Кощей. Обретение

Девушка сделала шаг назад, словно пытаясь увеличить расстояние между собой и юношей. Её пальцы судорожно сжали ткань плаща.

— Почему мне это рассказывают сейчас? — спросил он глухо.

— Потому что ты почувствовал его, — сказала спутница, и в её голосе прозвучала мрачная уверенность, смешанная с отчаянием. — В тот момент, когда мертвец назвал тебя Кощеем, что-то в глубине тебя откликнулось. Ты не просто наследник — ты ключ. И страж у Калинова моста уже знает об этом.

Она вдруг вздрогнула, резко обернулась, уставившись в туман. На мгновение Лукьяну показалось, что и он слышит далёкий, едва уловимый звук — словно металл скребёт по камню где-то очень далеко.

— Но дело не в страже, — прошептала ведьма, и её голос дрогнул. — Дело в Нём. В том, что за печатью. Древнее зло почувствовало твоё пробуждение. Оно помнит кровь Кощеев. Помнит, как они его сковали. И теперь оно ищет способ вырваться.

Её глаза расширились от ужаса.

— Оно не просто хочет тебя уничтожить, — продолжила она почти беззвучно. — Оно хочет использовать тебя. Пробудить в тебе силу древних до предела, чтобы ты сам, неосознанно, ослабил печать. Оно будет шептать тебе во снах, манить обещаниями безграничной власти, подталкивать к себе… Оно знает, что твоя кровь может найти брешь там, где другие бессильны.

Ядвига сжала амулет так сильно, что, казалось, вот-вот раздавит его.

— Я не должна была этого говорить, — прошептала девушка испуганно. — Я знала, что это опасно, но… но ты должен был знать правду. Теперь пути назад нет.

Её руки слегка дрожали, когда она снова повернулась к спутнику. Кроваво-красный свет в глазах теперь горел неровно, пульсировал, как угасающий огонь.

— Завтра мы начнём с основ я не великий некромант, но коечно знаю и умею, — произнесла она, стараясь вернуть голосу твёрдость, но Лукьян ясно слышал, что она едва сдерживает панику.

Ведьма замолчала на мгновение, сглотнула.

— Но запомни: если почувствуешь зов — беги. Беги без оглядки. Потому что я… Я не смогу тебя защитить, если Оно начнёт действовать через тебя. Никто не сможет. Оно древнее мира, древнее богов. И оно голодно.

Лукьян опустил взгляд на свои руки. Линии на коже пульсировали в такт чему-то за пределами этого мира. Он вспомнил взгляд мертвеца, его скрипучий шёпот: «Кощей…» В ушах зазвучали обрывки чужих воспоминаний — крики битвы у Калинова моста, лязг стали, предсмертные хрипы Кощеев, а затем — низкий, вибрирующий гул, идущий из-под земли, словно что-то огромное пыталось пробить себе путь наружу…

— Я готов, — произнёс он.

Ядвига кивнула, но в её глазах больше не было одобрения — только страх и обречённость.

Они двинулись прочь с кладбища. Туман стелился за ними, будто след от когтей. Могильные камни, казалось, наклонились ближе, прислушиваясь. А раскопанная могила за их спинами медленно затягивалась сырой землёй — не руками, не ветром, а чем-то иным, что теперь знало: Кощей вернулся. Из-под земли донёсся глухой стук — не биение сердца, а отзвук древнего механизма, запущенного вновь. И где-то далеко, за горизонтом, Оно проснулось. Оно почуяло знакомый запах силы. И Оно улыбнулось во тьме.

Глава 6. Шепот и сталь.

Ночь прошла спокойно, хотя иногда в темноте слышались странные невнятные шёпотки и смешки, будто кто-то прятался за стенами замка, переговаривался, хихикал, а потом резко замолкал, стоило Лукьяну прислушаться. Он лежал с открытыми глазами, вглядываясь в полумрак, и чувствовал, как тёмные линии на руках едва заметно пульсируют в такт этим звукам. Но к утру всё стихло, а рассвет принёс лишь серость и сырость.

Девушка так и не пришла. Юноша ждал её у окна до полудня, потом спустился в главный зал, надеясь встретить ведьму там. Не найдя её, он подошёл к одной из служанок крепости — молодой женщине с усталыми глазами и красными от работы руками.

— Здравствуй, ты не знаешь, где Ядвига? — спросил он осторожно.

Служанка резко выпрямилась, с грохотом поставила ведро на пол и метнула в него злой взгляд.

— А тебе-то что за дело? — огрызнулась она, вытирая руки о передник. — Чего вынюхиваешь? Знать нам про таких нечего, да и не положено.

Лукьян слегка опешил от такой резкости, но постарался сохранить спокойствие:— Просто хотел узнать, вот и всё. Может, ты видела её где-то?

— Видела, не видела — моё дело, — отрезала служанка, подхватила ведро и двинулась прочь. — Ты лучше не крути тут хвостом, а то ещё накличешь чего. И без тебя тошно.

Она остановилась на миг, обернулась через плечо и добавила с явной издёвкой:

— Да и вообще, чего к простым людям лезешь? Иди к своим знатным, вон они в верхних покоях прохлаждаются. Может, там и узнаешь чего, если пустят.

Малец нахмурился. Её тон был не просто грубым — в нём сквозила неприкрытая враждебность, почти ненависть.— Послушай, я не хотел тебя обидеть…

— Ой, да ладно тебе! — перебила она, всплеснув руками. — Не надо тут любезностей разводить. Мы тут все видим, что ты за птица. Ходишь, шныряешь, с нечистым якшаешься… Город и так на краю пропасти, а ты ещё беду накликать собрался.

Она покачала головой, брезгливо поджав губы:— Уходи-ка ты отсюда, бесовское племя. И ведьму свою проклятущую забирай. Не нужны нам тут такие гости.

С этими словами она резко развернулась и зашагала прочь, громко стуча башмаками по каменному полу. Лукьян остался стоять на месте, чувствуя, как внутри закипает смесь раздражения и тревоги. Что-то было не так — и дело было не только в отсутствии Ядвиги. Враждебность, которая раньше таилась где-то на задворках слухов, теперь открыто выплеснулась наружу…

Каждый день Лукьян ходил на городское кладбище. Сначала — тайком, под покровом тумана, потом — всё смелее. Он учился управлять мертвецами: вызывал их, заставлял двигаться, пытался прочесть обрывки их воспоминаний. Поначалу духи сопротивлялись — шипели, царапали землю, пытались утащить его за собой. Но с каждым разом связь становилась крепче. Он чувствовал, как растёт его власть — не грубая сила, а тонкое понимание того, как устроена эта грань между мирами.

Но местные жители замечали его. Сначала — краем глаза, потом — открыто. Кто-то видел, как он стоит у могилы и шепчет что-то, а земля шевелится. Кто-то слышал, как ночью на кладбище раздаются шаги — но не человеческие, а тяжёлые, неуклюжие, будто кто-то волочит сломанные кости. Слухи поползли по городу, обрастая всё новыми деталями:

«Он поднимает мертвецов, чтобы те шпионили за горожанами!»

«Видели, как тень от его фигуры не такая, как у людей — она будто шевелится сама по себе, тянется к живым!»

«Говорят, он продал душу силам тьмы, и теперь те говорят с ним через могилы!»

«Вчера Марфа из Заречья видела, как один из поднятых им покойников смотрел на неё глазами её погибшего сына!»

Страх и суеверия сделали своё дело. Горожане, и без того напуганные угрозой осады, стали видеть в мальчишке источник новой беды. По улицам шептались, что из-за него портятся припасы, болеют дети, а в колодцах вода воняет, как в могиле.

В один из дней, когда молодой кощей стоял у старой могилы с покосившимся крестом, к нему подошли не трое, а целая толпа — человек десять. Мужчины с вилами, топорами и дубинами, женщины с серпами и ножами, подростки с камнями. Впереди шагал рыжебородый здоровяк со шрамом на щеке — тот самый, кого Лукьян видел раньше среди городской стражи. За его спиной маячил коренастый с тяжёлым взглядом и бледный парень, сжимавший рукоять ножа так, что костяшки побелели.

— Эй, ты! — гаркнул детина, тыча в Лукьяна дубиной. — Опять тут оскверняешь могилы, морок проклятый? Хватит чернить наши края!

Лукьян выпрямился, чувствуя, как лицо покрывается багрянцем, а спокойствие и древняя мощь наполняет сознание.— Я не причиняю вреда, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Я лишь учусь…

— Учиться?! — перебил его коренастый, шагнув вперёд. — Учиться на наших мёртвых, да? Ты их тревожишь, нечисть треклятая! Из-за тебя дети болеют, в колодцах вода гниёт, а по ночам слышны стоны! Ты нам весь город проклял, выродок!

— Да он не просто тревожит, — прошипела женщина с серпом, выступив вперёд. — Он их порабощает! Вчера Марфа видела: покойник её сына стоял у ворот, глядел прямо в окно! Глаза пустые, а сам шевелится! Жуть, аж волосы дыбом!

Толпа загудела, раздались выкрики:— Сжечь его, чтоб не мучился!— Убить колдуна, пока он нас всех не угробил!— Он продал души наших родных тьме, тварь!

— Замолчите! — попытался перекричать их Лукьян. — Вы не понимаете…

— Мы всё понимаем! — рявкнул рыжебородый. — Ты беду на город накликал! Сначала осада, теперь ты со своими мертвецами! Хватит, нагулялся тут, выродок недобитый!

Он замахнулся дубиной. Юноша отпрянул, но в тот же миг камень, брошенный кем-то из подростков, попал ему в висок. Мир потемнел на мгновение, а когда зрение вернулось, он увидел, что толпа уже окружила его.

— Отступите, — глухо произнёс Кощей, отступая к надгробию. — Я не враг вам…— Враг, ещё какой! — выкрикнул бугай, хватая его за плечо и сжимая так, что кость затрещала. — Думаешь, мы не видели, как ты тут ночью с костями возишься? Земля шевелится, стоны слышны — это ты их поднимаешь, чёртов некромант!

— А ну‑ка, колдун, — прошипел рыжебородый, подходя вплотную и дыша перегаром, — сейчас мы тебя самого в землю зароем, чтоб другим неповадно было! Да поглубже, чтоб ты уж точно не вылез!

Кто‑то ударил кулаком в живот, кто‑то вцепился в волосы, рванул голову назад. Лукьян почувствовал, как нож полоснул по руке — кровь потекла, капая на землю.

Он закрыл глаза, сосредоточился. Гул в ушах превратился в рёв, глаза вспыхнули колдовским огнём. Земля под ногами зашевелилась с такой силой, что несколько нападавших упали. Из‑под мха и травы показались кости — целые скелеты, сгнившие, но всё ещё узнаваемые. Они поднимались один за другим, с хрустом выпрямляясь, протягивая к толпе костяные руки.

— Что… что это?! — закричал мужик, отступая и роняя дубину. — Дьявольщина какая‑то!

— Мертвецы! — завизжала баба, роняя серп. — Он их поднял, проклятый! Да чтоб тебя разорвало, колдун!

Молодой парень, ослеплённый страхом и яростью, бросился вперёд с ножом. Лукьян дёрнул рукой — и мертвец схватил его за горло. Парень захрипел, выронил нож. Скелет сжал пальцы сильнее, раздался хруст, и тело обмякло.

Толпа замерла. Кто‑то вскрикнул, кто‑то бросился бежать.

— Ну что, — голос Лукьяна звучал глухо, почти нечеловечески, — ещё кто‑то хочет меня в землю закопать? Или, может, кто‑то ещё желает проверить, на что я способен, гнида?

— Пощади… — прохрипел рыжебородый, падая на колени и дрожа всем телом. — Мы не знали, что ты такой… такой…

— Теперь знаете, — прошипел малец. — И передайте всем: кто ещё раз полезет ко мне — закончит так же. Я не трону тех, кто не трогает меня. Но если кто‑то решит проверить — я покажу, на что способен. И тогда вы пожалеете, что вообще родились на свет, мрази!

Мертвецы разошлись, пропуская толпу. Люди бросились прочь, спотыкаясь, падая, не оглядываясь. Юноша остался один среди могил. Он опустил руку, и скелеты рассыпались в прах, оставив после себя лишь запах тлена и крови.

Молодой Кощей стёр кровь с виска, загадочно улыбнулся, словно бы не веря, что это его собственная кровь, и двинулся обратно в город.

У ворот его остановил один из городских стражей. Мужчина узнал Лукьяна, но не скрывал ни страха, ни презрения — его рука невольно потянулась к топору на поясе, а взгляд то и дело оглядывал юношу. Однако приказ есть приказ: воин махнул в сторону окраины:

— Ступай к знахарке. Пусть залечит раны, а то ещё сдохнешь где-нибудь посреди улицы — хлопот не оберёшься.

Лукьян молча кивнул и направился туда, куда указали. Дом знахарки стоял на отшибе, у самого края крепостной стены, — небольшой, но крепкий, с крышей, покрытой дёрном, и окнами, заставленными пучками сушёных трав.

Женщина встретила его на пороге. Она была средних лет, с тёмными живыми глазами и волосами цвета скошенного сена, собранными в тугой узел на затылке. Взгляд её был настороженным, но не враждебным — скорее оценивающим. Она молча отступила в сторону, пропуская гостя внутрь.

Внутри пахло травами, мёдом и чем-то терпким, незнакомым. На стенах висели связки зверобоя, полыни и тысячелистника, на полках стояли глиняные горшки и стеклянные пузырьки.

— Садись, — коротко бросила знахарка, указывая на лавку у стола. — Покажи рану.

Лукьян сел и протянул руку. Женщина осторожно размотала окровавленную ткань, осмотрела порез, покачала головой и принялась готовить снадобье — растирала в ступке какие-то травы, добавляла капли из пузырьков, шептала что-то едва слышно.

Когда мазь была готова, она начала аккуратно наносить её на рану. Лукьян почувствовал лёгкое покалывание, а затем — прохладу, которая постепенно заглушала боль.

— Ты тот самый, про кого все болтают, — не вопрос, а утверждение прозвучало в тишине.

— Слышал я пару баек, — уклончиво ответил Лукьян.

Знахарка хмыкнула:

— Да уж. В городе только и разговоров, что о новой княжеской бесовщине. Мертвецы, проклятия, порча… Люди напуганы. А когда люди напуганы, они ищут, на кого свалить вину.

Она закончила перевязку и села напротив, сложив руки на коленях.

— Ты ведь не просто так мертвецов тревожишь? — спросила она прямо. — У тебя цель есть?

Лукьян помолчал, взвешивая слова. В этой женщине было что-то, что вызывало доверие — не наивное, а осторожное, выработанное годами жизни среди людей и их страхов.

— Я учусь, — наконец произнёс он. — Понимаю, как устроена грань между мирами. Но я не хочу никому зла. Я не виноват, что люди видят во мне угрозу.

Знахарка вздохнула:

— Виноват или нет — уже не важно. Важно то, что они верят. А вера, знаешь ли, штука сильная. Она может и убить, и спасти.

Она встала, подошла к полке, достала маленький кожаный мешочек и протянула ему:

— Возьми. Тут зверобой, полынь и ещё кое-что. Носи с собой. Это не защитит от дубинки или ножа, но ослабит действие людской ненависти. И запомни: страх — это оружие. Если ты позволишь ему управлять тобой, он тебя погубит. Но если научишься им управлять — станешь сильнее.

Лукьян взял мешочек, кивнул в знак благодарности.

— А что с городом? — спросил он. — Что будет дальше?

Знахарка посмотрела в окно, за которым уже сгущались сумерки.

— Будет хуже, — тихо сказала она. — Осаду ждут, припасы на исходе, а люди всё больше боятся. Ты стал символом их страха. И пока этот страх не уйдёт, ты будешь козлом отпущения.

Она помолчала и добавила:

— Но если найдёшь способ показать им, что ты не враг… Может, что-то и изменится. Хотя, честно говоря, я в это слабо верю, они и меня-то побаиваются и тайком побаиваются.

Юноша поднялся, ещё раз поблагодарил знахарку и направился к двери. Уже на пороге он обернулся:

— Почему вы мне помогаете?

Женщина улыбнулась — чуть устало, но искренне:

— Потому что я вижу разницу между тем, кто творит зло, и тем, кого им считают. И ещё потому, что когда-то давно я сама была на твоём месте. Страх и невежество — плохие советчики, но хорошие учителя. Главное — не дать им сломать себя.

Парень вышел на улицу. Небо затянули тучи, в воздухе пахло приближающейся грозой. Он сжал в кармане мешочек с травами и твёрдо решил: он не станет прятаться.

Вернувшись в замок, Лукьян направился в дальние кладовые, где, как он предполагал, хранились старые вещи. Он попросил одного из слуг найти для него плащ с длинным капюшоном, скрывающим его личину, — такой, чтобы ни один любопытный взгляд не смог распознать в путнике причину для паники и злобы. Прислужник, избегая смотреть юноше в глаза, вскоре принёс потрёпанный дорожный плащ из плотной тёмно-серой ткани, местами покрытый пятнами от дождя и времени.

Парнишка накинул его на плечи, глубоко надвинул капюшон на лицо, скрывая черты, и тихо покинул крепость через боковую калитку, благо Ядвига не единожды пользовалась им, дабы ускользнуть от лишних глаз. Он решил пройтись по городу, не привлекая ничьего внимания, дабы вновь не попасть в беду — после недавнего столкновения на кладбище слухи о нём разнеслись по всему городу, и каждый взгляд теперь казался подозрительным, каждый шёпот — угрозой.

Он блуждал по тёмным переулкам, где стены домов почти смыкались над головой, образуя узкие щели вместо улиц. В воздухе витал запах сырости, плесени и гниющих отбросов, скопившихся в сточных канавах. Под ногами хлюпала мутная вода, отражая редкие огни, а тени от выступающих балконов и карнизов казались живыми — они шевелились, вытягивались, будто пытались схватить за подол плаща.

Узкие проходы петляли между складами, мастерскими и жилыми домами, то сужаясь до размеров щели, то расширяясь в небольшие тупики с колодцем или лавкой, уже закрытой на ночь. Лукьян шёл, стараясь держаться в тени, прислушиваясь к каждому звуку: далёким голосам торговцев, закрывающих лавки, скрипу телег, крикам чаек над рекой, плеску воды у причалов.

Наконец он прибыл на тот самый большой мост, разделяющий город пополам, — массивное деревянное строение с резными перилами, потемневшими от времени и непогоды. По бокам теперь возвышались сторожевые башенки, но сейчас в них не было стражи — лишь ветер свистел в щелях между досками. Именно здесь когда-то он встретился с сокольничим Елисеем, молодым и бойким молодцем.

Я совсем забыл про него, надобно будет поинтересоваться, что с ним стало. – подумал про себя мальчуган.

Сейчас суда почти не ходили под этим величественным сооружением — лишь пара рыбацких лодок покачивалась на тёмной воде, да изредка проплывала баржа с товарами, гружёная мешками и бочками, курсирующая от одного берега к другому. Рыбаки, закутанные в тяжёлые плащи, перекликались хриплыми голосами, проверяли сети, что-то бормотали себе под нос. Их лодки скрипели, покачиваясь на волнах, а на бортах блестели чешуйки только что пойманной рыбы.

Сумерки сгущались, и факелы на мосту уже зажглись — их дрожащие отблески падали на мокрые доски настила, создавая причудливые узоры из света и тени. Воздух становился всё холоднее, туман поднимался от реки, окутывая опоры моста белёсой дымкой. Лукьян остановился, вслушиваясь в звуки города: крики чаек, скрип вёсел, далёкие голоса, звон колокола, отбивающего вечернюю стражу. Но что-то было не так. В портовой части, куда уводил мост, повисло тревожное безмолвие — не слышалось обычного шума разгрузки товаров, не перекликались грузчики, не лаяли собаки.

Юноша почувствовал это всем существом — не просто беспокойство, а острый укол опасности, будто кто-то перерезал нить, удерживающую порядок. Инстинкт, обострившийся за последние дни, шептал: «Что-то не так».

Он направился туда, осторожно ступая по мокрым камням набережной. Запах рыбы и смолы смешивался с чем-то ещё — металлическим, резким, знакомым по кладбищу. Вскоре он обнаружил кровь на земле — тёмные капли, ведущие к тёмному проходу между строениями. Следы волочения — глубокие борозды в грязи, обрывки ткани, отпечаток сапога с характерной подковой.

Двинувшись дальше, паренёк замер за углом склада, прислушиваясь. Из проулка доносились приглушённые голоса, лязг металла, хриплые ругательства. Он выглянул и увидел картину, от которой кровь застыла в жилах: пятеро бродяг в рваных плащах пытали городского стражника. Тот, связанный и избитый, хрипел, мотая головой. Один из нападавших, с кривой ухмылкой и ножом в руке, что-то шипел ему на ухо.

— Говори, если хочешь жить, где склады с провизией! — прошипел главарь, с силой дёргая стражника за волосы. — Или сдохнешь здесь, как пёс!

Страж, собрав последние силы, плюнул ему в лицо. Бродяга взревел, занёс нож — и через мгновение всё было кончено. Тело оттащили в ближайший тёмный угол и бросили, словно мешок с хламом.

Пятеро переглянулись, кивнули друг другу и двинулись прочь — в глубину деревянных построек. Лукьян бесшумно последовал за ними, держась в тени домов, скользя вдоль стен, прижимаясь к углам.

У склада они действовали быстро и хладнокровно. Один отбежал к соседнему зданию и поджёг его смоляным факелом. Огонь вспыхнул с треском, разбрасывая искры, раздался крик — охрана одного из складов бросилась на шум. В суматохе двое бродяг подкрались к одинокому стражу, стоявшему у дверей, и молча прирезали его. Лезвие блеснуло в свете пожара, стражник охнул и осел на землю.

Остальные уже вскрывали замок. Они вошли внутрь, явно намереваясь отравить провиант — один из них достал из-за пазухи склянку с мутной жидкостью, другой вытащил длинный нож, чтобы пропороть мешки с зерном. Но не успели они сделать и шага к припасам, как из теней выступил молодой Кощей.

— Стойте, — тихо произнёс он, но голос его прозвучал так, что все пятеро замерли, будто поражённые молнией.

Они обернулись, хватаясь за ножи и дубинки. Но было поздно.

Лукьян закрыл глаза, сосредоточился. Глаза вспыхнули мертвенным светом, отзываясь на зов. Земля под ногами дрогнула, из неё вырвался глухой стон, будто сама почва содрогнулась от пробуждения чего-то древнего и зловещего.

Из-за угла склада, откуда только что утащили тело стражника, один за другим появились ожившие трупы павших. Сначала показался первый — с рваной раной на груди и окровавленной формой. Кровь на ткани ещё не успела окончательно запечься, и в свете факелов она отливала зловещим багрянцем. За ним поднялся второй: его рука висела плетью, но движения оставались чёткими, неестественно точными. Третий встал у входа, преграждая путь к отступлению. Их одежда была порвана и пропитана кровью, взгляд туманен и безжизнен, но движения — слаженные, целенаправленные, лишённые всякой суеты.

Когда мертвецы выпрямились, их глаза, ещё миг назад потухшие, теперь горели холодным светом — не хаотичным, а словно подчинённым единой воле. Они двинулись вперёд беззвучно, но с неумолимой решимостью.

— Взять их, — приказал Лукьян.

Бродяги закричали, бросились бежать, но мертвецы двигались быстрее — с пугающей скоростью, почти не касаясь земли. Закостенелые руки хватали их за плащи, валили на землю, впивались в плоть. Один попытался ударить скелета ножом — лезвие вошло в гнилую плоть, брызнула тёмная жижа, но мертвец даже не дрогнул. Другой закричал, пытаясь отползти, но мёртвая рука схватила его за ногу, с силой дёрнула к себе — раздался хруст, и бродяга захрипел, не в силах пошевелиться.

Трое мертвецов одновременно набросились на главаря банды. Первый схватил за руку с ножом — раздался треск ломающихся костей, клинок звякнул о камни. Второй обхватил за шею, сдавливая так, что жилы на шее главаря вздулись, лицо побагровело. Третий рванул за ноги, и тот рухнул на землю. Мертвецы не дали ему подняться: один уселся на грудь, второй заломил руки за спину, третий прижал колено к горлу.

Остальные лазутчики пытались сопротивляться — кто-то выхватил кинжал, кто-то бросился наутёк, — но мертвецы действовали методично и безжалостно. Один бродяга получил удар в висок — его голова безвольно откинулась, тело обмякло. Другой, попытавшийся перерезать мертвецу горло, сам оказался на земле: Павший воин схватил его за волосы, с силой ударил лицом о булыжник — кровь хлынула из разбитого носа и рта.

Через несколько мгновений всё было кончено. Четверо лежали неподвижно — кто-то без сознания, кто-то явно мёртв. Лишь главарь остался в сознании, парализованный страхом и неспособный пошевелиться под тяжестью мертвецов.

В этот момент из-за поворота показались фигуры городской стражи — трое воинов с факелами и копьями, привлечённые шумом и дымом от поджога. Лукьян сделал шаг вперёд и громко произнёс:

— Этот ваш — глава банды, пытавшейся отравить городские запасы. Они убили стражника у склада и собирались испортить провизию. Забирайте его и доложите князю. Остальные уже не причинят вреда.

Стражники замерли на мгновение, узнав в фигуре под капюшоном молодого Кощея, о котором ходили столь зловещие слухи. Но вид связанного главаря и окровавленных мертвецов, всё ещё стоявших вокруг, не оставлял сомнений: здесь могло произойти нечто непоправимое, а этот юноша всё предотвратил.

— Благодарим тебя, господин, — произнёс старший из стражников, склонив голову. — Мы займёмся этим.

Лукьян лишь кивнул в ответ. Он поднял руку — и мертвецы тут же обмякли бесформенными куклами на земле, утратив последние признаки движения. Холодный свет в их глазах погас, а тела вновь стали лишь безжизненными останками.

Юноша отступил в тень, накинул капюшон поглубже и, довольный собой, направился обратно к мосту, в сторону замка. Ветер трепал края плаща, дождь начал накрапывать, первые капли падали на лицо, смывая следы напряжения. Где-то вдали уже слышались голоса — горожане, привлечённые пожаром, спешили к месту происшествия.

«Может, знахарка была права, — подумал малец, ускоряя шаг. — Страх можно победить только силой».

Следующим утром малец только успел переступить порог своей комнаты в замке, как к нему подошёл один из слуг с поклоном: