"Лузитания" не утонула!

— Я русский офицер, Ваше Высочество. Только и всего. Но мне… открылось. Я видел конец. Видел крах всего. Вашего дома. Моего дома. Империи. Видел, как наши солдаты, те, что сейчас замерзают в окопах, будут убивать друг друга в гражданской войне. Видел, как над Зимним взовьётся красное знамя. Видел, как в подвале Ипатьевского дома… — он остановился, не в силах выговорить.

Николаю Николаевичу не нужно было слышать продолжение. Он был достаточно умен, чтобы соединить намёки. Он молчал, смотря в пламя.

— Что нужно сделать? — наконец спросил он глухо.

— Во-первых, нужно заморозить передачу любых шифровальных материалов нашим союзникам. Все трофеи с «Магдебурга» — под абсолютный, ваш личный контроль. Во-вторых, мне нужен доступ к Государю. Без посредников, без придворных. И нужно это в ближайшие недели, максимум месяц. Потом будет поздно.

— Государь… Он в Царском. Он не часто сюда приезжает. И окружён… — великий князь махнул рукой, имея в виду всех — министров, царицу, придворную камарилью.

— Тогда мы поедем к нему. Под предлогом доклада о чрезвычайной ситуации в контрразведке. Вы можете это устроить.

— А если он не поверит? Как я поверил?

— Он поверит, — с ледяной уверенностью сказал Батюшин. — Потому что я расскажу ему и его супруге то, чего не может знать никто. О их сыне. О будущем. О божественном промысле, который даёт последний шанс. Они — люди глубоко верующие. Они поймут.

Николай Николаевич долго смотрел на него. Потом кивнул, один раз, резко.

— Хорошо. Я сделаю это. Шифры будут заперты в моём личном сейфе. Ключ только у меня. А через неделю… мы поедем в Царское Село. Я представлю тебя как эксперта по немецкому шпионажу, раскрывшего невероятный заговор. Остальное… на твоей совести.

Он подошёл к столу и позвонил в колокольчик. Вошёл флигель-адъютант.

— Князь, поселите полковника Батюшина в гостинице «Бристоль», в номере для генеральских лиц. Обеспечьте охрану от Конвоя. Он — мой личный гость. Никто не должен беспокоить его без моего приказа. И… пригласите ко мне начальника шифровального отдела. Немедленно.

Адъютант, удивлённый, исчез. Николай Николаевич повернулся к Батюшину.

— А теперь слушай, полковник. Ты выиграл один раунд. Но Хэнбери-Уильямс не дурак. Он почуял неладное. Он будет давить, расследовать, использовать своих людей в Петрограде. А в Петрограде… там свой ветер дует. И многие мечтают о моём кресле. Будь осторожен. С этой минуты ты — мишень.

Батюшин понимал это. Он вышел из кабинета в коридор, где уже ждал офицер Конвоя. Его шаги эхом отдавались в пустых коридорах ставки. Первая крепость была взята. Алексеев, теперь Николай Николаевич. Но впереди была самая неприступная цитадель — доверие царя. И время, неумолимое время, уже отсчитывало недели до того дня в мае, когда в зелёных водах у берегов Ирландии должен будет раздаться взрыв, способный потрясти мир.

А где-то здесь, в этих же зданиях, сэр Джон Хэнбери-Уильямс уже диктовал в соседнем флигеле срочную шифровку своему курьеру для отправки в Лондон: «В ставке появился полковник Батюшин, начальник разведки Юго-Западного фронта. Проявляет крайнюю осведомлённость в вопросах, выходящих за рамки его компетенции, и демонстрирует враждебность к идее полного обмена разведданными. Сумел добиться приватной аудиенции у Верховного, после которой последний отдал распоряжения о пересмотре протоколов обмена шифрами. Характер сведений, использованных Батюшиным для убеждения, неизвестен, но произвел на Н.Н. шоковый эффект. Рекомендую: 1. Усилить наблюдение за Батюшиным. 2. Ускорить запрос на передачу материалов с «Магдебурга» через официальные дипломатические каналы, с подключением посла Бьюкенена. 3. Выяснить через агентуру в Петрограде любые компрометирующие данные на указанного офицера. Предполагаю, что мы имеем дело либо с гениальным мистификатором, либо с источником серьёзнейшей угрозы нашим долгосрочным операциям, в частности, проекту «Лукреция»…»

Война только что обрела новый, невидимый фронт. И на этом фронте у полковника Батюшина пока что было только одно оружие — знание будущего. И одно обязательство — не дать «Лузитании» утонуть.

Глава 3

Откровение в вагоне-салоне

Колеса мерно отстукивали по стыкам рельсов, унося курьерский поезд Верховного Главнокомандующего от фронтовой суеты к заснеженным равнинам центральной России. За окном вагона-салона, подаренного Николаю Николаевичу французскими союзниками, мелькали темные силуэты лесов, редкие огни деревень и бескрайние снежные поля, сливавшиеся на горизонте с серым небом. Внутри царила роскошная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и тихим звоном хрустальных подвесок на люстре.

Батюшин сидел в глубоком кожаном кресле напротив великого князя, сжимая в руках фужер с коньяком, который так и не поднес к губам. Генерал-адъютант императора, второй человек в военной иерархии империи, курил толстую сигару, испытующе глядя на полковника сквозь сизую дымку.

«Зарядье. Ноябрь 1898 года. Медная шкатулка под корнями дуба», — мысленно повторял Батюшин, все еще не веря, что эта отчаянная ставка сработала. Но Николая Николаевича потрясло не само упоминание тайны — его поразила точность деталей, которые не были нигде зафиксированы. Только живая память могла сохранить шум ветра той ночи и холодную влажность земли под фундаментом оранжереи.

— Коньяк не по вкусу, полковник? — нарушил молчание великий князь своим низким, грудным голосом. — Или мысли далеко?

— Мысли здесь, Ваше Императорское Высочество, — тихо ответил Батюшин. — Я просто собираюсь с духом. То, что я должен вам сказать, не укладывается в рамки здравого смысла.

— После истории со шкатулкой я готов услышать что угодно, — Николай Николаевич сделал затяжку, выпустил дым колечками. — Но предупреждаю: если я заподозрю в ваших словах хоть каплю вымысла, хоть тень попытки манипулировать мной или Государем — вас ждет не просто трибунал. Вас сотрут в порошок так, будто вас никогда не существовало. Понятно?

— Понятно, Ваше Высочество. И я предпочел бы трибунал. Потому что то, что я знаю, — это пытка. Знать будущее и быть не в силах ничего изменить — это ад. Но теперь, с вашей помощью, появился шанс.

— Начинайте. С самого начала. Как офицер Генштаба, раненный в голову, может «видеть» то, чего не видят все наши пророки и юродивые?

Батюшин глубоко вздохнул. Наступил момент истины. Вся его фантастическая история должна была обрести убедительность фактов. Он поставил фужер на столик из красного дерева.

— Это было не во время контузии, Ваше Высочество. Это было после. Когда я лежал без сознания в лазарете. Я… попал в иное место. Или иное время. Я стал другим человеком, жившим сто лет спустя. Он был хранителем тайных архивов. И в этих архивах хранилась вся правда о нашей войне. О нашем времени. Он изучал ее годами, знал наизусть каждый документ, каждую справку, каждую шифровку. А когда тот человек умер — его знание, его память… остались со мной. Проснувшись здесь, в 1914 году, я помнил все. Как свою собственную жизнь.

Николай Николаевич молчал, и Батюшин не мог прочесть в его лице ничего, кроме сосредоточенности.

— Вы говорите о переселении душ? О ясновидении? — наконец спросил великий князь.

— Я говорю о фактах, Ваше Высочество. О цепочке событий, которая неизбежно произойдет, если мы не изменим курс. И первое звено в этой цепи — это «Магдебург». Мы уже передали союзникам сигнальные книги. Скоро передадим и шифры. Британская разведка, некая комната №40, получив их, сумеет взломать основные немецкие коды. Это позволит им читать почти всю секретную переписку Берлина.

— Это же блестяще! — воскликнул Николай Николаевич. — Мы парализуем их флот, их армию!

— Нет, Ваше Высочество. Они парализуют. Англичане. Они будут делиться с нами только той информацией, которая выгодна им. Основной массив разведданных останется у них. И ключевое знание, которое они получат, — это планы Германии по неограниченной подводной войне. Зная об этих планах, британское Адмиралтейство… сознательно допустит крупнейшую морскую катастрофу.

Великий князь нахмурился.

— О какой катастрофе речь?

— 7 мая 1915 года. Германская подводная лодка U-20 торпедирует в Кельтском море британский трансатлантический лайнер «Лузитания». На борту — около двух тысяч человек, в том числе более ста американских граждан. Лайнер утонет за восемнадцать минут. Погибнет тысяча двести человек. Мир содрогнется.

Николай Николаевич замер. Сигара медленно догорала у него в пальцах.

— Чудовищно. Но при чем здесь англичане? Немцы же торпедировали!

— «Лузитания», Ваше Высочество, официально — пассажирское судно. Но в ее грузовых манифестах в тот рейс значились 173 тонны военных материалов: винтовочные патроны, артиллерийские снаряды, порох, детонаторы. Британское правительство это скроет. Адмиралтейство, зная о присутствии подлодки в том районе, намеренно не предоставит лайнеру эскорт, отзовет крейсер, который мог бы его сопровождать, и даст капитану противоречивые инструкции. Они подставят корабль под удар. Чтобы шок от гибели мирных американцев перевесил в США изоляционистские настроения. Это спланированная провокация. И она сработает.

В вагоне стало тихо. Только колеса выбивали свой вечный ритм. Великий князь встал, подошел к барной стойке, налил себе еще коньяку. Рука его слегка дрожала.

— Допустим, я поверю в вашу безумную теорию. Что дальше? Америка вступает в войну?

— Нет, не сразу. Общественное мнение будет возмущено, но президент Вильсон еще два года будет удерживать страну от вступления. А война тем временем перемелет Россию. Вы, Ваше Высочество, будете смещены с поста Верховного Главнокомандующего в августе 1915-го, после Великого Отступления. Государь возьмет командование на себя.

Николая Николаевича передернуло. Это было больное место — его непростые отношения с племянником, тень соперничества, которую так искусно подпитывало окружение императрицы.

— На каком основании? — глухо спросил он.

— На основании катастрофических потерь, потери Польши, Литвы, части Белоруссии. Но главное — под давлением «темных сил» при дворе, которые обвинят вас в неудачах и будут видеть в вас угрозу. Вашего брата, Петра Николаевича, также отстранят от всех постов. А вас… отправят на Кавказ, главнокомандующим Кавказским фронтом.

Великий князь медленно покачал головой. Это было слишком похоже на правду. Интриги при дворе, растущее влияние императрицы Александры Федоровны и Распутина, зависть к его популярности в армии…

— Продолжайте, — сказал он, и голос его звучал устало.

— Война будет затягиваться. К 1916 году — успех Брусиловского прорыва, но он истощит последние резервы. В армии начнется разложение. Снарядный голод, хотя к тому времени промышленность наладит производство, сменится голодом веры. Солдаты не будут понимать, за что воюют. В тылу — инфляция, спекуляция, очереди за хлебом, забастовки. Немцы будут умело использовать сепаратистские настроения, финансируя революционеров всех мастей.

— Революционеров? Эсэров? — с презрением переспросил Николай Николаевич.

— Да. Но не только их. В феврале 1917 года в Петрограде начнутся хлебные бунты. Войска, отправленные на их подавление, перейдут на сторону восставших. Образуется Временный комитет Государственной Думы. И под его давлением… второго марта Государь отречется от престола. Сначала за себя, потом и за сына. Власть перейдет к Временному правительству.

Тишина в вагоне стала гнетущей. Николай Николаевич сидел, вперившись в пламя камина. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря.

— Отречется? — наконец выдохнул он. — Николай? От престола? Это… немыслимо.

— Но это случится, Ваше Высочество. После отречения его и всю семью арестуют. Сначала в Царском Селе, потом отправят в Тобольск, а в конце концов — в Екатеринбург. В ночь с 16 на 17 июля 1918 года, по приказу Уральского областного совета, в подвале дома Ипатьева… их расстреляют. Всех. Государя, Государыню, цесаревича Алексея, великих княжен… Даже слуг и доктора.

Стук колес теперь звучал как похоронный барабан. Великий князь закрыл лицо руками. Его могучие плечи содрогнулись. Прошло несколько минут, прежде чем он снова заговорил, и голос его был разбитым, старческим.

— Вся… семья? Дети? Алексей? Ольга, Татьяна…?

— Все, Ваше Высочество. Никто не выживет.

— А… а мы? Что будет с нами? С Романовыми?

Батюшин почувствовал, как комок подступает к горлу. Он знал, что эти слова станут ударом, но иного пути не было.

— Вас, Ваше Высочество, после Февраля арестуют в Тифлисе и под конвоем отправят в Ставку в Могилев. Потом Временное правительство под давлением советов выслало вас в Крым, в ваше имение Дюльбер. Там вы будете находиться под домашним арестом вместе с другими членами императорской фамилии. В 1918 году, когда Крым захватят большевики, вас всех арестуют. Часть великих князей — Павла Александровича, Дмитрия Константиновича, Николая Михайловича и Георгия Михайловича — расстреляют в Петропавловской крепости в январе 1919 года. Вас и вашего брата Петра, благодаря решительности и организации вдовствующей императрицы Марии Федоровны и помощи британского корабля, эвакуируют из Крыма. Вы умрете в эмиграции, во Франции, в 1929 году. Ваш брат — годом позже.

Николай Николаевич поднял на него глаза. В них стояли слезы, но застывшие, не пролившиеся. Горе смешалось с невероятным, ледяным ужасом.

— Большевики… Победят?

— Да. Временное правительство окажется неспособным ни остановить войну, ни навести порядок. В октябре 1917 года большевики во главе с Лениным, при поддержке германских денег и агитации, совершат переворот и захватят власть. Начнется гражданская война. Страна погрузится в хаос на пять лет. Белые армии, при поддержке Антанты, будут сражаться с красными. Но они потерпят поражение. К 1922 году Советская Россия будет установлена на большей части территории империи. Миллионы погибнут в боях, от террора, голода и болезней. Церковь будет разрушена, дворянство истреблено, крестьянство раскрестьянино, культура подавлена. От великой России останется лишь тень под красным флагом.

— Антанта… — с горькой усмешкой проговорил великий князь. — Союзники? Что же они? Помогали?

— Помогали, Ваше Высочество. Ровно настолько, чтобы продлить агонию и выкачать из России остатки ресурсов. А затем с легкостью предали белое движение, когда стало ясно, что большевики — устойчивая реальность. Американцы, англичане, французы, японцы — все они имели свои интересы и в итоге признают Советское государство. Война, которую мы ведем сейчас, — это самоубийство России. Нашими руками, с подачи и на благо других.

Николай Николаевич резко встал и начал шагать по вагону. Его тень, отбрасываемая светом камина, металась по стенам, как пойманная в клетку птица.

— Зачем? — хрипло спросил он, не обращаясь конкретно к Батюшину. — Зачем все это? Какой смысл в таком… кошмаре?

— Смысл в том, Ваше Высочество, чтобы этого не произошло! — вскочил и Батюшин. Его собственная боль, боль Александра Меньшикова, знавшего всю горечь этой истории, вырвалась наружу. — Смысл в том, что сейчас, в ноябре 1914-го, у нас еще есть время! Война только началась. Жертвы — еще не миллионы, а сотни тысяч. Экономика не подорвана, народ не озлоблен, вера в царя еще сильна. Мы можем остановить это безумие! Но для этого нужно вырвать Россию из этой ловушки!

— Как?! — взорвался великий князь. — Заключить сепаратный мир с Вильгельмом? Предать союзников? Тебя же повесят как изменника! И меня — вместе с тобой!

— Не сепаратный мир, Ваше Высочество. Мир всеобщий. Досрочный. Но для этого нужно выбить главную подпорку, на которой держится эта война — расчет Антанты на неисчерпаемые русские «пушечное мясо» и на вступление Америки. Нужно лишить их обоих. Если США не вступят в войну, если они останутся нейтральными наблюдателями и кредиторами, то баланс сил изменится. Ни Англия, ни Франция не смогут бесконечно воевать без американских займов и ресурсов. А без надежды на американскую армию в будущем — они будут склонны к переговорам. Но чтобы Америка осталась в стороне, нужно предотвратить два события: передачу шифров, которая позволит англичанам контролировать ситуацию и планировать провокации, и саму провокацию — потопление «Лузитании». Нужно сорвать их план. И тогда, к 1916 году, когда все стороны устанут и истощатся, возникнет окно для мирной конференции. России нужен не победный, а почетный мир. Сохранение статус-кво. Возможно, даже с некоторыми приобретениями на Кавказе и в проливах, но в обмен на выход из войны.

Николай Николаевич остановился. Он смотрел на карту Европы, висевшую на стене вагона, утыканную флажками.

— Ты предлагаешь авантюру. Невероятную авантюру.

— Меньшую, чем авантюра продолжения войны до полного краха, Ваше Высочество! — страстно возразил Батюшин. — Подумайте! Даже если бы мы победили в союзе с Антантой и Америкой, что мы получим? Проливы? Да, возможно. Но какой ценой? Миллионы убитых, разрушенная экономика, озлобленный народ, интеллигенция, увлеченная социалистическими идеями, офицерский корпус, разложенный политикой. Это будет пиррова победа. Победа, после которой империя рухнет от первого толчка. История, которую я знаю, это доказывает! Мы выиграем войну и потеряем все!

Великий князь снова сел. Он выглядел постаревшим на десять лет.

— Государь… Николай никогда на это не пойдет. Он дал слово союзникам. Он верит в святость обязательств. Да и… — он запнулся, — его окружение. Александра Федоровна, эти проходимцы вроде Распутина… Они считают войну до победного конца божьей волей.

— Поэтому мы должны открыть ему глаза так же, как я открыл ваши, Ваше Высочество! — настаивал Батюшин. — Нужно показать ему будущее. Не общими словами, а конкретными, шокирующими фактами. Фактами, которые знаете только он и Государыня. Только так мы сможем пробиться сквозь стену предубеждений и мистицизма.

— Какими фактами? — устало спросил Николай Николаевич.

Батюшин наклонился вперед. Его голос стал почти шепотом.

— Например, о болезни цесаревича Алексея. О том, что это гемофилия, унаследованная от королевы Виктории через императрицу Александру. О том, как он чуть не умер от кровотечения в Спале в 1912 году, и как его спас тогда только Распутин, остановив кровь, когда врачи были бессильны. О том, что императрица верит, что Распутин — божий человек, посланный для спасения наследника, и что через него говорит сама Богородица. О ее панических письмам к государю в Ставку, где она умоляет его не слушать «изменников-министров» и слушаться только «друга». Об их тайной переписке, где они называют друг друга «Солнышко» и «Птичка». Об их уверенности, что они несут крест, данный им свыше.

Николай Николаевич слушал, и его лицо выражало сначала недоверие, потом потрясение, потом стыд — стыд за то, что столь интимные, тщательно скрываемые тайны августейшей семьи становятся известны постороннему человеку.

— Как… Откуда ты можешь знать это? Эти письма… их уничтожают!

— В будущем, Ваше Высочество, эти письма будут опубликованы. Их будут изучать историки. Я читал их. Я знаю их содержание. Я знаю даже то, о чем они никогда не писали, но что было: о выкидыше императрицы в 1903 году, о ее истериках после рождения Алексея, о том, как государь собственноручно делал мальчику уколы морфия, чтобы заглушить боль… Знаю, что он в тайне от всех курит папиросы по сорок штук в день в своем кабинете. Знаю, что царица панически боится революции и видит в Распутине пророка, предсказавшего, что пока «друг» жив, династия устоит. И я знаю, что она будет до последнего отговаривать государя от любых мирных инициатив, видя в них слабость и измену.

Наступила долгая пауза. Поезд проходил через какой-то большой мост, грохот усилился, затем снова сменился ритмичным стуком.

— Что же ты предлагаешь делать? Конкретно. Сейчас, — наконец сказал Николай Николаевич. Все сомнения в нем, казалось, были сожжены холодным огнем ужасного знания.

— Первое: вы, как Верховный Главнокомандующий, изымаете все материалы с «Магдебурга» из общего доступа. Объявляете их сверхсекретными и создаете свою, русскую криптографическую службу для их изучения. Англичанам говорите, что книги повреждены, требуют реставрации и расшифровки, что это займет месяцы. Тянете время.

— Они не поверят. Будут давить через посла, через министров.

— Тогда нужно сыграть на их страхах. Дать им понять, что мы сами подозреваем, что шифры могли быть скомпрометированы немцами специально, как дезинформация. Что нужна тщательная проверка. Это отсрочит передачу на полгода-год. А нам нужно всего полгода, до мая 1915-го.

— Второе?

— Второе: через ваших агентов в нейтральных странах, через дипломатов, нужно начать осторожную кампанию. Намекать, предупреждать, что британцы могут пойти на провокацию с пассажирскими судами, чтобы втянуть Америку. Сделать так, чтобы в США об этом заговорили газеты. Чтобы у Вильсона были основания предостеречь своих граждан и оказать давление на Лондон. Чтобы капитан «Лузитании» получил недвусмысленный приказ избегать опасных вод или иметь эскорт.

— Это пахнет грандиозным скандалом. Расколом в Антанте.

— Лучше скандал, чем миллион трупов русских мужиков и конец династии, Ваше Высочество! — горячо сказал Батюшин. — И третье, самое главное: мы должны убедить государя. Без его санкции мы ничего не сделаем. Нам нужна аудиенция. И на ней я должен буду рассказать ему все. Так же, как рассказал вам. Со всеми шокирующими подробностями его собственной судьбы и судьбы его детей.

Николай Николаевич задумчиво смотрел в огонь.

— Он может не выдержать такого удара. Сойти с ума. Приказать арестовать нас на месте.

— Риск есть. Но это риск оправданный. Альтернатива — гарантированная гибель. Кроме того… есть один момент. Государь — глубоко верующий человек. Как и императрица. Если подать это не как политический анализ, а как… откровение. Как предупреждение свыше. Как последний шанс, данный Богом России через испытание контузией и прозрение офицера. Они могут воспринять это именно так. Мистически.

Великий князь кивнул. В его взгляде появилась тень надежды, слабой, как первый луч в кромешной тьме.

— У них есть такая склонность… Да. Это может сработать. Но нужно быть готовым ко всему. Я договорюсь об аудиенции под предлогом чрезвычайного доклада о немецком шпионаже и о революционной пропаганде в армии. Это то, что его тревожит. А дальше… дальше все в твоих руках, полковник. Вернее, в твоей памяти.

Он подошел к барной стойке и взял два бокала.

— За успех безумной авантюры, — сказал он, протягивая один Батюшину.

— За спасение России, Ваше Императорское Высочество, — поправил его Батюшин, чокаясь.

Они выпили. Коньяк обжег горло, но не смог прогнать ледяной холод, поселившийся внутри. За окном уже серела предрассветная мгла. До Петрограда оставалось несколько часов. А там — новый виток борьбы, теперь уже не с внешним врагом, а с призраком будущего, которое нужно было изменить любой ценой.

Николай Николаевич внезапно спросил, глядя куда-то в пространство:

— А что будет, если у нас получится? Если мы остановим войну, спасем империю? Каким станет будущее тогда?

Батюшин (а в его голове — Александр Меньшиков) на мгновение задумался. Он знал прошлое, знал один, катастрофический вариант будущего. Но альтернативная история была для него терра инкогнито.

— Я не знаю, Ваше Высочество. Но оно будет другим. Возможно, Россия избежит страшных потрясений, сохранит свою культуру, веру, элиту. Возможно, станет великой консервативной державой, оплотом стабильности в мире. Возможно, технический прогресс придет к нам без кровавой цензуры и изоляции. А может… появятся новые болезни, новые конфликты. Но это будет жизнь, а не смерть. Это будет развитие, а не разрушение. И у наших детей будет будущее. А не братская могила под красным знаменем.

Великий князь кивнул. В его взгляде теперь твердо горела решимость. Страх отступил, уступив место долгу — долгу перед семьей, перед династией, перед страной, чью гибель он только что узрел.

— Тогда действуем. Я беру на себя шифры и подготовку аудиенции. Ты готовь свои «аргументы». И помни: с этой минуты мы играем против всех. Против немцев, против англичан, против собственного двора, против самого времени. Проиграть — значит потерять все.