Наука и жизнь

Сложно объяснить, что на меня нашло… Сложно, но я все равно попробую.

Видите ли, для нас, входящих в атлантическое ученое сообщество, нет никого более опасного и презираемого, чем профессиональные экологи! Эти, с позволения сказать, специалисты, должны – с теоретической точки зрения – помогать нам, людям науки, в сложном деле сохранения окружающей среды и всего, что ее, среду, населяет. Подсказывать решения, предостерегать от ошибок… Кой черт, экологов всему такому даже специально учат – редкий университет по нашу сторону Рассвета не обзавелся еще нужной кафедрой или даже целым факультетом!

На практике получается совершенно иначе, аж прямо полностью наоборот.

Представим, например, что я, профессор Амлетссон, веду исследование полярной ледяной шапки, скажем, самого южного из известных человечеству материков. День веду, два веду, три веду.

На четвертый день прямо на Земле Королевы Мод, или где я там буду находиться к нужному моменту, вывалится из линейного портала десант вот этих, которые специалисты по всему зеленому и пупырчатому, скажем – энергетике.

Чтобы вы себе понимали: дальний линейный портал, да еще выставленный на подобное расстояние – как правило, приемная арка такового находится где-то в районе лондонского Ист-Энда или бостонского МИТа… Все одно, в северном полушарии. Соответственно, стоимость такого портала включается в бюджет экспедиции, и она одна, обычно, составляет четверть от выделяемой суммы! Достаточно сказать, что основной состав научной группы добирается до места по старинке, на больших океанских судах и даже – на последнем этапе пути – посредством снегоходов.

И ладно бы, дело оказывалось только в привилегированном положении экологического персонала!

Теперь представим, что где-то в районе того же участка полярной шапки водится какое-нибудь животное нечеловеческой редкости, магическое или необязательно.

Исследования, проводимые профессором Амлетссоном, могут повлиять на это самое животное, и они обязательно повлияют!

Мало кого интересует тот смешной факт, что редкость, например, анэфиробной бактерии, вызывающей смеющийся кашель у местных пингвинов, возросла экспоненциально… Ровно накануне, перед самым днем экологического десанта на Землю Королевы Мод.

Что ради всего этого провели специальное исследование (указательным пальцем глубин носа), и извлекли на свет Божий новое название давно известного животного. Например, просто бактерия становится – в единый день – просто бактерией antarctis, обитающей, вот совпадение, ровно и исключительно на том участке ледника, где экспедиция королевского университета разбила свой южноширотный лагерь…

Как вы понимаете, дальнейшая работа экспедиции возможна в единственном случае: когда университет отчисляет в очередной экологический фонд еще примерно четверть бюджета всего научного мероприятия.

Все эти деньги, разумеется, недополучаем мы сами. Программа сворачивается из-за недостатка финансирования, исследование выполняется не до конца, это сказывается на обеспечении программ и моем персональном доходе… Как вы думаете, должен ли после всего этого физик Амлетссон любить специалистов по экологии?

– Расскажите, пожалуйста, для чего понадобилась моя помощь, – преувеличенно, как мне показалось, вежливо, попросил товарищ Наумов.

“Издевается” – сразу же догадался я. Играть, однако, требовалось по всем правилам… Играть и надеяться, что руководство Проекта сумеет отстоять хотя бы малую долю бюджета, отведенного на мое участие, исследовательское и не только.

– Большой кусок льда, – ответил я. – Высоко насыщенный эфиром. Где-то в толще, или даже на поверхности, не могли не завестись, скажем так, подходящие сущности… Правда, неживые, – как бы решил оправдаться я, зная, между тем, о полной бесполезности таких попыток.

Как мне однажды сказал некий полуогр, отслуживший, по слухам, во флоте Кромешного Пакта еще в ту войну, ныне же плотно присевший на хлебную тему экологического баланса, “здесь, в экспедиции, я решаю, кто живой, а кто нет”… Это, как можно догадаться, выражение общего усредненного мнения всех подобных специалистов. Чего-то подобного я ожидал и сейчас.

– Неживые? Наверное, какие-нибудь младшие духи? Или, может, прямо некротика? – неожиданно живо заинтересовался эколог. Говорили мы, при этом, все еще на британском.

– Второе, – кивнул я. – Ледяные спектры, колония второго порядка. В атлантических кругах такая называется…

– Гнездо, – продолжил за меня сам опасный специалист. – Тут надо…

– Нет, не подумайте дурного, – решительно перебил я этого собеседника. Все прочие, кстати, притихли – видимо, не один я опасался неприятностей, которые мог бы доставить – и непременно доставит, если дать к тому повод, штатный эколог проекта. – Речь не идет о том, чтобы развеять этих, которые некросущности. Экологический баланс, “если где-то убыло, где-то прибудет” и все подобное, да еще, наверное, и редкие они какие-нибудь…

Эколог посмотрел на меня с выражением лица нечитаемым, но странным. “Можешь даже не особенно стараться” – будто послышалось мне. – “Все равно вердикты здесь выношу я, и говорю потому: виновен!”

– Хороший вариант, – разливался я, натурально, соловьем, – построить где-нибудь неподалеку Хладный Чертог, уровня третьего или даже четвертого, да открыть колонии вектор смещения… Однако, это сложно – нынче ведь лето, даже в этих широтах относительно тепло. Фондов же на холодильную установку такой мощности никто не выделит… – Договорил я и осекся, вдруг осознав, за чей конкретно счет, какого отдела и направления, могут выделить те самые фонды – этим не совсем подходящим словом советские называют всякое финансирование и обеспечение.

– Вариант-то, на самом деле, так себе, – заявил эколог. – Профессор, вы ведь гляциолог, Вам и карты в руки!

– Какие еще карты? – не понял я.

– Метафорические, конечно, – будто бы принялся потешаться надо мной Наумов, вид, при этом, сохраняя совершенно серьезный. – Достаточно будет малой колоды Виногородского… Эти, как их, ханьские резы…

– Колода И-цзин, – вдруг басовито бухнуло над ухом: это демонологу надоело молча слушать наш диалог. – Заявляю, как специалист: достаточно всего двух карт, открывающей расклад и его же отсекающей… Изгоните колонию, и дело с концом!

Я удивился: даже не тому, что мне предложили избавиться от паразитной ледяной некротики самым простым и логичным, а значит, негодным для дела спасения окружающей среды способом…

Совершенно непонятным оказалось следующее. Зачем мне предлагают применить такой сложный метод – эфироемкий, требующий отдельной подготовки и использования сомнительной эффективности артефактов, прямо скажем, дедовский? Лично я тех же спектров гоняю рефлекторно, простым усилием мысли… Это ведь и правда не живые существа, и даже не бывшие когда-то живыми, но всего лишь воплощенные паразитные наводки, пусть и сферизованные вокруг аспекта льда… Обо всем этом тоже стоило, наверное, рассказать.

Однако, я решил не пугать госпожу Фортуну, любимую птицу которой, как оказалось, крепко держу за синий павлиний хвост: мало ли, отчего эколог сегодня сделался благодушен и понятлив… Вдруг передумает?

– Не надо никаких карт, – сказал я просто. – Если мы имеем право изгнать колонию, мы ее изгоним. Не сомневайтесь, я справлюсь.

Инженер по охране труда, он же – специалист по окружающей среде сразу после этого засобирался куда-то по своим делам. Верно, эмпатия у дальнего потомка гоблинов оказалась развита не хуже, чем у чистокровных предков – мое отношение тот почуял совершенно определенно и верно. Надеюсь, это не повлечет за собой проблем в дальнейшем… Не хотелось бы.

Решил уйти с совещания и начальник транспортного цеха. Решил, но был решительно остановлен мной – мне было, что сказать и этому полезному коллеге.

– Извините, товарищ, – обратился я к удивительно высокому для представителя своего народа карле: рост его навскидку можно было оценить где-то в метр и семьдесят сантиметров, что считается нормальным даже и для чистокровного хумана! Полукровкой, при этом, карла не был – уж я-то такие вещи буквально носом чую…

– Дурин, Степан Робертович, – представился карла, уловив, конечно, очередное мое затруднение и избавившись от того самым решительным способом. – Мы, кстати, представлены, только это сделано было как-то слишком на бегу.

– И не говорите, неловко вышло, – повинился я. – Ох уж этот современный деловой этикет, все второпях, половина не до конца… – Такое отношение к вопросу не могло не понравиться мастеру подгорного народа, и, разумеется, понравилось – тот улыбнулся, и в целом, как мне показалось, сменил настороженное отношение на несколько более дружелюбное.

Девушка Анна Стогова сидела молча, сделав на лице выражение вселенской скорби и такой же вселенской скуки: так мне, во всяком случае, показалось. Да, с товарищем Дуриным мы тоже говорили на британском… Впрочем, я не удивился бы, перейди слишком рослый карла и вовсе на мой родной язык – тот, что исландский.

Хотелось незаметно подмигнуть удрученной помощнице: мол, это ведь ненадолго… Не стал. Сами понимаете, почему.

– Нам нужен транспортный портал, – начал я сразу с главного. – Можно даже нелинейный, ближнего плеча. Чтобы…

– Всем нужен портал, – ворчливо перебил меня начальник транспортного цеха. – Некоторые бы и вовсе пешком не ходили, медленно атрофируясь…

– Нам очень нужен, – подпустил я в голос немного просительных ноток. – Больше, чем всем остальным. Там ведь вот какое дело…

– Дайте, догадаюсь, – вновь вклинился в наш разговор очень какой-то сегодня веселый инженер-энергетик. – Таким образом Вы, профессор, хотите полностью избавиться от грузового транспорта?

Я кивнул.

– В конце концов, кто-то должен запитать всю эту лишнюю машинерию… Ладно, не лишнюю, – поправил сам себя товарищ Хьюстон, заметив то, как мы с карлой вскинулись, кстати, совершенно синхронно. – Не лишнюю, дополнительную.

– Полностью все равно не получится, – возразил товарищ Дурин, – в смысле, заменить. Вы ведь хотите поставить приемно-выпускные арки вот тут и тут? – жезл, уже извлеченный начальником транспортного цеха из кобуры, прицельно ткнул – по очереди – в две точки на новой схеме, той, что заменила изображение Объекта.

План получился хороший, понятный: сразу видно, где Объект, как ориентированы стороны света, через какие точки проложены транспортные пути… Даже место нашего нынешнего расположения – все было на этой карте!

Еще план-схема, он же – карта, сразу же обзавелся всеми необходимыми атрибутами чертежа: рамка, основная надпись, масштаб, даже чертежные шрифты!

Положительно, мне очень нравится работать с карлами.

– Именно так, коллега, – со всем моим уважением согласился я. – На самом деле, лично я поместил бы внешнюю арку ближе к складам, вот тут – на карте появилась еще одна точка, и не сказать, чтобы ее размещение далось мне легко: в работу упорядоченных мороков вообще очень сложно вмешиваться, особенно, когда они собраны по крепкому стандарту образца тридцатилетней давности! Однако, мне было надо, и я справился – сразу и “знай наших”, и “работаем по методе”. – Вот тут, но так, как Вы предложили, даже лучше. Насколько я вижу, здесь проще подъезжать грузовикам, не надо разворачиваться на месте, увеличенная же дистанция передачи для нелинейного портала – параметр незначительный, подумаешь, плюс сто двадцать метров!

– Сто двадцать один, – педантично уточнил начальник транспортного цеха. – Но да.

– Простите, товарищи, но у меня сразу есть один вопрос. Вернее, два, или даже три, как посмотреть, – уже по-советски напомнил о своем присутствии эфиродинамик Гарин.

Девушка Анна Стогова тут же обрадованно встрепенулась и принялась переводить с новой силой.

– Вторая точка, она же выходная арка, – товарищ Дурин понятливо подсветил поименованное. – Вот, глядите, если брать защитный экран, вернее, его третий контурный вектор, еще вернее, вывод преобразователя эфир-электричество… Не слишком ли близко одно к другому?

– Опасаетесь эфирных наводок? – уточнил уже советско-американский инженер, и тоже на советском языке. – Согласен, такое возможно и было бы крайне некстати. Получается, что… – Трое коллег ударились в обсуждение терминоемкое и довольно скоростное – девушка Анна Стогова пыталась успевать с переводом, но сдалась на второй, примерно, минуте профессиональной беседы.

– Профессор, они говорят слишком быстро, – покраснела переводчик. Специальный язык… Я могу попросить товарищей говорить помедленнее!

– Не надо, Анна, – возразил я с некоторым даже благодушием во взоре и голосе: обожаю смотреть на то, как работают друг с другом крепкие специалисты, пусть и понимаю из обсуждения только эмоции… – Просто попросите коллег – после – подытожить, так сказать, решение. Его и переведете, хорошо?

Девушка Анна Стогова кивнула благодарно и сосредоточилась: внимательно слушала переговоры этих троих, опасаясь, видимо, упустить что-то важное.

Я развернулся к демонологу.

Пастор сидел удобно, на рабочую обстановку взирал благостно, и даже руки сложил поверх того места, где у ортодоксального клирика подразумевался бы внушительный живот. Я не раз видел светографии и даже визио служб постгреческого обряда, и общее представление имел. Кстати, именно великолепная физическая форма советского пастора и сбила меня с толку в самом начале беседы – иначе я, конечно, опознал бы в собеседнике священнослужителя.

– Простите, коллега, – негромко повинился я. – Сами видите, немного не уложились в регламент… От совещания осталось двенадцать минут, и наш с Вами непосредственный вопрос мы просто не успеем обсудить…

– Обидно, досадно, но – ладно, – согласился доктор физико-математических наук. Обсудим в кулуарах!

Глава 5

Три дня. Целых три дня прошло, как один мохнатый профессор вернулся из Мурманска, из поездки, имевшей все шансы стать последней в его жизни, то есть – интересной, но не до такой же степени!

Три дня я просыпался в состоянии совершенно омерзительном. Ныли чудом уцелевшие ребра, немного гудела ушибленная голова, слегка подкашивались ноги – в общем, повод для небольшого отдыха выглядел бы совершенно законным, если бы не одно обстоятельство: мне совершенно не хотелось отдыхать!

Поэтому я работал, активно, даже с каким-то, что ли, исступлением, наплевав на самочувствие (собственное) и странные взгляды (окружающих), и успел переделать массу важных дел – даже совещания проводил, будто по наитию, на какой-то агрессивной волне, смущающей коллег, но приносящей очевидные плоды.

Еще я мужественно отказывался от отличных советских таблеток, сразу обезболивающих и стимулирующих – моего знания фармакологии не хватает для того, чтобы понять, как эти два эффекта возможны одновременно, но у местных химиков получаются еще и не такие чудеса.

Сегодня утром мне показалось мало собственного стоицизма, и я решил усугубить – впервые после возвращения направился в физкультурный зал.

Впрочем, первоначального запала хватило только на то, чтобы собственно дойти до зала и поздороваться с парой коллег, оказавшихся у самого входа в святилище здорового тела… После рукопожатий я решительно устал, но прочь не вышел – нужно было хотя бы изобразить старательную работу над собой – если не для себя самого, то для окружающих.

Устроился на непонятного назначения тренажере. Тот выглядел, как гигантский механический паук, просто мечта арахнофоба, и пользовался наименьшей популярностью: за все время и при мне, он не был занят ни разу. Уместившись на обтянутую кожей скамейку, установленную в нижней части механического монстра, я принялся изо всех сил филонить, и делал так все условно отведенные на гимнастику тридцать минут.

Советский американец догнал меня уже у самых дверей лаборатории. Так как спортом в это утро я занимался чисто теоретически, отчего не успел вспотеть – потому и в рабочей зоне Проекта оказался минут на десять раньше, чем это бывает обычно.

– Привет! – протянутая инженером рука была пожата – безо всякого, впрочем, удовольствия. – Есть минута?

Минута у меня была, и даже не одна.

– Профессор, тут вот какое дело, – американец сделался, против всегдашнего своего обыкновения, серьезен необычайно. – Я не знаю, что – в деталях – произошло в городе, но у нашей Анны возникли некоторые… Скажем так, проблемы.

– Какого рода? – уточнил я, внутренне уже холодея. Догадка появилась сразу же, и, как немедленно оказалось, была полностью верной.

– Вы ведь обратили внимание на то, что Анны не было на занятиях утренней гимнастикой? – я кивнул утвердительно, и собеседник мой продолжил. – Так вот, в столовой – я знаю, что Вы туда почти не ходите – в столовой ее не было тоже. Была же она, да и сейчас есть, в интересной комнате, которую тут все называют pervyi otdel.

– Что есть этот ваш… Извините… – не преминул уточнить я.

– Проще говоря, – не удержался от подначки американец, – это локальное отделение тайной государственной полиции.

Хвост мой, до того рефлекторно подергивающийся из стороны в сторону – именно так я привычно проявлял дружелюбие в разговоре – застыл и напрягся, будто пружина. Уши встали торчком, шерсть на загривке – дыбом. Лодур Амлетссон, родич и потомок легендарного героя Ульфа Хальфдана, устремился: спасать деву стаи своей, и инженер Хьюстон торил ему путь.

Против опасливого ожидания, вызволять девушку Анну Стогову из застенков не пришлось. Путь из рабочей зоны в административное здание занял всего-то около десяти минут, и за это время моего переводчика успели выпустить на свободу.

Девушка Анна Стогова стояла у казенного вида металлической двери, крашеной какой-то бурой краской, дешевой и непритязательной на вид. На двери красовалась еще более казенная и тоже крашенная, только в белый, табличка надпись на которой прочесть я не смог, поскольку замечательную эфирную линзу сегодня оставил на квартире.

На переводчике почти совсем не было лица: такой озадаченной и растерянной была она в это, уже переставшее мне нравиться, утро.

– Профессор, – бледно улыбнулась мне девушка. – Как Вы вовремя… Мне как раз надо идти Вас искать. Вас вызывают…

– Tovarisch inzhener, – обернулся я, чая увидеть второго бойца спасательной дружины, но никого не обнаружил. Американец исчез, совершенно непонятно, как, когда, и, главное, почему: лично ему, как я понимал, ситуация не грозила примерно ничем. Вопрос, появившийся в ментальной сфере, пришлось задавать девушке.

– Скажите, Анна, разве в кабинетах государственной полиции не устанавливают элофоны, или, как минимум, кто-то мешает полицейскому воспользоваться портативным связным аппаратом? Мое собственное устройство окончательно приказало долго жить, но ведь дозвониться в лабораторию – вопрос одной минуты!

– Это работает немного не так, – уже намного более внятно улыбнулась моя собеседница. – Вот, смотрите!

Смотреть предлагалось на лист бумаги, размером, примерно, в четвертушку. На том была заметна типографская линовка, пропечатанные чудовищным советским шрифтом буквы, и еще что-то, немного похожее на арабскую вязь, вписанную поверх линовки синими чернилами.

– Это povestka, товарищ профессор. Официальный документ (видите, вот печать!), посредством которого сотрудник Комитета обязан вызывать граждан. Особенно в тех случаях, когда есть основание подозревать: по доброй воле гражданин на беседу не явится.

– Я ничего не могу здесь разобрать, – поморщился я, взяв протянутую бумажку. – Вы же знаете, насколько хорошо я владею даже печатным советским, а тут еще, похоже, какая-то скоропись.

– Тут просто номер кабинета, – совсем уже хорошо посмотрела мне в глаза визави. – Еще две фамилии – Ваша и сотрудника, и рекомендуемое время посещения. Кстати, оно началось две минуты назад.

– Тогда я пойду, – сообщил я девушке Анне Стоговой, ну и, собственно, пошел.

Вы же помните, да, что я не из пугливых? Боюсь только летать, и, совсем немного, стать персонажем комедии положений, причем – в жизни.

Однако, представительного вида человек, засевший за большим и официальным столом привычного зеленого сукна, напугал меня до чертиков: переступив порог, я застыл, будто вкопанным по колени в бетонный пол, и даже не вздрогнул, когда за спиной моей избыточно громко лязгнула железная дверь.

Во-первых, человек был синим. Не в том смысле, который остроумно вкладывают в это слово советские, а буквально, на самом деле, будто в крови его содержалось не родное соединение железа, но пристойный глубоководным жителям медный гемоцианин.

Во-вторых, огромные глаза человека были ярко-красными: не налиты гневливой кровью, не поражены лопнувшими сосудами, а просто красными, равномерно и, как будто, сами по себе.

В-третьих, ему оставалось просто открыть рот, чтобы я испугался окончательно, и возможно, повел себя как-нибудь позорно в случае, если бы за темно-синими губами обнаружились внушительной длины зубы-иглы, равномерно занимающие всю челюсть.

К счастью, никаких игл не оказалось, и пугаться я, в общем, перестал: и легенды, и вполне научная антропология, утверждали однозначно: нет зубов – не фомор.

Фоморов я боялся рефлекторно. Отношение это разделяли, наверное, все уроженцы Севера, особенно – жители Большого Острова (зеленого по названию и белого по сути), а также любого из Островов Малых, включая даже относительно южный Придайн.

Фоморы, демонические жители некоего иного плана, куда более холодного и волшебного, чем наш, существовали в мире, наверное, всегда: упоминания о чудовищных нелюдях, синекожих, красноглазых и иглозубых, содержались даже в дошедших до нас отчетах полярных экспедиций царства Урарту и республики Атлантида.

Все древние исследователи сходились на общем выводе: фоморы настолько опасны для человека, что следует вообще остановить северную экспансию!

С началом череды климатических оптимумов (во время одного из которых, кстати, было опрометчиво дано название Гренландии), люди принялись расселяться в сторону севера, и с фоморами неизбежно столкнулись.

Именно поэтому Синий Ужас внушался каждому исландскому ребенку с самого рождения, и, хотя эфирные машины, электрические провода и плотность населения давно положили конец чудовищным сказкам в самой их основе, кошмар поселился в самом человеческом существе, воспринимаясь традиционно и почти инстинктивно.

В общем, человек не оказался фомором, бояться я его перестал, но опасаться, исключительно на всякий случай и исходя из неоднозначной его службы, постановил и принялся.

– Товарищ, Вам нехорошо? – осведомился государственный полицейский. Говорил он, при этом, не совсем на моем родном языке, но норск – «норвежский основной», пусть и откололся давным-давно от старого северогерманского, он же современный исландский, мной понимался сначала инстинктивно, а в университете еще и стал основательно подучен.

– Есть немного, – на том же языке согласился я. – Три дня, как получил по голове тротуаром, знаете ли.

– Тогда садитесь, пожалуйста, – предложил полицейский чиновник.

Я огляделся. Ближайший присутственный стул оказался, в ряду точно таких же изделий, у дальней стены. Садиться так далеко от стола мне сразу же показалось нелогичным: перекрикиваться через почти двадцать метров пространства не очень удобно, особенно, когда речь идет о беседе важной, пусть пока и в теории.

Не-фомор изобразил лицом некоторую забывчивость: более эмоциональный человек уже хлопнул бы себя ладонью по лбу. Этот же к-счастью-не-фомор, своей рукой взмахнул: тренькнули тонко эфирные струны, и стул, самый ближний в ряду, бесшумно сдвинулся так, чтобы стоять у стола, только с моей стороны.

Я поспешил воспользоваться предложением: стоять всегда сложнее, чем сидеть.

– Здравствуйте, товарищ!

– Имя мне – старший майор государственной безопасности Дмитрий Рудольфович Транин, можно по фамилии или званию, – сообщил синекожий красноглазец. – Я вызвал… Точнее, пригласил Вас для беседы о вчерашнем происшествии.

Я посмотрел на старшего майора с некоторым значением.

– Нет, что Вы! Вас никто ни в чем не обвиняет! – поспешил разрешить мое сомнение товарищ Транин. – Равно как и Вашу, – старший майор бросил быстрый взгляд, каковой я скорее угадал, чем увидел, на дверь, – равно как и товарища переводчика.

– С удовольствием и тщанием отвечу на Ваши вопросы, господин полицейский, – решил немного похулиганить я. Транин, впрочем, и ухом не повел: то ли обладал должной невозмутимостью, то ли просто привык к легкой фронде со стороны рядовых граждан.

Сначала полицейский потратил пять минут на то, чтобы убедить меня: к помощнице моей претензий нет ни у государства в целом, ни у тайной полиции в частности. Что очевидный испуг ее вызван женской впечатлительностью, что сама Анна у государственной безопасности на хорошем счету, что иначе ее не подпустили бы к работе со столь важным (я расправил плечи и принял солидный вид) иностранным специалистом.