Наука и жизнь

Далее, от меня лично требовалось всего лишь снова дать показания, точнее – подробнейшим образом рассказать о том, что и как происходило совсем недавно между мной и как бы не советскими советскими хулиганами.

– Ваш рассказ, профессор, – тон собеседника на секунду стал как бы извиняющимся, – будет вновь детально изучен нашими особыми специалистами. Поймите правильно: к Вам претензий нет, но история эта, вопреки мнению командиров народного ополчения, имеет отчетливый, скажем так, привкус. И запах. Так себе пахнет, в общем, запутанно и неприятно.

Прозвучало до крайности логично: мне и самому уже казалось, что череда недавних случайностей укладывается в некую схему, и за схемой этой все отчетливее угадывается чужая воля, пугающая и непреклонная.

Поэтому я, стараясь не опускать важных деталей и не вспоминать о не имеющем значения, описал весь тот день, умолчав только о беседе с пилотом глайдера: не хотелось создавать проблем хорошему человеку.

Старший майор в это время смотрел на меня, немного наклонив набок лобастую голову, и вяло шевеля пальцами правой руки: очевидно подчиняясь шевелениям этим, бегало по бумаге блестящее никелированное перо, оставляя строчки ровные, но совершенно непонятные.

…– Что же касается элофона, – почти закончил я короткую свою сагу, – то вот он. Совсем, кстати, поломался.

Аппаратик, героически спасший меня от не очень мощной, но очень опасной, пули неведомого калибра, оказался на рабочем столе полицейского. Был он завернут в то ли чехол, то ли футляр, что я купил в тот же, полный событий, вчерашний день. Чехол превратился сейчас в небольшой плоский мешочек: видимо, так решил то ли дух, то ли демон, обитающий в не-мерном пространстве, привязанном к черной ткани.

– Вы, профессор, крайне везучий индивид, знаете ли, – обрадовался беспристрастный до того совсем-уже-точно-не-фомор. – Я ведь правильно понимаю, Вы приобрели вот это, – старший майор указал на черный мешочек, – за несколько минут до, назовем его так, Инцидента?

Я поспешил согласиться: ведь именно так все и произошло!

– Этот футляр, профессор – в недавнем прошлом, кофр защищенный малый, полиморфный, «Tschelkunchick»! – обрадовал меня полицейский. – Их сняли с обеспечения сил правопорядка и выпустили в свободную продажу меньше месяца назад. Программа конверсии, знаете ли…

Оказалось, что черный то ли чехол, то ли футляр, то ли – сейчас – мешок, был разработан в далеком одна тысяча девятьсот восемьдесят первом, буквально в год моего рождения, в целях материального обеспечения сотрудников народного ополчения.

Мешок этот, за счет специального материала и внедренного в структуру малого демона, умел и до сих пор умеет принимать любую форму, а главное – гасить энергию удара, распределяя ее, в зависимости от настроек, или по максимально доступной площади, или собирая энергию эту внутри себя.

Клянусь, именно так мне и было сказано, и я подумал, что такой чудовищный канцелярит требует и вовсе уже запредельного уровня владения северным языком.

– Иначе, товарищ профессор, – уже чуть более по-человечески закончил старший майор, – пуля бы попала конкретно в Вас.

Чтобы вы себе понимали: собаки, вообще-то, потеют слабо. Кинокефалов это касается в той же степени, что и наших младших неразумных братьев, даже организм собственный мы часто охлаждаем, на максимальную длину высунув язык. Конечно, жировые железы у нас есть, и псоглавцы, в отличие от здоровых собак, пахнут, и преизрядно, не только шерстью, но это все равно пот не в том смысле, что у хомо сапиенс менее мохнатых видов.

Однако, прямо сейчас я, натурально, взмок.

– Вам снова нехорошо? – в этот раз я действительно уловил некое изменение оттенка залитых красным глаз собеседника, и даже успел подумать, что скоро начну совсем хорошо разбираться в выражениях лиц представителей этой невиданной доселе породы человека разумного.

– Мне – нормально, – сообщил я полицейскому. – Только страшно, стало, очень. – Привычки изъясняться отдельными словами я за собой до того не замечал, и от осознания новой особенности речи мне стало окончательно не по себе.

– Не стоит стесняться своего страха, – умудренно сообщил мне опытный полицейский. – Страх – источник и основа рефлексов самосохранения. Не боится только идиот, причем идиот в смысле медицинском.

Меня неожиданно отпустило. Возможно, собеседник воздействовал на меня своей странной магией: жезла в его руках я так и не увидел, струны же эфирные звучали мелодично и успокаивающе, будто кто-то крохотный и ловкий играл на крохотной арфе Маленькую Прелюдию композитора Сьюзан Макдоналд.

– Я не боюсь за свою жизнь, господин старший майор, – несколько более решительно, чем следовало, возразил я. – Однако, терпеть не могу оставлять за спиной незавершенные дела.

Глава 6

Положительно, с субботами нужно было что-то решать.

Каждый раз, когда в Советском Союзе в целом, а значит, и для сотрудников Проекта в частности, наступал законный выходной день (первый из еженедельных двух), со мной происходило что-нибудь этакое. Что-нибудь это не всегда стоило называть происшествием, и даже значимым оно становилось каждый третий раз, но sidet’, kak na zharenykh gvozdiakh (это выражение означает не всегда приятное и всегда стрессовое ожидание) мне полностью надоело.

При этом, уже совершенно всерьез казалось, будто жизнь моя вошла в некую нормальную колею. Работа шла и спорилась, отношения с коллегами и смежниками (включая так напугавшего меня синелицего старшего майора) нормализовались и приобрели даже некоторый теплый оттенок, но, ввиду отсутствия внешних раздражителей, я немедленно изобрел раздражитель внутренний.

Вы, наверное, знаете: псоглавцы отличаются от многих других подвидов хомо сапиенс не только элегантной формой морды и растущей на ней, морде, шерстью. Шерсть растет у нас и на противоположной, так сказать, пятой, точке: то ли по причине повышенной мохнатости указанной части тела, то ли по живости характера, мы, кинокефалы, вечно ищем на эту точку приключения… Ищем и находим.

В этот раз я понял: мне положительно надоело вызывать раздраженное недоумение временных коллег неумением понять советского языка и необходимостью в общении со мной переходить на язык иностранный. Далеко не все из этих достойных людей владели знакомыми и понятными мне наречиями в достаточной степени, и даже эслектронные демоны-переводчики ситуацию исправляли отнюдь не всегда.

В общем, я как следует подумал и решил выучить советский язык.

Уверенность появилась и укрепилась однозначная: наверняка наука, что мировая, что советская, что-то да придумала именно на этот случай. Учить главный язык стран Варшавского Договора тем же способом, что британский (а именно – механически заучивая слова и правила нового языка, мучительно потом пытаясь применить их на практике) мне не придется: иные времена, иные возможности.

Искать возможности эти можно было несколькими путями, и я воспользовался самым простым: полез в советский информаторий прямо со своего служебного счетника, применив встроенный переводчик инфостраниц. Искомое было найдено спустя всего час – между шестью и семью часами вечера.

Вариантов было найдено несколько: конкретно, два.

Первый найденный метод был быстр, но недолговечен: специальный паразит, живущий около двух месяцев и подсаженный в ментальную сферу человека, как бы перехватывал и графические, и акустические потоки – таким образом, он преобразовывал довольно сложный советский язык в родное наречие реципиента. При речи и письме подселенец срабатывал в обратную сторону: говорящий и пишущий иностранец не превращался, конечно, в советскоязычного Цицерона, но речь его становилась хоть и скудна, однако, полностью понятна окружающим.

Сразу после того, как паразит – совершенно самостоятельно – рассеивался, бывший его носитель забывал советский язык начисто. Книги же, прочитанные на этом языке, в памяти оставались, но становились полностью непонятными: их было некому переводить.

Мало того, что первый метод представлялся не очень надежным, исключительно неудобным и применяться повторно мог только через три-четыре месяца отдыха… Сама идея того, чтобы в ментальной сфере копошился неизвестный конструкт-интерпретатор, профессору Амлетссону претила категорически.

Второй метод… Язык требовалось просто выучить, и советская медицина могла в этом помочь. Два раза, кстати, ха-ха: первый раз – по поводу «просто», и второй раз – тоже и про запас.

О чем это я… Ах да! Ожидаемо наступила суббота.

Я выполнил утреннюю гимнастику, сжевал скудный диетический (да будут прокляты некоторые проклятья!) завтрак, приоделся и решительно вышел из служебной квартиры. Мне предстояло поймать девушку Анну Стогову, а после, уже вместе с ней, прогуляться до администрации.

Прямо сейчас я старательно надеялся сразу на несколько удачных совпадений.

Сначала – что переводчик моя, внезапно осознавшая наличие права на отдых, не умчалась куда-нибудь в компании некоего умного и симпатичного полуэльфа, по странному совпадению, носящего летную форму и лихо управляющего глайдерным катером.

Далее – что девушка Анна Стогова не поднимет меня на смех, или, чего я боялся и ожидал куда больше, не примется отговаривать от грандиозных планов: если я действительно выучу советский язык, ее присутствие и деятельность на Проекте в качестве моего переводчика станут нужными неочевидно.

И, наконец, и мнение, и реакция руководства Проекта могут быть столь же, а то и более, неоднозначны: может быть, в медицинскую часть социального пакета попросту не входят подобные услуги!

Было бы, конечно, крайне кстати быстро и несложно выучить самый современный из – как мне стало уже доподлинно известно – славянских языков.

Пакет социальной медицины, доступной всем жителям СССР – даже и таким временным, как я сам – называется напевно и трехсложно, будто бхаратская мантра: Oo-Emm-Ess… Как вы, конечно, помните, это именно ради права на пользование таковым пакетом я проделал долгий путь и сейчас веду полную опасностей жизнь почти советского ученого…

Девушку Анну Стогову я, конечно, поймал, и к нужным действиям мотивировал: не скажу, что это оказалось очень уж сложно, хотя и было сопряжено с некоторыми – моими – терзаниями морального толка.

И саму Анну, и замечательного ее нового друга, я остановил буквально в створе ангара: парочка оседлала глайдерный эсоцикл, и уже планировала отправиться в незнаемые дали, но фигура моя, замаячившая в просвете ворот и активно размахивающая руками, вынудила приземлить аппарат.

– Ой, профессор! – то ли испугалась, то ли обрадовалась девушка Анна Стогова. – А мы тут, понимаете, собрались…

– Вижу, что собрались, – я выставил перед собой руки. – Вижу, и нисколько не собираюсь мешать вам отдыхать, и даже нарушать ваших планов. Мне требуется, как это… – Я вспомнил советское слово: – konsultatsia.

– Раз требуется – значит, будет! – ответил мне, почему-то вместо Анны, полуэльф (имя которого ваш покорный слуга, кстати, то ли не знал вовсе, то ли постыдно забыл). – У нас все равно не было никаких серьезных планов, так что мы с удовольствием (Анна кивнула) поможем Вам в Вашем, профессор, вопросе.

Покраснеть я не могу. Вернее, могу, но под шерстью все равно не видно, поэтому то, что мне стало неловко и даже стыдно, я изобразил прямо на морде: я умею.

– Это действительно всего лишь короткая консультация. Мне, видите ли, стала очень интересна советская история, наука, все это многообразие эмоций, культура и традиция, – сообщил я. Тут мне и понадобится помощь… Я всерьез решил выучить sovetskii iazyk.

Вам приходилось видеть когда-нибудь, как курица хлопочет о своих цыплятах? Нет, я не о сволочах матерых и наглых, что уже крупнее матери, породившей их, и называются цыплятами по чистому недоразумению. Речь о цыплятах маленьких, желтеньких и в пищу, по невеликой массе своей, непригодных, вызывающих умиление, а не гастрономический интерес.

Так вот, эти двое принялись квохтать и суетиться ничуть не хуже той самой наседки.

Реакция такая была мне, откровенно говоря, непонятна, но очень для моих целей полезна: я решил использовать ситуацию на всю катушку, раз уж так получилось.

Выяснилось, что интересующие меня услуги советская медицина действительно оказывает. Что существует специальное направление медицины – индоктринология, и особый врач – индоктринолог. Что таким образом можно не только выучить сам язык, но и усвоить весь немалый корпус связанных с языком понятий, образов, установок и даже стереотипов. Что без элементов этих язык можно только именно что выучить, но никогда – понять. Что, наконец, советская индоктринология развита значительно лучше, чем аналог таковой, существующий в мире капитала (ну конечно, кто бы сомневался) и даже выделилась в отдельную дисциплину науки нейрологии.

Вооруженный этим интереснейшим знанием, снабженный сразу двумя (бумажной и эфирной) заявками, а также сопровождаемый девушкой Анной Стоговой и безымянным полуэльфом, я двинулся в сторону местной администрации. Та, на удивление, в субботу вполне себе работала.

Звонок, сделанный перед тем со стационарного элофона (личным – взамен утраченного – я, покамест не обзавелся, даже Рыжей-и-Смешливой звонил через рабочий счетник), подтвердил: администратор Наталья Бабаева пребывает в своем офисе и находится в совершенно замечательном расположении духа. Момент надо было ловить, и я его поймал.

– Такой услуги в составе O-Em-Es, увы, нет, – поспешила немного огорчить некоего профессора администратор Наталья Бабаева, внимательно выслушав, для начала, его пожелания, аргументацию и предложения. – Однако, советская медицина не ограничивается только обязательным пакетом. Единственное что: иностранцу разрешение на прохождение курса должен выписать локальный представитель Комитета Государственной Безопасности – в нашем случае это начальник pervogo otdela. Предлагаю отправиться к нему прямо сейчас: по субботам он, как правило, на службе целый день.

Мне стало интересно: отчего все местные, советские, и даже редкие неместные и несоветские, продолжают называть организацию непонятно: то, что название это означает всего-навсего «отдел номер один», мне уже объяснили. Однако, задавать вопроса этого я не стал.

Старший майор Транин оказался на месте. Коротко постучав в дверь и получив в ответ внятное «voidite» – этим советским словом обычно дают разрешение войти – я обнаружил синелицего товарища в окружении сотен бумажных папок: те лежали на столе, на полу и на всех стульях, снова стоящих в ряд у дальней стены кабинета.

В помещении царил загадочный полумрак: проемы широких окон тоже занимали стопки папок, искусственного же света государственный полицейский, отчего-то, не зажег.

– Здравствуйте, товарищ профессор, – будто даже обрадовался мне старший майор. – Присесть не предложу, сами видите, некуда. Цифровальный день: кормлю демона старыми делами, переносим, так сказать, все нужное в эслектронную форму из бумажной…

Прямо позади стола, водруженный на невысокую тумбу и не сразу потому замеченный от входа, пыхтел загадочного вида аппарат: больше всего он напоминал мне устройство, предназначенное для уничтожения секретных и (или) ненужных уже бумаг. Сходство усиливалось тем, что отправленная в нутро аппарата папка с бумагами обратно не появлялась, то ли вправду растерзанная в труху, то ли высланная числодемоном обратно в архив – нелинейным порталом прямо изнутри устройства.

– Работы еще, как видите, непочатый край: буквально, kon’ ne valialsia, – немного непонятно сообщил мне чиновник. – Имею намерение сделать перерыв и что-нибудь съесть. Составите компанию? Там и поговорим.

Стало интересно. «Там» я появился впервые за все время работы в Проекте. Искомое место представляло из себя специальную, закрытую от простых смертных, столовую, или, скорее, буфет. Был он, буфет, о пяти столиках, и два из них оказались заняты немного мрачными – видимо, по причине дежурства в выходной день – орками, одетыми в неброскую полувоенную униформу. Орки бросали на нас со старшим майором разные взгляды и ели, кроме того, какую-то еду, оказавшуюся в этот день в белых казенных тарелках.

Присели за свободный столик: сначала, на правах хозяина, товарищ Транин, потом уже я. От раздачи в нашу сторону выдвинулась такая же мрачная и клыкастая, как и давешние едоки, орчанка: государственному полицейскому было предложено дежурное блюдо, я же, по почти уже привычке, спросил черного чаю.

– Тут вот какое дело, товарищ старший майор, – начал я спустя десять минут. – Мне требуется некое… Скажем так, медицинское обслуживание, и товарищ Бабаева утверждает, что сначала нужно получить Ваше разрешение – как начальника отдела номер один.

– Не отдела номер один, а pervogo otdela, – Транин проявил солидарность с коллегами и подопечными. – Что конкретно Вам, товарищ профессор, требуется?

Я – уже в третий раз за день – изложил пожелание. Старший майор проявил себя так же, как и в двух случаях перед тем: подозрительно радостным образом.

– Конечно, поможем, дорогой Вы наш человек! – заявил полицейский. – Я, от лица Комитета Государственной Безопасности Союза ССР, могу только приветствовать желание маститого ученого, без преувеличения, светила мировой физики, учиться советскому языку самым настоящим образом!

Разрешение было оформлено моментально: старшему майору не понадобилась даже бумага или еще какой-нибудь похожий носитель. Эфирный слепок нужного документа появился, натурально, ниоткуда и аккуратно спланировал в вовремя подставленную ладонь.

Знакомые уже эфирные струны, только и слышимые мной при общении с представителем неизвестной, синекожей и красноглазой, человеческой расы, звенели особенно громко и даже немного торжественно. Прислушавшись, я уловил мелодию то ли Баха, то ли Бетховена: остановиться решил на концерте для двух скрипок ре-минор первого из упомянутых.

Что за необычные эфирные силы раз за разом призывал сотрудник всемогущего Комитета, и как у него это получалось без жезла или какого-то иного концентратора, оставалось решительно непонятным, и я сделал в памяти зарубку: попробовать выяснить, вдруг это не государственная тайна, но просто личный навык?

– Нужный вам специалист прибудет буквально завтра, – одновременно и порадовал, и насторожил меня старший майор, завершив разговор по личному элофону. – Можно будет пройти первичную консультацию прямо с утра, если у Вас, профессор, нет пока других планов. Если есть – советую эти планы перенести или вовсе отменить: как известно, раньше начнем, раньше закончим.

– Завтра ведь воскресенье, – замялся я. – Неудобно как-то отвлекать товарища от законного отдыха…

– Всякий труд почетен, где какой ни есть! – немного не в тему, но довольно понятно, ответил старший майор. Мне понравилось: получился достойный пример скальдической поэзии – норвежская виса!

Потом полицейский закончил торопливую и не особенно обильную трапезу, и предложил проводить его до кабинета: я, обрадованный тем, как лихо и просто решился сложный вопрос, подвоха не почуял и согласился.

Дорогой говорили: как ни странно, не обо мне.

Речь зашла о том, как сложно и неинтересно целому старшему майору (чин, в моем, уже имеющемся, понимании, достаточно высокий) и начальнику pervogo otdela, в гордом одиночестве заниматься цифрованием полузабытых архивных дел. Что ему, товарищу Транину, очень не помешала бы помощь коллег и даже смежников.

Что я, как иностранец, не могу быть допущен к служебной тайне, но мог бы попросить о помощи девушку Анну Стогову – у которой совершенно случайно имеется нужный для такого ответственного дела dopusk, что бы ни означало это новое советское слово.

Давно заметил: броня служебного спокойствия и низкой эмоциональности всегда готова дать трещину – если носителю такой брони что-то срочно от вас понадобилось. Тем сильнее эффект, чем в меньшей степени вы обязаны оказывать такую помощь и чем больше ваше участие зависит от вашего же сочувствия… В этот раз оказалось совершенно точно так же – все же мы, люди, очень между собой похожи в главном, даже если и выглядим различно в деталях.

Почти беспристрастный прежде (во все наши предыдущие встречи, случайные и нарочитые) сотрудник грозного советского ведомства был так красноречив, глаза его алые сияли такой несказанной мольбой, что сердце мое дрогнуло: я согласился.

Оставалось повторно изловить девушку Анну Стогову и отправить ту на выполнение, практически, трудовой повинности.

Глава 7

Если бы профессору Амлетссону довелось оказаться поблизости, он был бы весьма заинтересован, крайне заинтригован и страшно рассержен – возможно, даже не прямо в такой последовательности.

Однако, профессора рядом не оказалось, поэтому о сути и форме разговора он узнал намного позже и не до конца.

Архив Комитета Государственной Безопасности СССР, дело 27-17-773. Расшифровка звукозаписи. Совершенно секретно, хранится в трех экземплярах, копирование воспрещается.

Звуки фонового плана – шум климатической системы.

Участник 1, звукопортрет: национальность – дэв-чэсу, возраст – сто семь солярных лет, речь правильная, дефектов дикции не выявлено, нейрослепок стабильный, ближе к компенсированному, коэффициент сопротивления базовому фактору Пелены – 8.1 (высокий).

Участник 2, звукопортрет: национальность – хээсэс, возраст – сорок солярных лет, речь правильная, дефект дикции – грассирование, к.2 по шкале Гецса, нейрослепок стабильный, ближе к вовлеченному, КС БФП – 0.2 (стандартный).

Участник 3, звукопортрет (надпись перекрыта эфироактивным штампом «допуск недостаточен»).

У-1 (спокойно): Значит, гипноз все-таки был?

У-2 (немного нервно): Поймите, коллега, без подобного воздействия…

У-1 (раздраженно): Тарковский имп вам коллега! Отвечайте по существу и только на заданные вопросы!

У-2 (испуганно): Был.

У-1 (вопросительно): Теперь рассказывайте, зачем это было нужно. Не только гипноз, а вся затея в целом. Или кто-то там посчитал, что, если эфирные фонды не оплачиваются деньгами, их содержимое ничего не стоит народному хозяйству?

У-2 (еще более испуганно): Могу ли я попросить Вас, товарищ (долгий тональный звук) не переводить вопрос в экономическую плоскость? А то…

У-1 (заинтересованно): А то что? Опасаетесь бэ-хэ-эс-эс? Кстати! (делает паузу, 3.4 секунды) Это идея. Передам ваш вопрос экономистам, пусть они и…

У-2 (перебивает, говорит очень быстро): Товарищи высказали сомнение: мол, профессор, возможно, вовсе не тот, за кого себя выдает! Проверяли конвенционными методами, проводили оперативный подход, но безуспешно. Однако, мнение оставалось, и было подкреплено некоторыми обстоятельствами… Пошли на такой шаг ввиду необходимости…

У-1 (презрительно): Не мельтешите! Сядьте! Успокойтесь! Ежу понятно, что вы такое сами придумать не способны… Вот только те, кто отдавал приказ уже вам, вряд ли могли предположить, что вы…

У-2 (с жаром): Да! Товарищ, я проявил преступную самодеятельность, мне нет прощения! Но, может быть, я могу как-то искупить… Только как?

У-1 (брезгливо): Прежде, чем говорить об искуплении, нужно определить меру, степень и наличие вины! Кстати, я таковой пока не усматриваю. Некоторую поспешность, избыточную инициативность, но не вину.

У-3 (бесстрастно): Я согласен с товарищем (длинный тональный звук). Пока – согласен.

У-1 (успокаиваясь): Может быть, тогда Вы и изложите полную, так сказать, версию происходящего? Иначе наш, с позволения сказать, коллега, поднимет себе с пола пару статей, да еще и потащит кого-нибудь паровозом… Сами понимаете, царизм пал уже больше ста лет назад, но палочная система имени предыдущего Николая никуда не делась – слишком большое искушение возникает у некоторых смежников, даже с учетом действия Полога…

У-3 (весело): Я, конечно, могу не обладать всей полнотой картины. Однако, если что, товарищ (длинный тональный звук, прим. отв. сотр. «Имеется в виду Участник-2») ведь меня поправит?

У-2 (заикаясь): Д-да…

У-3 (весело): Начнем с того, что кто нам мешал, тот нам помог… Строго по заветам классиков кинематографа. Видите ли, наш профессор – изрядный бузотер. По имеющейся информации, полученной, кстати, по Вашим, коллега, каналам, в своих почти родных краях он не пропускал ни единой пятницы в смысле выпить и подраться… Эта его манера чуть не стала причиной отказа в рабочей визе, сами понимаете – сколь бы маститым светилом, нужным народному хозяйству, не был физик, строить для него отдельное питейное заведение и нанимать товарищей самбистов в качестве регулярных партнеров по спортивным забавам… В общем, представлялось лишним.

У-1 издает сдавленный смешок.

У-3 (продолжает): Между прочим, такое предложение тоже рассматривалось! Но, незадолго до начала операции (долгий тональный звук) профессор резко поменял привычное поведение: прекратил шляться по питейным заведениям, полностью перестал выпивать и даже обратился, возможно, по тому же поводу в медицинское учреждение – то же, в котором лечился от алкоголизма ранее. Вы ведь понимаете, на что это похоже?