"Лузитания" не утонула!

Поезд замедлял ход, подходя к окраинам спящего Петрограда. Впереди были дворцовые интриги, тайные встречи, борьба с могущественными противниками и последняя, самая страшная попытка — переубедить царя. Но у них был план. И было знание. А в мире, где решаются судьбы империй, знание — сила, способная сдвинуть горы. Или, как надеялись они, — остановить «Лузитанию» от рокового путешествия в историю.

Глава 4

Аудиенция в Александровском дворце

Морозный январский воздух Царского Села был густым и колким, словно хрустальная пыль. «Мерседес» Верховного Главнокомандующего, сопровождаемый автомобилем с офицерами Конвоя, бесшумно скользил по идеально расчищенной аллее, ведущей к Александровскому дворцу. Батюшин, сидевший рядом с Николаем Николаевичем, молча смотрел на проплывавшие за стеклом силуэты голых деревьев, на строгие фасады в стиле ампир, на часовых в папахах, застывших у фонарей. Каждый элемент этого ландшафта дышал имперским величием, спокойствием и незыблемостью. Страшная ирония, которую ощущал только он один: этой незыблемости оставалось чуть более двух лет.

Великий князь, облаченный в парадный мундир с аксельбантами, сидел неподвижно, глядя перед собой. Его лицо было гранитной маской, но нервный тик у левого глаза выдавал чудовищное напряжение. За последние дни он сделал почти невозможное: изолировал материалы с «Магдебурга» под предлогом создания сверхсекретного «Криптографического отделения Ставки», успев передать англичанам лишь отредактированные, малозначительные фрагменты. Одновременно через доверенных лиц в МИДе и в посольстве в Вашингтоне были запущены осторожные «утечки» о возможных британских провокациях на море. Но главное — ему удалось, преодолев сопротивление министра двора Фредерикса и собственное отвращение к Распутину, получить аудиенцию у императора под благовидным предлогом: «Доклад о масштабной сети германской агентуры, действующей под прикрытием пацифистских и социалистических организаций, и о мерах по противодействию».

Дверцы автомобиля открыл личный адъютант государя, полковник Мордвинов. Внутри дворца пахло старинным деревом, воском для паркета и легким, едва уловимым ароматом духов и лекарств — запахом частных апартаментов императорской семьи. Батюшин, следуя за Николаем Николаевичем по анфиладе залов, ловил на себе взгляды камер-лакеев и дежурных флигель-адъютантов. Взгляды были почтительными, но настороженными. Здесь, в этой святая святых империи, он, полковник Батюшин, был чужаком.

Их провели в небольшой, уютный кабинет императора в левом флигеле — знаменитую «Свитскую». Это была не парадная приемная, а именно рабочая комната, что говорило о доверии, которое Николай II оказывал дяде. Стены, обшитые темным дубом, были заставлены книжными шкафами и завешаны иконами, картами и семейными фотографиями. У окна стоял простой письменный стол, заваленный бумагами. И перед камином, в котором весело потрескивали дрова, ждали двое.

Император Николай Александрович, в простой защитной гимнастерке полковника, без всяких регалий, кроме знаков ордена Святого Георгия 4-й степени на груди. Он показался Батюшину меньше ростом, чем на портретах, более усталым, но его пронзительные, светло-серые глаза смотрели внимательно и мягко. Рядом с ним, в кресле с прямой спинкой, сидела императрица Александра Федоровна. Высокая, статная, в простом темном платье с высоким воротником, покрытая белой кружевной накидкой. Ее лицо, еще сохранившее следы былой красоты, было бледным и строгим, а в глубоко посаженных глазах светилась привычная тревога и та напряженная, почти болезненная одухотворенность, которая так пугала придворных. Ее пальцы теребили длинные бусы из горного хрусталя.

— Дядя Ники, как я рад тебя видеть, — первым нарушил молчание государь, тепло улыбнувшись и сделав шаг навстречу. Они обнялись. — И вы, полковник Батюшин. Дядя в своих письмах так расхваливал вашу работу по очистке тыла от шпионов, что мне захотелось лично с вами познакомиться.

Батюшин отдал честь, поклонившись императрице.

— Очень счастлив и польщен вниманием Ваших Императорских Величеств.

— Прошу, садитесь, — жестом указал государь на кресла у камина. — Вы извините нашу скромную обстановку. Здесь мы можем говорить без лишних ушей. Дядя писал, что дело крайней важности и секретности.

Все уселись. Наступила неловкая пауза. Николай Николаевич обвел взглядом комнату, ища последнюю уверенность.

— Государь… Аликс… То, что вы сейчас услышите, не будет похоже ни на один доклад в вашей жизни. Вы можете счесть меня и полковника сумасшедшими. Можете приказать нас арестовать. Но перед тем, как вы это сделаете, умоляю вас — выслушайте до конца. От этого зависит… все. Судьба России. И ваша личная судьба, и судьба ваших детей.

Лицо императора стало серьезным, внимательным. Императрица насторожилась, ее пальцы сжали бусы так, что костяшки побелели.

— Что вы хотите сказать, дядя? Такие слова — не шутка.

— Это не шутка, Государь, — тихо, но отчетливо сказал Батюшин. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, но голос его звучал ровно. Пришло время. — То, что я скажу, основано не на донесениях агентов, а на знании. На знании будущего.

Глаза императора сузились. Императрица резко подняла голову.

— Будущего? — переспросил Николай II. — Вы ясновидец, полковник?

— Нет, Ваше Величество. Я… хранитель. Во время контузии на фронте со мной произошло нечто, не поддающееся разуму. Я увидел… или скорее, прожил жизнь человека из будущего. Человека, который изучал наше время по архивам. Который знал каждый значимый документ, каждую тайную депешу, каждый секретный протокол. И когда я очнулся в лазарете, вся эта память… осталась со мной. Я помню то, что еще не произошло. И помню, чем все закончится, если мы не изменим курс.

В комнате стало тихо. Слышно было только потрескивание огня. Императрица смотрела на Батюшина с растущим недоумением и интересом. Государь откинулся на спинку кресла, скрестив руки.

— Это весьма фантастическое заявление, полковник. И чем вы можете его подтвердить? Кроме общих слов о «знании будущего»?

— Конкретными фактами, Ваше Величество. Фактами, которые не известны никому, кроме вас и императрицы. Фактами, о которых вы никогда не говорили и не писали даже в дневниках.

Николай II обменялся быстрым взглядом с супругой. В его глазах мелькнуло любопытство.

— Продолжайте.

Батюшин глубоко вдохнул. Он шел по тончайшему канату над пропастью. Один неверный шаг — и крах.

— Начну с того, что ближе всего вашему сердцу, Государь. С цесаревича Алексея Николаевича.

Императрица вздрогнула, как от удара.

— Что… что об Алексее? — ее голос, обычно тихий и глуховатый, прозвучал резко.

— Я знаю природу его болезни, Ваше Величество. Это гемофилия. Наследственная болезнь крови, которую передали своим потомкам королева Виктория и принцесса Алиса. Ваша мать, императрица Мария Федоровна, слава Богу, не была носительницей. Но вы, Александра Федоровна, унаследовали этот роковой ген и передали его своему сыну.

Аликс побледнела еще больше. Она вцепилась в подлокотники кресла. Государь наклонился вперед, его лицо стало каменным.

— Как вы смеете… — начала было императрица, но Батюшин, рискуя всем, перебил ее, глядя прямо в глаза государю.

— В октябре 1912 года, во время отдыха в Спале, цесаревич, упав с лодки, получил внутреннее кровотечение. Врачи — Раухфус, Федоров, Острогорский — были бессильны. Температура поднялась до сорока, началась агония. Вы, Государь, уже отправили в Петербург за гробом. В тот момент, когда медицина опустила руки, императрица отправила телеграмму в Покровское, в Тобольскую губернию. Старец Григорий Распутин ответил: «Не волнуйся, матушка. Болезнь не такая страшная, как кажется. Пусть доктора его не мучают». И в ту же ночь кровотечение прекратилось. Температура упала. Мальчик выжил. С тех пор вы, Александра Федоровна, уверены, что Григорий Ефимович — человек Божий, что через него говорит сама Богородица, и что пока он рядом с царской семьей, династия устоит.

Императрица замерла. Слезы выступили у нее на глазах. Это было не публичное знание. Это была сокровенная, выстраданная тайна их семьи, о которой они боялись даже думать вслух. Государь молчал, но его рука потянулась к руке супруги, и их пальцы сплелись в немом, судорожном пожатии.

— Откуда… — прошептал Николай Александрович. — Этого не знает никто. Даже моя мать.

— Я знаю и больше, Государь. Знаю, как вы, скрываясь ото всех, сами делаете Алексею уколы морфия, когда боль становится нестерпимой. Знаю, как в минуты отчаяния вы, Александра Федоровна, пишете государю в Ставку письма, полные мистических предчувствий и призывов слушаться только «друга». Вы называете друг друга «Солнышко» и «Птичка». В одном из таких писем, от 4 декабря 1916 года, вы напишете: «Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом — сокруши их всех». Вы будете иметь в виду думских либералов, министров, всех, кто, как вам кажется, мешает самодержавной воле.

Теперь уже и государь выглядел потрясенным. Он отвернулся, глядя в огонь, но его плечи были напряжены.

— Зачем вы говорите нам это? Чтобы запугать? Чтобы шантажировать?

— Нет, Ваше Величество! — голос Батюшина дрогнул от искренности. — Чтобы доказать! Чтобы вы поняли — я не шарлатан, не шпион. Я действительно знаю. И я знаю, что будет дальше. Если мы не остановим эту войну, она погубит все, что вам дорого. Все, что дорого России.

— Остановить войну? — император резко обернулся. В его глазах вспыхнула обида и гнев. — Предать наших союзников? Наших братьев по оружию, которые проливают кровь вместе с нами? Оставить Сербию на растерзание? Отдать Польшу, Прибалтику?

— Союзники предадут вас первыми, Государь! — в голосе Батюшина зазвучала неумолимая жесткость факта. — Они ведут эту войну до последнего русского солдата. Их цель — не победа Антанты, а уничтожение Германии как соперника и… ослабление России. Они боятся вашей мощи после победы больше, чем поражения.

— Это клевета! — воскликнула императрица, но в ее тоне уже звучала неуверенность.

— Нет, Ваше Величество. Это — будущее, которое я видел. Дайте мне продолжить, и вы все поймете. — Батюшин перевел дух. Самое страшное было впереди. — Война продлится еще три года. Россия заплатит за нее миллионами жизней. В августе 1915 года, после Великого Отступления, под давлением придворной камарильи и общественного мнения, вы, Государь, сместите великого князя Николая Николаевича с поста Верховного и возьмете верховное командование на себя.

Николай Николаевич кивнул, его лицо исказила гримаса боли. Государь смотрел на дядю с изумлением.

— Я… смещу дядю? Но зачем? Он пользуется любовью армии!

— Именно поэтому, Государь. Вас убедят, что его популярность — угроза трону. Что он метит в диктаторы. И вы, желая сплотить нацию вокруг себя, поверите. Но это будет ошибкой. Армия примет это как недоверие к военным, а неудачи на фронте отныне будут падать лично на вас. Вас назовут «Николаем Кровавым» и «слабым царем». А в это время в тылу начнется хаос. Снарядный голод, спекуляция, инфляция, очереди за хлебом. В Думе будут открыто говорить об измене в правительстве, об «темных силах» при дворе, имея в виду императрицу и Распутина.

Аликс вскрикнула, как от боли.

— Не смейте! Не смейте называть его так! Он святой старец!

— Для вас — да, Ваше Величество. Для России он станет символом разложения власти. Его убьют. В ночь на 17 декабря 1916 года во дворце князя Юсупова. Его отравят, расстреляют и сбросят в прорубь на Малой Невке.

Императрица закрыла лицо руками. Ее тело сотрясали беззвучные рыдания. Государь побледнел, как полотно.

— Убьют… Григория? В доме Феликса? Но он же друг семьи…

— Он умрет, Государь. И его смерть станет предвестником конца. Через два с половиной месяца, в феврале 1917-го, в Петрограде начнутся хлебные бунты. Войска, вызванные для подавления, перейдут на сторону восставших. Будет создан Временный комитет Государственной Думы. И под их давлением, под давлением генералов, которые предадут вас, 2 марта, в вагоне императорского поезда на станции Дно… вы отречетесь от престола. Сначала за себя. Потом, когда станет ясно, что болезнь Алексея неизлечима, — и за него. Власть перейдет к Временному правительству.

Слова падали, как удары молота. Николай II сидел, откинув голову на спинку кресла, с закрытыми глазами. Казалось, он не дышит. Великий князь смотрел в пол, его могучая фигура сгорбилась.

— Отрекусь? — наконец прошептал государь. — От Божьей власти? От наследия предков? Нет… нет, я не мог бы…

— Вы отречетесь, Государь. Потому что вас убедят, что это — единственный способ остановить кровопролитие и спасти династию. Но вас обманут. Вас и вашу семью арестуют. Сначала в Царском Селе. Потом отправят в Тобольск. А в конце концов — в Екатеринбург, в дом купца Ипатьева. И в ночь с 16 на 17 июля 1918 года, по приказу Уральского областного совета, вас всех расстреляют в подвале того дома. Вас, Александру Федоровну, цесаревича Алексея, великих княжон Ольгу, Татьяну, Марию, Анастасию… Даже доктора Боткина и слуг. Никто не выживет.

В комнате повисло леденящее душу молчание. Оно длилось целую вечность. Потом императрица тихо застонала, словно от физической боли, и повалилась на подлокотник кресла. Государь открыл глаза. В них не было ни гнева, ни страха. Было пустое, бездонное отчаяние, которое страшнее любого гнева.

— Дети… — выдохнул он. — О Боже мой… дети… Оля, Таня, Маша, Настя… Мальчик мой… Алексей…

Он заплакал. Тихими, беззвучными слезами, которые текли по его щекам и капали на защитную гимнастерку. Великий князь Николай Николаевич тоже не смог сдержаться — крупная слеза скатилась по его суровому лицу в седой ус.

— За что? — хрипло спросил государь, глядя на Батюшина сквозь пелену слез. — За что такая кара? Что мы сделали?

— Вы не сделали ничего, Государь! — вскричал Батюшин, и его собственное отчаяние, отчаяние Александра Меньшикова, знавшего весь ужас этой истории, вырвалось наружу. — В этом нет вашей вины! Есть лишь чудовищная машина войны, которая перемалывает империи. Германия падет тоже. Кайзер бежит в Голландию. Но Россия… Россия не просто падет. Она умрет. На ее месте возникнет новое, страшное государство. Дворянство истребят, Церковь разорят, крестьянство сгонят в колхозы, миллионы умрут в лагерях. И все это начнется с этой войны, которую мы можем остановить сейчас!

Императрица подняла голову. Ее лицо, залитое слезами, было искажено таким страданием, что на него было страшно смотреть. Но в глазах, помимо боли, загорелся какой-то новый, дикий, материнский огонь.

— Остановить… — прошептала она. — Ники… он говорит правду. Я чувствую. Я всегда боялась… боялась за мальчика, за девочек… Но чтобы такое… — она снова задохнулась от рыданий, но затем выпрямилась, с силой сжав руку мужа. — Нет! Нет! Этого не будет! Не допустим!

Она повернулась к Батюшину, и в ее взгляде была уже не истеричная царица, а мать-волчица, готовая разорвать любого ради своих детей.

— Что делать? Говорите! Что мы должны сделать, чтобы этого не случилось?

Батюшин почувствовал, как лед в его груди начинает таять. Первый, самый страшный барьер был взят. Они поверили. Не до конца, не без ужаса, но зерно сомнения в неизбежности катастрофы было посеяно.

— Нужно вырвать Россию из этой войны, Ваше Величество. Но не предательством, не сепаратным миром. Нужно сделать так, чтобы война стала невыгодна для всех. Чтобы она закончилась всеобщим, почетным миром до того, как Америка вступит в нее.

— Америка? — переспросил государь, с трудом приходя в себя. — Какое отношение она имеет?

— Все, Государь. Англия и Франция держатся только в расчете на американские ресурсы и, в перспективе, армию. Их стратегия — затянуть войну, истощить Германию и нас, а потом ввести в дело свежие американские силы. Но если Америка останется нейтральной, у Лондона и Парижа не будет стимула воевать до победного конца. Они будут склонны к переговорам в 1916-м, когда все устанут. Но чтобы Америка осталась в стороне, нужно предотвратить два события. Первое — передачу британцам немецких военно-морских шифров, которые мы захватили на крейсере «Магдебург». С этими шифрами их разведка сможет читать немецкую переписку и… спланировать провокацию.

— Какую провокацию? — спросил Николай Николаевич, хотя знал ответ.

— 7 мая 1915 года. Германская подлодка по плану, известному британской разведке, торпедирует в Ирландском море британский пассажирский лайнер «Лузитанию». На борту будут американцы. Лайнер затонет за 18 минут. Погибнут более тысячи человек. Америка будет потрясена. Это станет моральным оправданием для вступления в войну, которое созреет к 1917 году. Но «Лузитания» везет контрабандный военный груз: патроны, снаряды. И британское Адмиралтейство, зная о подлодке, намеренно не обеспечит лайнеру охрану. Это спланированная жертва. Жертва ради вовлечения Америки. И если мы дадим им шифры, мы станем соучастниками этой бойни.

Государь слушал, и в его глазах постепенно загорался холодный, ясный свет понимания. Стратег, долгие годы занимавшийся большой политикой, начинал видеть контуры чудовищной игры.

— И вы предлагаете… не отдавать шифры? Обмануть союзников?

— Не обмануть, Государь. Задержать. Засекретить. Создать видимость работы. А главное — предупредить американцев через нейтральные каналы о возможной провокации. Чтобы у президента Вильсона были основания запретить своим гражданам плыть на британских судах и оказать давление на Лондон. Если «Лузитания» не утонет с американцами на борту, повода для вступления США не будет. И тогда, к 1916 году, когда все армии выдохнутся, можно будет инициировать мирную конференцию при посредничестве нейтральных стран. Россия выйдет из войны с наименьшими потерями, сохранив армию, экономику и… трон.

— Англия никогда не простит нам такого, — глухо сказал Николай Николаевич. — Это будет разрыв союза.

— А что будет, если мы продолжим воевать, дядя? — вдруг спросил государь. Его голос окреп. В нем зазвучали металлические нотки, которые слышали немногие. — Что будет с Англией, когда в России вспыхнет революция и мы выйдем из войны по воле каких-то безумцев? Она простит нам это? Нет. Она будет поддерживать этих безумцев, лишь бы Россия продолжала воевать. Полковник прав. Союзнический долг — это хорошо. Но долг перед семьей, перед Россией — выше.

Он повернулся к жене. — Аликс?

Императрица смотрела на него. В ее глазах шла борьба. Любовь к своей родной Англии, где прошло ее детство, и дикая, всепоглощающая любовь к мужу и детям. Выбор был мучительным, но недолгим.

— Моя семья — здесь, Ники. Оля, Таня, Маша, Настя, Алексей… они — моя жизнь. Англия… Англия предала бы нас ради своей выгоды, если верить тому, что мы слышим. Я выбираю детей. Я выбираю Россию. Сделай то, что должен сделать.

Николай II кивнул. Он встал, подошел к окну, посмотрел на заснеженный парк. Когда он обернулся, в его лице не осталось и тени сомнения. Это был уже не усталый, затравленный человек, а самодержец, принявший тяжкое, но единственно верное решение.

— Хорошо. Дядя, вы уже начали работу по изоляции шифров. Продолжайте. Создайте это «Криптографическое отделение». Подчиняйтесь только мне лично. Англичанам скажите, что материалы повреждены, требуют сложной реставрации. Тяните время. Полковник Батюшин, я назначаю вас моим личным представителем по особым поручениям при Ставке с правами генерал-майора. Ваша задача — координировать все действия в этом направлении. Используйте любые ресурсы. Через министра иностранных дел Сазонова я дам указание нашим послам в Стокгольме, Берне и Вашингтоне начать осторожные зондажи о возможности мирной конференции и «утечки» о британских провокациях. Но все должно быть в абсолютной тайне.

Он подошел к Батюшину и положил руку ему на плечо. Взгляд императора был тяжелым и пронзительным.

— Вы принесли мне страшное знание, полковник. Но вы же даете и шанс. Если мы спасем Россию, спасем детей… вы будете первым, кому мы будем обязаны. Если же вы ошиблись или играете какую-то свою игру… — он не договорил, но смысл был ясен.

— Я не ошибаюсь, Ваше Величество, — тихо сказал Батюшин. — Я видел могилы.

Государь вздрогнул и отвел руку.

— Дай Бог, чтобы этого не случилось. Дядя, полковник, действуйте. У вас есть полная моя поддержка. А теперь… извините, мне нужно побыть с Аликс. И… с детьми.

Николай Николаевич и Батюшин отдали честь и вышли. В коридоре, за тяжелой дубовой дверью, они на секунду остановились, опираясь о стену. Оба были мокрыми от холодного пота и истощены до предела.

— Мы сделали это, — прошептал великий князь. — Черт возьми, мы сделали это. Он поверил.

— Поверил, — согласился Батюшин. — Но теперь начинается самое трудное. Нам предстоит обмануть британскую разведку, сохранить тайну, возможно, пойти на прямой конфликт с союзниками. И все это в условиях продолжающейся войны.

— Держись, полковник, — хрипло сказал Николай Николаевич. — Теперь ты генерал. И у тебя есть миссия. Не дай «Лузитании» утонуть. Ради них. — Он кивнул в сторону закрытой двери.

Батюшин кивнул. Он снова был в роли, которая оказалась ему предназначена судьбой или странной игрой случая. Он был Николаем Степановичем Батюшиным, генерал-майором, личным представителем императора. И у него была одна цель: изменить ход истории. Первый шаг был сделан. Впереди были месяцы тонкой, опасной работы, где противниками будут не только немцы, но и те, кого вчера еще называли союзниками. И тикающие часы, отсчитывающие дни до мая 1915 года.