Нахалята и Кристаллы кошмаров

Мы двинулись к нашей комнате. Завтра – ранний подъем, последние проверки и снова в путь. А в ушах все еще стоял хруст камня.

Перед сном Шепот похвастался, на что он потратил такую огромную сумму. Это были гоглы с наборными стеклами, изготовленными из очень прозрачных кристаллов и очень качественно отполированными.

– Что это? – Спросил я, не веря, что он отвалил такую сумму за какие-то очки.

– Это увеличитель, – в голосе Шепота слышались дрожащие нотки возбуждения, что для него совсем не свойственно. – Мастер Гном три года полировал линзы. Увеличение в максимуме до 10 000. Если я добуду еще пять «Искр», то он отдаст последнюю линзу и увеличение будет 50 000.

Я посмотрел на Шепота, который с благоговением поглаживал свою новую игрушку. Хотел сказать, что на эту сумму он мог жить и столоваться в любом поселке терминатора в течении пары лет, но глядя на его возбужденные глаза не стал. В конце концов, Шепот очень важный член нашей команды и у него должно быть что-то, что доставляет ему радость.

Проснулись по звону кристалла, как всегда. Завтрак в общей столовой был шумным – все знали, что мы сегодня уходим. Каша казалась гуще обычного, и в чай даже положили по ложке настоящего мёда, не грибного суррогата. Видимо, поварам тоже что-то про вулкан Ночницы рассказали.

Когда вышли к главным воротам Скорлупы – обалдели. Там собралась, кажется, половина деревни. И вторая половина смотрела из окон и с балконов-уступов. Детишки всех мастей толпились впереди, галдели, показывали на нас пальцами. Слышал, как один карапуз с рожками тащил мамку за рукав и орал: «Смотри, это они! Те самые, которые!».

Чувствовали мы себя, честно говоря, неловко. Как экспонаты на показе. Шарх, конечно, сразу надулся, принял героическую позу и начал кивать, как королевич, особенно в сторону Ульки и Лианы. Те стояли чуть в стороне. Улька – маленькая, крепкая, в простом платье, но её бирюзовые узоры сегодня светились ровным, тихим светом. Она просто помахала Шарху рукой. Лиана, высоченная и худая, скрестила руки и крикнула: «Смотри там, Шарх, уши не потеряй где-нибудь!». Он фыркнул, но видно было, как ему это внимание приятно.

И тут у самых ворот, где обычно дежурит только стража, мы увидели Кадмона. Сам вышел. Стоит, опираясь на посох, и смотрит на нас своим разными глазами – одним холодным, стеклянным, другим усталым, человеческим. Рядом с ним топтался здоровенный парень, которого я раньше видел разве что на огородах или у кузни. Народ притих.

Он дождался, пока мы подойдем, и первым делом хмуро оглядел наше снаряжение.

– Нагрузились, как огры на соляной промысел, – процедил он. – Пешком под своей тяжестью через два перехода сдохнете.

– Мы готовы идти, отец, – начал было я.

– Знаю, что готовы. Глупость – она всегда готова, – отрезал он, но в его голосе не было прежней свирепости, а только усталое раздражение. – Дорога до точки входа в пустыню Денницы – два с лишним месяца пешего хода, если не разорвут вас по пути гнилые твари. Времени у меня на ваши похороны нет. Контракт с гребнами сорвется.

Он мотнул головой в сторону, за ворота. Мы выглянули.

За воротами, на утоптанной площадке, стояли три верховых краулера, грузовая тележка и еще два краулера в упряжке к ней. Уже загруженная. Краулеры – здоровенные, шестиногие твари, похожие на помесь ящерицы и таракана. Спины у них плоские, удобные для седока, амортизация отличная. Глаза сонные, постоянно жуют что-то.

– Три верховые облезлые клячи, телега и две запряжные, – буркнул Кадмон. – И Власим с вами. – Он толкнул локтем того здоровяка. Парень смущенно переступил с ноги на ногу. – Он полдороги, до скального массива Брошенных Игл, вас проводит и будет ждать. Ровно три месяца. Не появитесь – поедет назад и доложит, что вы где-то сгинули. Хоть знать буду.

Он помолчал, его взгляд скользнул по нашим лицам. В его обычном, вымороженном глазу я вдруг поймал не вспышку гнева, а что-то другое – тяжелую, невысказанную заботу. Но голос его по-прежнему скрипел, как ржавая дверь.

– В телеге, кроме вашего хлама, – сухари, мясо, зерно для скотины. И бочонок веселого кваса. Не для вашего пьяного веселья, а чтобы ноги не волочили как тряпичные. Вы теперь лицо Скорлупы, хоть и кривое. Позорить меня в пути не позволено. Понятно?

Ну что ж. Мы переглянулись. Шепот вздохнул с облегчением. Шарх прошептал: «Квас-то он все-таки дал. Значит, не всё так плохо».

Власим неуклюже кивнул нам. Парень и правда был здоровенный, от огна в нем был несколько рыжеватый спокойный взгляд и рыжая борода при лысой, зеркально сверкающей, голове, а огриная кровь давала рост и широченные плечи. Но при этом он как-то по-детски стеснительно улыбался, особенно когда Шарх радостно сверкнул зубами в его сторону – видимо, они были знакомы.

– Влас! Ты с нами? – прокричал Шарх.

– Я… да, – просто сказал Власим, и его низкий голос прозвучал очень добродушно.

– Выполните контракт – тогда и поговорим, – огрызнулся Кадмон, словно недовольный, что мы отвлеклись. – А сейчас – с глаз моих долой. И чтобы к концу сегодняшнего перехода у ручья Бычьего стояли лагерем, а не тут околачивались.

С этим он резко развернулся и, не оглядываясь, зашагал обратно вглубь Скорлупы, его посох яростно стучал по камню.

Я вздохнул и кивнул Власиму.

– Рады тебе. Садись в телегу, вместе с Бореном, будем знакомиться в дороге.

Борен уже молча кивнул помощнику, показывая на упряжь – дескать, проверь тут. Шепот с интересом оглядывал нового члена экспедиции, явно составляя в голове тактико-антропологическую справку.

Я забрался на своего краулера.

– Вы слышали, – сказал я команде. – Чтобы без привалов до Бычьего ручья.

Мы тронулись, оставляя за спиной крики «Счастливой дороги!» и медленно закрывающиеся ворота. Телега заскрипела, краулеры заковыляли своей развалистой походкой. Власим ловко управлялся с вьючными, тихо что-то мурлыча им под нос.

Шарх пристроил своего краулера рядом с телегой и сразу начал рассказывать какую-то невероятную историю, от которой Власим тихо посмеивался своим грудным смешком.

Я усмехнулся, глядя на удаляющуюся Скорлупу. Старый ворчун. Но наш ворчун. И квас он нам всё-таки дал. И подмогу. И три месяца на выполнение дела. С этого и начнем

Дорога налево

Солнце висело там, где ему и положено – градусов на пятьдесят от горизонта, изредка проглядывая между вечными тучами Терминатора. В прошлый раз, когда мы тащились к Вороньей Скале, солнце было справа. Но сейчас оно светило мне в левый бок, слепило сбоку. Непривычно. Ко всему в этой поездке приходилось привыкать заново.

Если в прошлый раз мы шли по районам, в которых было много поселений, то теперь же мы ушли в земли, где обычно встречаются только охотники да добытчики. Цивилизации тут, можно сказать, ноль. Только земля, вода, грибы да тишина. Ну, не совсем тишина – Шарх и Власим позади о чем-то трещали без умолку.

Я покрутил в голове карту Терминатора, которую нарисовал себе в голове за годы учебы. Справа впереди, у самой стены, там, где ледник начинает подниматься к небу, у хладов есть их постоянный лагерь на этой стороне стены – Торговая Служка. Выкупили клочок земли у огров за какие-то непонятные, но явно ценные штуки. Там у них обмен идет: соль, жир, костяные изделия на металл, ткани и прочее. Мы теперь, вроде как, Друзья Ночи, могли бы завернуть – нас бы и накормили, и новостями снабдили. Но крюк туда – лишних десять Прави. Да и краулеры по ледяным тропам хладов не пройдут – не те ноги. Так что махнули мы на ту сторону рукой. Едем своим путем.

А путь наш лежал вот как: придерживаемся северной кромки больших джунглей. Это не те дикие, непролазные дебри, что дальше на юг. Здесь как бы преддверие. Почва твердая, но вся пропитанная влагой, будто гигантская, слегка подсохшая сверху губка. Грибы тут растут не просто большие, а архитектурные. Некоторые шляпки, как крыши домов, торчат. И пахнет… сыростью, прелью и чем-то сладковато-землистым. Краулерам такая дорога в кайф – мягко, не скользко, и всякой грибной поросли для их пропитания хватает.

Болота попадаются, да. Но не те ужасные трясины, что в Гнилых Болотах, где можно провалиться с головой. Здесь это скорее очень мокрые лужайки, поросшие странными пузырчатыми водорослями. Краулеры шлепают по ним, не обращая внимания, а иногда и вовсе ложатся в воду, охлаждаются. И плавать они, оказывается, мастера! Пересекали уже пару рек – широких, но ленивых, потому что мы далеко от Барьера, где реки с ледника несутся с бешеной скоростью. Так наши шестиногие кони просто заходили в воду и плыли, как баржи, только носы торчат и глаза по сторонам вальяжно поводят. Телега, конечно, на плаву не ахти, но Власим ловко соорудил из пустых бочонков и досок нечто вроде понтона, так что и груз сухой.

Главная головная боль на этом отрезке – текины. Не наши старые знакомые из Скалы Воронов, а другие. Их поселение где-то севернее, в скалах у самой стены, зовется Орлиный Приют. Горные, суровые, с телекинезом посильнее, чем у равнинных сородичей. Славятся тем, что считают всю землю у подножия своих скал своей охранной зоной. И летают патрулировать на своих гудящих баржах. Попасться им на глаза – значит нарваться на допрос, а то и на конфликт. Мы стараемся держаться подальше от их владений, ближе к грибным лесам, но все равно глаз с неба не спускаем.

Цель у нас теперь – горный массив, что встает на горизонте сизой зубчатой стеной. Кадмон не зря сказал про скалы Брошенных Игл. Там, с дальней стороны, ближе к Барьеру, как раз и находится Орлиный Приют. А нам нужно на южную сторону массива. Туда, где горы плавно переходят в предгорья, а потом и в раскаленную пустыню Денницы.

План такой: доезжаем до подножия гор. Эти горы с обеих сторон омывают реки, которые текут от стены к пустыне. Переправляемся через реку. Там оставляем Власима с краулерами в укрытой долине. У него припасов на три месяца, шалаш он себе соорудит – парень рукастый. А мы налегке, с самым необходимым на плечах, обходим горы с юга. Не по горам карабкаться, а по кромке джунглей, которые тут лезут уже вверх по склонам. Там тропы должны быть – звериные, может, даже старые титановские дороги, если повезет. А потом, переправившись через реку, что омывает горы с противоположной стороны, мы вдоль этой реки идем в сторону пустыни. Пройдем так примерно треть оставшегося пути – и вот она, точка входа. Сухая, выжженная земля, огромный камень с плоской вершиной, ориентир … и погружение в адскую жару пустыни. До самой плотины мы по пустыне не дойдем, там только огны могут выжить. На наше счастье, на расстоянии дневного перехода есть вход в пещеры, отмеченный другим ориентиром – расколотой вертикальной трещиной скалой. Там наш путь до плотины будет проходить уже под землей.

Мысленно я уже сто раз прошел этот маршрут. А в реальности… В реальности надо было следить, чтобы Шарх не умчался в сторону за какой-нибудь светящейся жужелицей, чтобы Шепот не провалился в муравейник размером с дом, чтобы Борен, едущий сзади и «слушающий» землю, вовремя предупредил о подозрительной пустоте под ногами. И за Власимом присмотреть – парень добряк, сильный, но в походах такого накала, кажется, не бывал. Щеки у него от ответственности порозовели, глаза на все круглые.

И дорога только начинается. Долгая, сырая, полная странных запахов и звуков. Но пока что – спокойная. И это была та самая спокойная передышка, после которой обычно и начинается самое интересное. А у нас впереди, если верить Кадмону и Грохоту, интересного – выше крыши. Так что надо было наслаждаться пока что простой дорогой налево, под непривычное солнце в левом боку.

Шарх, конечно, не мог долго наслаждаться спокойствием. Уже на второй день пути он начал ныть.

– Они вообще двигаются? – ворчал он, покачиваясь на своём краулере. – Я бы пешком быстрее дошёл. Смотри, муравей ползёт – и то обгоняет!

Его краулер, пятиметровая шестиногая тварь с флегматичным взглядом, лишь лениво жевала жвачку и не обращала внимания на пассажира. Шарх же, не в силах усидеть на месте, периодически спрыгивал со спины животного и пускался в бег, описывая широкие круги вокруг медленно движущегося отряда.

– Разминаю ноги! – кричал он, пролетая мимо телеги. – А то забуду, как ходить! Влас, слышишь? Забуду!

Власим, сидевший рядом с Бореном на телеге, только ухмылялся в рыжую бороду и покачивал головой. Он быстро стал всеобщим любимцем – спокойный, сильный, с добрыми глазами и незлобивым характером. Что, впрочем, не уберегло его от внимания Шарха.

Наш хлад-текин быстро решил, что новичка нужно «прочувствовать». В первую же ночёвку, пока Власим разгружал телегу, Шарх подсунул ему в спальный мешок горсть огненных муравьев – мелких, но злющих созданий, чьи укусы оставляют волдыри размером с монету. Власим, конечно, выскочил из мешка с рёвом, отмахиваясь, а Шарх уже стоял рядом с умным видом:

– Видишь, братишка? Нельзя спальник на голую землю класть. Надо ветки подстелить. Ничего, я тебя научу, как ходить в походы!

Власим отряхнулся, посмотрел на Шарха, спокойным взглядом, и ничего не сказал. Но на следующую ночь он уже сам выбрал место для сна – на небольшом возвышении, под нависающим грибным козырьком. Шарх, наблюдавший за этим, только фыркнул: «Ну ладно, способный ученик».

Но его педагогический пыл не угас. Когда мы остановились на привал у ручья, Шарх решил, что Власиму нужно «оживить поездку». Он поймал осу размером с кулак – полосатую, жужжащую, с ядовитым жалом – и осторожно подложил её под сложенную кожаную подушку, на которой Власим обычно сидел в телеге. Расчёт был прост: сядет – оса ужалит – все посмеются.

Но Власим, возвращаясь от костра, вдруг остановился в двух шагах от телеги. Его ноздри дрогнули. Он медленно наклонился, прислушался к тихому жужжанию, а потом резким движением швырнул подушку в сторону. Оса, взбешённая, вылетела из-под неё и тут же устремилась к Шарху – видимо, почувствовав в нём источник своих бед.

– А-а-а! – взвизгнул Шарх и пустился наутек, отбиваясь от насекомого руками.

Власим же, не торопясь, догнал его, схватил за шиворот одной рукой, а другой аккуратно поймал осу в воздухе, смял ей крылья и бросил в кусты.

– Хватит, – сказал он спокойно, но так, что Шарх сразу притих. – Играть – играй. Но оса могла и краулера ужалить. Тогда б мы пешком пошли.

Шарх потупился, его узоры заиграли смущённой рябью.

– Ладно… – пробормотал он. – Больше не буду.

Власим отпустил его, похлопал по плечу и пошёл обратно к телеге, будто ничего и не произошло. С тех пор Шарх относился к нему с подчёркнутым уважением, но всё равно то и дело норовил подшутить – только уже безобиднее.

Дорога тем временем была все такой же сырой и пахучей. Грибные леса становились то выше, то ниже. В некоторых местах почва становилась твёрже, каменистее, но потом опять начинала хлюпать под ногами.

На четвертые сутки случилось приключение. Дорога вилась по краю обширного, покрытого чахлыми гигантскими папоротниками болота. Воздух был густым, влажным и звенел от монотонного жужжания крупных насекомых. Краулеры шлепали по плотному, упругому ковру из мха и переплетённых корней, время от времени фыркая, когда из-под ног выскакивали прыгучие земноводные.

Шарх, как обычно, бежал впереди отряда, высматривая что-нибудь интересное. Внезапно он замер, его узоры вспыхнули тревожным сигналом.

– Стой! – его обычно визгливый голос прозвучал резко и тихо. – Впереди… бревно странное.

Мы остановили краулеров. Впереди, пересекая узкую тропинку между двумя кочками, лежало действительно нечто, напоминающее огромное, полузасохшее бревно, покрытое буро-зелёной чешуёй, сливавшейся с болотной грязью. Оно было толщиной в два обхвата и длиной метров восемь. Я сразу понял – не бревно.

– Удав. – тихо произнёс Шепот, всматриваясь с телеги через планшет. – Тепловая сигнатура активная. Он не спит. Притворяется.

В тот же миг «бревно» ожило. Оно не стало медленно шевелиться – оно рвануло с неожиданной для такой массы скоростью. Не просто в нашу сторону, а в сторону головного краулера, на котором сидел я. Видимо, зверь рассчитал на ближайшую и самую крупную добычу.

Моя шестиногая лошадка дёрнулась назад, издав испуганный горловой звук. Я едва удержался в седле, одной рукой хватая лом, другой – пытаясь успокоить животное. Голова удава, плоская и широкая, с холодными, круглыми глазами, метнулась к ноге краулера.

Раздался глухой удар. Это Борен, не вставая со своего места на телеге рядом с Власимом, с силой шлёпнул ладонью по борту. Не по камню – по прочной деревянной планке, на которую была навалена часть нашего снаряжения. Звук был низким, резонирующим, не похожим на обычный стук. Удав на мгновение замер, сбитый с толку этой вибрацией. Его атака замедлилась, и я успел рвануть поводья в сторону, уводя краулера от смертоносной пасти.

– Он глухой к обычным звукам, но низкочастотные вибрации через землю его дезориентируют! – быстро заключил Шепот, его пальцы уже летали по планшету. – Борен, продолжай! Гром, Шарх – он попытается обвить! Цель – голова или позвоночник!

Шарх как стрела сорвался с места. Он не побежал по земле – он использовал слабый телекинез, чтобы совершить огромный прыжок с кочки на кочку, оказавшись сбоку от змеи. Его новый кинжал блеснул, вонзившись в чешуйчатый бок. Но чешуя была крепкой, как керамическая плитка. Клинок скользнул, оставив лишь глубокую царапину. Удав, больше похожий теперь на разъярённый паровой каток, свился в мгновенную молниеносную петлю, пытаясь захлестнуть Шарха. Тот едва вывернулся, и острый шип на кончике хвоста змеи распорол ему кожу на боку.

– А-а-а, сука! – взвизгнул Шарх, отскакивая и хватаясь за рану.

Я уже был на земле, вытащив оба лома – железный в одну руку, костяной в другую. Борен, по-прежнему сидя, методично бил кулаком по днищу телеги, создавая глухой, вибрирующий гул, который, казалось, действительно нервировал исполинскую змею. Она не отступала, но её движения стали более резкими, менее скоординированными.

– Его брюхо светлее и мягче! – крикнул Шепот, анализируя данные с тепловизора. – И есть старая рана, ниже головы, справа! Вижу шрам на теплокарте!

Удав, раздражённый до предела, снова пошёл в атаку, на этот раз широко разинув пасть, чтобы схватить голову краулера Власима целиком. Власим, бледный от ужаса, но не растерявшийся, изо всех сил дёрнул поводья, заставляя своих двух вьючных краулеров рвануть телегу вперёд и в сторону. Колёса заскрежетали по корням.

Этот манёвр подставил под удар бок змеи. Я не стал метать лом – дистанция была невелика, а точность могла подвести. Вместо этого я сделал два шага вперёд и со всего размаха, используя инерцию тела, вогнал остриё костяного лома в светлый участок на брюхе, который отметил Шепот.

Раздался звук, похожий на разрыв плотной влажной ткани. Лом вошёл глубоко. Удав взвился узлами – это был хаос из бьющейся от боли плоти, тело переплеталось и выгибалось, с огромной силой выдернув лом из моих рук. Кровь, тёмная и густая, хлынула из раны.

Но зверь был ещё далёк от смерти. Ослеплённый болью, он начал бешено бить хвостом по округе, вырывая с корнем кусты и папоротники и разбрызгивая грязь. Один такой удар пришёлся вскользь по телеге, заставив её накрениться. Борен едва удержал равновесие.

– Голова! Добей! – закричал Шарх, который, стиснув зубы от боли в боку, уже подбирался с другой стороны, держа в лапе уже другой кинжал, больший, из клыка бронетигра.

Я видел, как мощные кольца мышц сжимаются вокруг торчащего из живота змеи моего костяного лома, пытаясь его сломать или вытолкнуть. Нужно было закончить быстро. Железный лом в моей руке казался игрушкой перед такими размерами огромной змеи, но он был знакомым и верным.

Удав, почуяв моё движение, развернул свою окровавленную голову ко мне. Его глаза, полные первобытной ненависти, встретились с моими. Он приготовился к последнему броску.

И в этот момент Шепот, до этого момента лишь дававший указания, сделал нечто. Он закрыл глаза, вжался в седло краулера, и на его висках вздулись вены. Он не атаковал – его способности на это не были рассчитаны. Но он, как умел, сконцентрировался. Не на змее, а на том низкочастотном гуле, что создавал Борен. Он попытался… усилить его, направить, сделать его не просто раздражающим, а оглушающим для примитивной нервной системы удава.

Змея дёрнулась, как от удара током. Её бросок потерял силу и точность. Голова моталась из стороны в сторону.

Этого мгновения дезориентации хватило. Я прыгнул вперёд, уворачиваясь от бьющего хвоста, и изо всех сил ударил железным ломом по основанию черепа удава, туда, где позвоночник соединяется с головой.

Кость хрустнула с ужасающей чёткостью. Исполинское тело вдруг обмякло, судорожно дёрнулось раз, другой и замерло, постепенно погружаясь в вязкую болотную жижу.

Тишина, наступившая после битвы, была оглушительной. Слышно было только тяжёлое дыхание Шарха, моё собственное и слабый стон Шепота, который обхватил голову руками, явно перегрузив свои способности.

Я подошёл, вытащил из брюха змеи свой костяной лом. Он был покрыт кровью и слизью, но ни единой трещины. Власим спрыгнул с телеги, всё ещё широко раскрыв глаза.

– Мама родная… – прошептал он, глядя на тушу. – Я про таких… только в страшилках слышал.

Шарх, хромая, подошёл к голове поверженного чудовища и пнул её.

– Вот тебе, ползучее… мою новую рубаху испортил! – Он показал на распоротый бок своей куртки и кожу под ней.

– Жив – и хорошо, – отдышавшись, сказал я, вытирая лоб. – Шепот, ты как?

– Мигрень… часов на десять, – простонал он в ответ. – Но… сработало. Теория подтвердилась.

Борен молча слез с телеги и, подойдя к туше, положил на неё ладонь, как будто прислушиваясь к уходящему эху жизни. Потом кивнул в нашу сторону – дескать, конец.

Мы потратили добрый час, чтобы оттащить тушу с тропы, обмыть оружие в болотной воде (насколько это было возможно) и перевязать Шарху царапину на боку. Мясо удава было жёстким и отдавало тиной, но нарубленное мелкими кусками для голодных краулеров стало пиршеством. Мы отрезали несколько внушительных кусков и про запас. Власим отодрал очень большой кусок шкуры и тоже, свернув, положил в телегу.

Тропа снова была свободна. Но ощущение лёгкой дороги куда-то испарилось. Болото вокруг внезапно показалось полным таких же «брёвен», затаившихся в тени папоротников. Мы двинулись дальше, но теперь ехали, зорко вглядываясь в каждую тень, в каждую кочку, прислушиваясь к тишине, которая уже не казалась просто тишиной. Она была полна шелеста чешуи о влажный мох и тихого, влажного дыхания чего-то большого и голодного.

Были и другие встречи. Как-то раз мы наткнулись на термитник – не земляной, а выгрызенный внутри гигантского гриба-столба, который возвышался над лесом на добрых десять метров. Шарх, разумеется, полез исследовать.

– Яйца там должны быть! – убеждал он нас, пока мы ставили лагерь. – Говорят, на вкус как ореховая паста!

Он сунулся в одно из отверстий в грибе и почти сразу выскочил обратно, облепленный солдатами-термитами размером с кисть руки Шепота. Те впились в его мех, щёлкали жвалами, а Шарх подпрыгивал, отдирая их и ругаясь. На некоторое время он успокоился. Но когда после привала попался еще один такой термитник, пониже, но в три раза шире предыдущего, Шарх применил другую тактику. Обойдя вокруг гриба, он долго принюхивался. Наконец, что-то учуяв, он вломился прямо сквозь стенку гриба внутрь с моим старым железным ломом в руках и одним из пустых мешков через плечо.

Оттуда донёсся грохот, треск, возня, а потом – победный крик. Шарх вылез, запылённый, но сияющий, и вывалил из мешка на землю большую кучу крупных, полупрозрачных яиц. Мы попробовали – и правда, на вкус как нежная паста с ореховым привкусом. Жарили их на костре, ели сырыми, даже Власим похвалил.

Еще одно событие случилось, когда мы вышли на опушку редкого леса. Солнце грело в левый бок, воздух дрожал от жары, а впереди, у подножия скалистого уступа, паслось что-то огромное и колючее.

Дикобраз. Вернее, то, во что мутация превратила дикобраза. Длина – под два с лишним метра, вес – на глаз три сотни кило. Спина и бока были покрыты не просто иглами, а настоящими копьями из кератина, торчавшими во все стороны. Морда – тупая, свирепая, с парой загнутых вниз клыков. Он рыл землю, выкапывая коренья, и на наших краулеров не обращал внимания.