Группа эксперимента

Страж выглядел сурово, и, если верить остаточному эмоциональному фону, был таков на самом деле. К тому же, что чистокровный, по всем признакам, хуман, оказался выше меня почти на две головы, и почти в полтора раза шире в плечах, я отнесся философически. Может, гены так совпали, может, кормили в детстве хорошо, да мало ли…

«Кисмерешкин», прочитал я бирку с фамилией, и присмотрелся еще внимательнее.

Антрацитово-черная униформа – никаких пятен! Крепкого вида пуленепробиваемый жилет, поверх которого оказалась размещена хорошо подогнанная ременно-плечевая система конструкции товарища Молина, усеянная, притом, подсумками и другим мелким снаряжением – вроде фонарика, двух кобур, длинного ножа в ножнах, аптечки, станции местной эфирной связи… Более чем уверен, что и спина сурового охранителя не оставалась пустой, но сейчас-то я смотрел тому в лицо!

Нюансы внешнего вида фиксировались мной очень быстро и как бы рефлекторно: я рассмотрел огнестрельный пистолет большого калибра – системы Попенкера, боевой концентратор системы Чулюкина, еще некоторые средства, тоже плотно связанные в моей ментальной сфере с фамилиями советских ученых и инженеров, и даже имеющие, иногда, номера моделей.

Вся эта информация, мирному физику совершенно неинтересная и даже лишняя, поселилась в моем хранилище знаний недавно, способом, совершенно не позволяющим таковые знания забыть, случайно или намеренно.

Это я осознал недавно, что путаюсь в технических терминах, вернее, правилах применения последних в советском языке, и попросил помощи у доктора Железо.

– Меня радует, – ответил на мой запрос добрый индоктринолог, – Ваша, профессор, тяга к знаниям… Пожалуй, мы сможем провести еще один сеанс. За основу возьмем самую техническую из известных мне советских книг – продолжающую, некоторым образом, линию усвоенной Вами доктрины.

В общем, «Наставление о тактике применения специальных средств сотрудниками милиции», издание третье, дополненное, Ленинград, 2025 год», немало продвинуло меня в изучении сложного советского языка, но и сам текст книги поселился в моей ментальной сфере добуквенно.

Думаете, раз я так длинно и подробно рассказываю вам об увиденном, то и времени с начала осмотра прошло достаточно? А вот и не угадали.

Это я, к стыду своему, неосознанно применил один из родовых даров – тот самый, что позволял моим одаренным предкам уклоняться от пущенных стрел и заклятий, мне же самому – столь эффектно выступить во время совсем недавней драки с бандитами.

– Извините, профессор, проход воспрещен, – тщательно изученный – за две, примерно, секунды – охранник заговорил со мной на хохдойче. Я, кстати, неоднократно замечал тягу советского жителя к этому европейскому языку, и как-то даже пытался расспросить о причинах таковой. В качестве источника информации тогда выбрал ближайшего дипломированного лингвиста – девушку Анну Стогову.

– Профессор, но это на поверхности, – пожала плечами переводчик. – Мы же их победили!

В общем, тогда я понял то, что ничего не понял, потому решил просто принять объяснение к сведению и учитывать в дальнейшем.

– Я немного понимаю по-советски, если говорить не очень быстро и применять простые слова, – ответил я на вновь выученном языке. – Беседуйте со мной так, как Вам привычно, пожалуйста, мне нужна практика языка.

– Мне бы, профессор, такое «немного», – дружелюбно улыбнулся суровый воин. – Как по мне, так говорите Вы очень хорошо, даже лучше, чем некоторые советские – из тех, кто ленится читать умные книжки!

– Эм… Почему я не могу пройти? – лесть – штука приятная, но у меня ведь планы на это утро, и главный пункт этих планов требует выйти за ворота!

– Список, – непонятно ответил вновь посуровевший страж. – и Вы в нем.

– Могу я ознакомиться с… Какого рода список? – немного обострил я. – Мне про таковой ничего не известно!

– Перечень первых лиц Проекта, – пояснил охранник. – Лиц, которым запрещено покидать периметр без сопровождения и не на транспорте. Еще можно заказать особый пропуск, но тут надо обращаться туда же, откуда поступил перечень.

– Первый отдел? – обреченно уточнил я.

– Да, профессор, – кивнул безымянный Кисмерешкин.

– Ну, раз запрещено… А точно нельзя? Мне на десять минут, домой позвонить, – я искательно заглянул в глаза огромному человеку. Собачий взгляд, знаете ли, иногда работает…

– За периметр не пущу, – искренне, как мне показалось, расстроился этот хороший человек. – Не имею права, товарищ профессор. Но, чтобы поговорить без лишних… Вот, посмотрите.

Я обратил взор в направлении, указанном мощной дланью.

Там, все еще в пределах огороженной территории, но, в то же время, как-то наособицу, появилась – видимо, совсем недавно, поскольку я проходил здесь десятки раз, и ничего такого не видел – некая площадка, всем своим видом предназначенная для уединенных прогулок.

Строители проложили и насыпали дорожки, расставили скамейки и навесы от дождя, неизвестный, но одаренный, гербалист вырастил вдоль дорожек густой зеленый кустарник почти в рост нормально человека, в середине площадки и вовсе обнаружился небольшой, но работающий, фонтан.

– Вот, новый сквер, – пояснил страж увиденное. – Возможно, Вам, профессор, подойдет… И вполне спокойно, сейчас утро и там никого нет!

Мне осталось только вздохнуть, поблагодарить и устремиться – я так и поступил.

И вот теперь я сидел на лавочке – как можно дальше от одушевленного фонтана, затеявшего игриво брызгать водой мне в морду лица – и страшно переживал происходящее.

Да, я сам поступил по свински – и об этом уже упоминал.

Да, несколько дней не давать о себе знать любящей женщине – в чувствах Рыжей-и-Смешливой я был уверен практически так же, как и в своих – плохо, неправильно, неприлично.

Но это ведь дни, не месяцы! Как так получилось, что на звонок ответил незнакомый мужчина? Ни отца, ни, например, брата, там оказаться не могло… И трубку именно что бросили! Если бы я сам оказался на месте этого неизвестного мне дяденьки, я бы поступил точно так же…

Ладно бы, номер был привязан к переносному элофону – тогда могли быть версии и варианты. Например, она где-то оставила связное устройство, и сейчас мне ответил какой-нибудь… Не знаю, например, охранник отеля или служитель ресторана!

Но нет, этот элофон был именно что стационарным, установленным в квартире Рыжей-и-Смешливой…

Отдав еще немного времени сомнениям, я вновь взялся за свой аппарат.

На этот раз на звонок ответили не сразу – пришлось выждать целых семь гудков.

– Да? – ответил, наконец, тот же мужской голос, с поправкой только на тон: видимо, мужчина проснулся окончательно.

– Здравствуйте, – вежливо ответил я, с трудом сдерживаясь от произнесения какой-нибудь вербальной формулы: скажем, малого криостазиса. – Пожалуйста, не разрывайте связь.

– Это ты мне звонил с утра? – несколько грубовато ответил голос. – Кому не спится в ночь глухую?

– Простите, но здесь, у нас, в это время уже было вполне утро, девять часов, – возразил я. – И потом… Когда я звонил на этот номер, я был уверен, что звонка моего ждут в любое время дня и ночи!

– Надо-то тебе чего, звонарь? – перебил меня неизвестный мужчина.

– Меня зовут Лодур Амлетссон, – ответил я. – До сегодняшнего утра я был уверен, что этот номер принадлежит, – и тут я назвал полное имя Рыжей-и-Смешливой.

– О, а я Вас знаю, – с несколько возросшей долей уважения в голосе обрадовался абонент. – Вы – профессор. Химик, кажется… Я Томас, мы пересекались пару раз в «Поросенке»… Давно Вас не видел. Как дела?

Мозг мой замечательный окончательно отказывался что-нибудь понимать.

Видите ли, Томаса я вспомнил.

Незаурядный выпивоха, рыжий, как сволочь и половина жителей Ирландии, стопроцентный хуман, не дурак подраться… Вроде, подвизается помощником тальмана в тамошнем грузовом порту.

Во-первых, окончательно пропала надежда на внезапное появление родича мужского пола. Женщина моя, конечно, масти не менее рыжей, что и мой эпизодический собутыльник, но она – стопроцентный кинокефал, человек моего вида! Родственников базовой линии у нее не может быть в принципе…

Во-вторых, псоглавцы не встречаются, не женятся, не, извините, скрещиваются с другими хомо – не считая совсем уже отъявленных извращенцев: я, например, ни одного такого не знаю, только где-то когда-то про такое читал. Эндогамия в нашем народе бытует лютая, стопроцентная – даже с учетом статистической погрешности!

В-третьих, даже случись нечто невероятное: если бы моя женщина за несколько дней разлюбила меня и ушла к хуману, последний бы точно знал, кем в жизни девушки совсем недавно был некий мохнатый профессор… Томас не стал бы беседовать со мной, имея в виду настолько изрядную долю дружелюбия, объединяющую выпивающих вместе взрослых мужчин!

– Нормально дела, Том, – ответил я как можно более приветливо. – Я номером ошибся, похоже, извини!

– Профессор, я слышал, что Вы проводите отпуск в Советском Союзе? Как там коммис, не обижают?

– Приеду – расскажу, – посулил я. – Извини, связь дорогая.

– Добро! Привет советам! – согласился мой собеседник, сразу же после этого разорвав соединение.

Вот теперь, будто не было других сложностей, к уже имеющимся прибавилась еще одна. Куда делась Рыжая-и-Смешливая? Как Томас оказался подключен к ее номеру? Где и как теперь ее, извините, искать?

Подумал вдруг, что решить эти непростые задачки мог бы помочь мой друг Эдвин… Пожалуй, единственный из моих друзей, кто реально бы мог и помог!

Набрал еще один номер – тот, по которому должен откликнуться Эд.

Семь гудков, восемь, пятнадцать – связь не установилась.

«Точно!» – подумалось мне. «Сегодня же суббота! А я даже и не знаю, положено ли таким, как мой друг, отвечать в такой день на звонки…»

Подступала паника.

Постарался успокоиться, взять себя в руки, мыслить рационально, и главное – СДЕЛАТЬ УЖЕ ЧТО-НИБУДЬ!

Скажем, спросить ценного совета у кого-то, кто неизмеримо меня мудрее в житейском смысле. Например, у родного отца.

Вызвать текстовый даймоний удалось не сразу – руки, натурально трясло, дрожащий палец все никак не мог угодить в нужную руну.

Отложил ненадолго элофон – проследив краем глаза, чтобы тот не провалился между досок занятой мной скамьи – и принялся старательно дышать. В конце концов, дыхательную гимнастику мне прописали и показали еще ирландские врачи… Пришла пора воспользоваться методикой.

Что я могу сказать… Или помогло правильное дыхание, или я как-то успокоился сам – например, устав переживать, но руки больше не тряслись, и я был совершенно готов пообщаться с отцом.

Я: Доброе утро, пап!

Отец: Нашлась пропажа! Где тебя носит, сына? И да, тоже здравствуй.

Я: Па, я ж писал. Командировка, Советский Союз, частный контракт…

Отец: Мало ли, что ты писал! Посмотри сам, когда это было последний раз! С тех пор я тебе даже пытался позвонить!

Ну, тушите свет. Для того, чтобы мой, прижимистый, как и всякий Владетель Старшего Рода, отец, решился потратить пять – или даже всю дюжину – марок на голосовой звонок за границу, должно было случиться нечто необычное. Например, любимый – надеюсь, что так – сын с концами пропал в логове страшных коммунистов!

В общем, поговорили. Обменялись новостями, передали приветы, и, под самый конец беседы…

Отец: Давай, сына, мне скоро идти… Рассказывай, что стряслось.

Я: Что, так заметно? Даже по тексту?

Отец: Ты же мой сын, щенок! Я до сих пор помню даже вонь твоей первой сигареты, и то, как ты пытался скрыть новую привычку…

Я: Прости, пап. Ты прав. Дело тут вот в чем…

Пришлось все рассказать – кратко, выдержанно, по делу – поскольку текстом. Измышления свои я, покамест, оставил при себе.

Отец: Сколько, говоришь, дней прошло?

Я: Семь, пап.

Отец: Не могло чего-то случиться?

Я: Этого и боюсь!

Отец: Давай так. Я ей сегодня позвоню. Ответит – передам, что ты ее потерял, с ума сходишь… Заодно – вот тебе лихая отмазка. Мол, все это время не можешь с ней связаться, даже отцу уже рассказал.

Я: Дальше – по обстоятельствам?

Отец: Вот именно. А, и еще, о звонках… Я ведь правильно понимаю, что твой старый городской номер теперь надо призывать через единицу… Только чтобы та стояла в конце?

Я: Зачем? Старый номер, работает, не менялся…

Отец: Да тут, в газете пишут – лови, кстати, слепок. Сам прочитаешь, мне нынче недосуг. И приходи уже в себя! Веди себя, как мой сын, а не этот, как его…

Я: Хорошо, пап. Отбой тогда, на связи. Маму лизни в нос.

Отец: Вот сам приедешь и лизнешь. Покеда, отпрыск.

Отец отключился.

Тут же в окошке текстовика появилась симпатичная руна, оповещающая меня о получении небольшого комбинированного сообщения.

Это была обещанная газета: мой старик, во имя всецелой экономии, давно не покупал печатных изданий, предпочитая выгружать относительно свежие слепки с бесплатного служебника – например, городского, принадлежащего мэрии.

«Переход на семизначную нумерацию: комментарии супер-интенданта Патрика», прочел я подзаголовок, поместившийся под броской надписью «Наконец-то», выполненной броским и крупным шрифтом посередине первой полосы.

Пробежал статью глазами, потом сделал это еще раз, и, на всякий случай, закрепил третьим – уже основательным – прочтением. С трудом удержался от того, чтобы хлопнуть самого себя ладонью по лбу…

– Тегерион, к тебе взываю, – использовал я голосовой межлик – руки снова принялись подозрительно подрагивать. – Журнал номеров. Последний призванный, править. Добавить единицу в конец цепочки. Призвать абонента!

Послушное детище советской эслектроники исполнило все в точности.

– Локи! – обрадованно заорал в динамике элофона родной и любимый голос.

Глава 8

Этот вторник мы планировали посвятить бюрократии.

Мы – это довольно сплоченный уже коллектив, состоящий из одного профессора физики, одного инженера-энергетика и одного строительного конструктора. Амлетссон, Хьюстон, Ким… А также – примкнувший к ним, то есть нам, Лазареску.

Именно с последнего все и началось накануне.

– Товарищи, – инженер по вопросам техники безопасности попытался поймать нас сразу после традиционного совещания начала недели. – Подождите! У нас тут проблема!

– Это Вы мне? – нервно уточнил Хьюстон.

– В том числе, но не только, – полурослик напустил на себя предельно деловой вид. В сочетании с нарядным костюмом и физиономией продувной бестии, таковой сразу сделал того похожим на мелкого жулика: то ли подпольного букмекера, то ли кандидата в мэры.

– У нас, товарищи, неприятная недостача бумаг, – продолжил Лазареску.

– Так сложно заказать еще? – удивился я. – Неужели такие вопросы нужно обсуждать со всеми нами?

– Тут есть нюанс, профессор, – перевела на себя внимание неслышно подошедшая Куяным Тычканова. – Товарищ инженер имеет в виду не бумагу вообще, а конкретные бумаги, то есть – официальные документы.

– А! – понял я.

– Вот именно, – согласился непонятно с чем полурослик. – В целом же… Ни у кого из вас, товарищи, в карточках инструктажа не указано самое главное!

– Рост? – ехидно уточнил советский американец.

– При чем здесь… А, Вы шутите! – догадался инженер техники безопасности. – Нет, не рост. Никто из вас не указал производственную специальность…

– Ну, допустим, – молчавший до того конструктор Ким проявил всегдашнюю свою дотошность, – не «никто из нас не», а «лично и конкретно Вы не». Но да, непорядок. Когда мы можем исправить вашу, Мариан, оплошность?

То, что слово «вашу» пуль кэ выделил особым тоном, не укрылось ни от кого: упомянутый полурослик и вовсе сделал лицо едока кислых лимонов.

– Можно – прямо сейчас. Бумажные копии карточек у меня с собой, – инженер похлопал десницей по неожиданно оказавшемуся в шуйце плоскому чемоданчику вида насквозь официального.

– Что же, давайте, – ответил за нас всех Хьюстон. – Если это недолго. Работать надо, знаете ли, а не вот это вот все, – лицо американца явственно выражало неприязненное отношение что к самой бюрократии, что к ее носителям, что к необходимости тратить оплачиваемое рабочее время непонятно на что.

– А я предлагаю не торопиться, – возразил я. – Личные карточки – дело серьезное. Ошибешься случайно – придется исправлять… И, наверное, не только карточку? Предлагаю встретиться завтра. В конторе otdela kadrov.

Товарищи переглянулись: ни у кого, судя по мной увиденному, такое предложение неприязни не вызвало. Ни у кого, кроме Лазареску: на его маленьком улыбчивом лице отчетливо читалась гримаса класса и смысла «не прокатило».