки.

– В противном случае, – я чуть сильнее сжал петлю, и Валера хрипнул, – можешь, попрощаться со своим помощником. Ты меня знаешь, Таша! Или, как тебя, там?

Глава 3

Как я расправился с Валерой?

Если коротко – нечестно. Если длинно – тоже нечестно, но с подробностями.

Пять доз тонизирующего вернули мне не только способность двигаться. Они подняли из глубин тела всё, что накопилось за неделю нахождения на Новгороде-4 – планете, напомню, с двойной гравитацией, где каждый шаг был как подъём в гору с рюкзаком, а каждый утренний укол «витаминного коктейля для восстановления» превращал мышцы в нечто, от чего портные отказываются брать мерки. Я не стал супергероем. Я стал чем-то хуже – разогнанным, перекачанным организмом на лошадиной дозе стимулятора, который бил по нервам, как молния по мокрому дереву.

Валера явно этого не ожидал. Он подошёл к парализованному аристократу, а получил что-то другое. Мой первый удар сломал ему очки и нос – одновременно. Второй – отправил в стену. Дальше началась возня, в которой я не блистал техникой, но компенсировал это тем, что дозы тонизирующего не знают слова «усталость». Самый эффектный момент наступил, когда я добрался до генератора на его спине – того самого, от которого питались манипуляторы. Вырвал его с мясом, с портом и проводами. Без щупалец Валера оказался просто человеком. Сильным, тренированным – но просто человеком. А против моего разогнанного до предела организма просто человек не тянет…

Это было несколькими минутами ранее. А сейчас Таша стояла внизу, в разгромленном холле, и смотрела на меня с чужим щупальцем в руке и хрипящим заложником, – и я видел по её лицу: она считает. Не секунды. Шансы.

И она их посчитала.

– Сашенька, милый, – произнесла Таша, и в её голосе зазвенела та самая нотка – нежная, чуть насмешливая, от которой у меня когда-то подкашивались колени. – Ты ведь его не убьёшь.

Я сжал петлю на шее Валеры. Тот захрипел ещё громче.

– Проверь.

– Да, ничего проверять не нужно. Я тебя знаю. – Она скрестила руки на груди. – Ты уже один раз его отпустил. После мотеля. Мог убить или сдать в полицию, но пожалел. Это не слабость, Саша. Это хуже. Это характер.

– Люди меняются.

– Не в твоем случае, Васильков. Такие, как ты, стискивают зубы, сжимают кулаки и делают всё что угодно, кроме одного – не добивают безоружных.

Тишина. Шесть ушкуйников внизу не шевелились. Ждали. Леонид лежал на мраморе у ног Таши – ещё живой, судя по тому, как медленно поднимались и опускались его плечи, но больше не боец. Ипполит стоял на коленях, заломленная за спину рука, взгляд – на меня. Асклепия прижималась к его боку.

– При этом ты же знаешь, – продолжила Таша, – что сделал твой Валера после того, как ты его отпустил?

Я знал. Но она сказала всё равно.

– Он вернулся в «Туз Пик». С подкреплением. – Её голос стал ровным, деловым, как сводка. – Бар своего неожиданного союзника, помнишь? Скуф и все остальные. Весёлая компания, которая помогла тебе его выследить. Они праздновали. Пили. Пели, наверное. А потом пришёл наш Валера уже со своими друзьями.

Я помнил каждое мёртвое лицо в том баре, каждое тело на залитом кровью полу, каждый пустой стул за стойкой, где час назад разливали самогон. Знал – и всё равно, когда Таша проговаривала это вслух, что-то внутри сжималось, как от удара под дых.

– И они убили всех, – закончила Таша. – До единого. Вот цена твоей жалости, Саша. Вот что бывает, когда ты решаешь поиграть в благородство.

Мои пальцы на щупальце побелели. Валера хрипел. Одно движение – и хрип прекратится навсегда.

– Давай, – Таша чуть наклонила голову. – Ну, же. Сделай это. Докажи, что изменился. – Она помолчала и добавила. – Тот ушкуйник, который не выполнил задание и попался в плен, ордену не нужен.

Тут уже дёрнулся сам Валера. Не от петли – от слов. Впервые за всё время, что я его знал, на этом каменном лице промелькнуло что-то живое. Не страх – ужас. Тот сорт ужаса, который накрывает, когда понимаешь: свои списали тебя быстрее, чем враги.

– Капитан… – прохрипел он.

– Закрой рот, – бросила Таша, не глядя на него.

Я стоял на верхней площадке лестницы, и пять доз тонизирующего стучали в висках, и перед глазами мелькали лица – Скуф с его кривой усмешкой, Зёма с нервным тиком, Пыж с металлическим кулаком. Моя рука сжимала щупальце, и всё, что мне нужно было сделать, – одно движение, одно короткое, злое движение, и справедливость восторжествует, и мёртвые будут отомщены…

Рука же не слушалась.

Не потому что тонизирующее отпустило. Не потому что сил не хватало. А потому что Таша была права – я не мог. Не так. Не безоружного и раздавленного, с обычными человеческими глазами за разбитыми очками.

Проклятый характер.

Я разжал пальцы. Валера рухнул на ступени, закашлялся, схватился за горло. Я отступил на шаг, чувствуя, как внутри что-то перегорает – тихо, окончательно, с запахом палёной гордости.

– Ну вот, – сказала Таша. Без торжества. Констатация.

– Отпусти остальных, – сказал я. Голос звучал глухо, как из-под воды. – Леонида. Роботов. И этого… Филина. Хочешь меня – вот я здесь. Давай один на один. Без твоих клоунов с щупальцами. Ты и я.

Таша засмеялась. Не зло – почти тепло, как смеются над ребёнком, который предлагает поиграть в прятки посреди пожара.

– Сашенька. Боже ты мой. – Она качнула головой. – Ты, конечно, чудо природы. Один на один. С ушкуйником-капитаном ордена. – Улыбка погасла. – Впрочем, у меня нет времени на глупости. Мне нужно срочно доставить тебя клиенту, и я уже опаздываю.

Она щёлкнула пальцами. Четверо ушкуйников от входа разошлись веером – плавно, синхронно, как пальцы раскрывающейся ладони. Двое двинулись к левому пролёту лестницы, двое – к правому. Их манипуляторы развернулись, кончики подрагивали как будто от нетерпения.

Я смотрел на них сверху. Сердце колотилось так, что отдавало в горло. Тонизирующее ещё держало – и адреналин, и скорость, и ту звериную ясность, от которой контуры предметов становятся острыми, как лезвия. Я знал этот особняк как собственные карманы. Каждый коридор, каждую лестницу, каждый закуток и даже потайной ход, который дед встроил в стены ещё при первой перестройке. Эти щупальцеорбазные ребята могут быть быстрыми, но я – дома.

– Ипполит, – позвал я, не сводя глаз с приближающихся фигур. – Как рука?

Дворецкий, стоявший на коленях с заломленной уцелевшей рукой, поднял голову. На его лице отразилось нечто, что у человека назвали бы оскорблённым достоинством.

– Левая – в рабочем состоянии, сэр. Правая – в нерабочем. Но при случае я готов задействовать обе.

– Не сомневаюсь.

Я перевёл взгляд на Ташу. Ушкуйники были уже на нижних ступенях. Времени – секунды.

– Кстати, любимая, – сказал я, и слово «любимая» вышло с такой дозой яда, что даже Таша моргнула. – Кто он? Этот твой загадочный клиент, кто так хочет меня заполучить. Скажешь мне всё-таки имя?

– Только когда упакую тебя в подарочную упаковку, – усмехнулась она.

– Не дождёшься.

Я уже готовился к рывку – назад, в коридор второго этажа, к потайному ходу за библиотекой, оттуда на чердак, а там… Мысль оборвалась. Потому что за спиной вдруг раздался шорох.

Я лишь успел обернуться и увидеть силуэт в чёрном и манипулятор, занесённый для удара. Чёрт! Ещё один ушкуйник. Откуда он взялся, я же всё контролировал и всех подсчи…

Удар манипулятором в челюсть.

Мир мигнул и погас…

…Я пришёл в себя от боли в запястьях.

От тупой, ноющей, настоящей боли от пластиковых стяжек, врезавшихся в кожу. Я сидел на стуле. Руки – за спинкой. Ноги – примотаны к ножкам. Голова гудела, челюсть пульсировала, а во рту стоял привкус крови.

Холл. Тот же разгромленный холл. Рядом со мной – четыре таких же стула в ряд. На каждом – знакомое лицо.

Ипполит – прямой, как мачта, несмотря на сломанную руку, примотанную к телу. Ливрея разорвана, но подбородок поднят. Настоящий джентльмен. Даже связанный, он выглядел так, будто оценивает качество сервировки на поминках.

Асклепия – маленькая, как мне показалось даже бледная, с покрасневшими глазами. Она постоянно тихо всхлипывала, и это было так по-человечески, и так не по-андроидски, что у меня сжало горло.

Ага, тут же был и Филин – с разбитым лицом, в разодранном пиджаке. Этот в своей манере матерился вполголоса, монотонно, как мантру. Ни одно ругательство не повторялось – даже в плену капитан полиции оставался профессионалом своего дела.

И Леонид. Он сидел неподвижно, бледный до синевы, привязанный к спинке стула, чтобы не упал, скорее из практических соображений, чем из милосердия. Глаза – открыты. Ясные.

Я дёрнул руками. Стяжки не поддались. Дёрнул ещё раз – бесполезно.

Как же я так опростоволосился? И тут до меня дошло. Я же слышал доклад Валеры. Там, наверху, когда он только вошёл, вернее – влетел в окно: «Четверо в доме прислуги, трое в холле, один на втором этаже в восточном крыле». Я считал тех, кого видел. Семерых внизу, один из них ранен, вероятно Леонидом. Валеру, которого держал при себе. Итого – восемь. Забыл девятого. Того, кто всё это время рыскал в восточном крыле. А потом подкрался незаметно, пока я корчил из себя героя на лестнице и обменивался репликами с Ташей, прикидывая маршрут побега. И вырубил меня одним точным ударом.

Отлично, Васильков. Теперь убежать уже точно не получится.

Таша стояла в центре холла. Обвела нас взглядом – деловым, инвентаризационным, как завскладом проверяет накладную.

– Убить всех, – сказала она. – Кроме него.

Кивок в мою сторону. «Него» – это меня. Я всё-таки живой товар. Посылка с доставкой.

Асклепия вскрикнула. Не механический звук, не синтезированная имитация – настоящий, рваный, мокрый вскрик, от которого даже ближайший ушкуйник дёрнул головой. Она вжалась в спинку стула, и слёзы потекли по щекам – самые настоящие слёзы, из самых ненастоящих глаз.

– Пожалуйста… – прошептала она. – Не надо… пожалуйста…

Филин перестал материться. Набрал воздуха, выпрямился, и лицо его – побитое, опухшее, в засохшей крови – приобрело выражение каменного упрямства.

– Я тебя найду, сука, – сказал он, глядя Таше в глаза. – Где бы ты ни спряталась. Я тебя найду. И каждого из твоих уродов. И закрою на пожизненное… Поняла?

Таша посмотрела на него, как на умалишённого.

После этого голос нашего капитана дрогнул. Осёкся. Филин закрыл глаза, и губы его зашевелились в молитве – беззвучно, одними губами…

Леонид молчал. Смотрел прямо перед собой. Потом повернул голову ко мне – медленно, с тем усилием, которое выдавало, сколько крови он потерял.

– Александр Иванович, – сказал он. Официально. Как на рапорте. – Прошу прощения. Не уберёг. Это моя вина.

– Брось, Леонид, – сказал я, и голос сел. – Ты мог улететь с дядей Корнеем. Мог быть сейчас в безопасности. Но, ты остался.

– Это моя работа.

– Это больше, чем работа. И мы оба это знаем.

Таша поморщилась. Буквально – верхняя губа дёрнулась, как от кислого.

– Хватит уже, аж тошнит, – бросила она и вновь повернулась к своим подчинённым. – Поторопитесь.

Ушкуйники двинулись к стульям. Манипуляторы поднялись, и я увидел скрытые стволы в наконечниках щупалец, маленькие тёмные зрачки.

Я рванулся. Стул скрипнул по мрамору, стяжки впились до мяса.

– Таша! – Голос сорвался на крик. – Не надо. Я пойду с тобой. Добровольно. Без сопротивления. Хочешь – накачай их транквилизаторами. Но не убивай. Прошу тебя!

Таша даже не повернулась.

– Орден не оставляет свидетелей.

– Нет. Пожалуйста.

– Прости, милый.

Что-то внутри меня лопнуло внутри. То последнее, что удерживало голос на уровне просьбы.

– Тогда слушай меня внимательно, – сказал я, и сам не узнал собственный тон. Низкий. Ровный. – Я глава корпорации. Ты знаешь какой. Я безусловно заплачу выкуп – любую сумму, какую бы ни назвал твой… клиент. Любой. Столько, сколько ваш орден не зарабатывал за десять лет. А потом я вернусь. И потрачу остаток состояния на то, чтобы найти тебя. Тебя, твой орден и каждого, кто причастен к этому. Это не угроза. Это бизнес-план, дорогуша.

Таша наконец повернулась. Посмотрела на меня. Без насмешки – внимательно. Как оценивают активы перед списанием.

– Красиво говоришь, – сказала она. – Только тот, кто тебя заказал, не собирается оставлять тебя в живых, Саша. Так что твои грандиозные планы отменяются.

Холод. Не снаружи – изнутри. Значит, это не похищение ради денег. Кому-то нужен не я живой – я мёртвый. Тогда почему сразу меня не ликвидировать? Ничего не понимаю…