библиотекарь

После нескольких хмурых, почти осенних дней дождливых и свежих вновь потеплело, выглянуло солнце. Свой утренний маршрут от дома до библиотеки Смагин слегка поменял. Если прежде он шёл прямо по Измайловскому бульвару, то теперь, перейдя его в районе 6-ой Парковой, сворачивал за спины двух шестнадцатиэтажных башен, скреплённых между собой магазином «Сантехника» и выходил во двор дома Нади Овсянниковой. Пересекал, как правило, пустующую детскую площадку, рыжий песок на которой от недавних дождей был излишне вязок. У подъезда дома, где проживали Овсянниковы, точнее у ступенек ведших в подъезд, Смагин ещё издали приметил девушку в инвалидном кресле и рядом пожилую женщину, посматривавшую по сторонам в надежде, очевидно, попросить помочь несчастному инвалиду подняться по ступенькам: пандус заботливые работники ЖЭКа проложить пока что не удосужились. Смагин прибавил шагу, решительно собираясь помочь двум беспомощным женщинам. Тем более они стояли у того подъезда, где проживали Овсянниковы. И это давало Смагину хоть какой-то шанс кое-что узнать об интересующей его семье.

– Молодой человек, – обратилась к нему пожилая женщина, седые волосы которой были гладко зачёсаны и схвачены на затылке в пучок. – Вы не поможете нам?

Поднять девушку-инвалида вместе с коляской к дверям подъезда было довольно затруднительно. Коляска была широка, а огромные колёса делали её ещё шире. Но этого и не потребовалось.

– Вы дочь мою возьмите, если вам не трудно. А коляску я сама как-нибудь подниму по ступенькам. Она громоздкая, но не тяжёлая.

Смагин предложил свой вариант.

– Лучше так: вы с дочкой посидите пока на ступеньках, а я сперва подниму коляску на ваш этаж, и вернусь за вами. Какой у вас этаж?

– Четвёртый.

Так и сговорились. Тем более сама несчастная девушка ни словом не обмолвилась, словно ей было всё равно, что решат мама и добровольный их помощник. Смагин, усадив девушку (лёгкую, как пушинка) на ступеньку, взял коляску и поспешил на четвёртый этаж, в душе ликуя. Вот ведь настойчивость его вознаграждена, эти его случайные знакомые наверняка знают и о семье Овсянниковых, и о Наде в том числе. Соседи же! Девушка-инвалид всё то время, пока происходила эта суета вокруг её персоны, сидела тихо, головы не поднимая. Стеснялась, видимо, незнакомого молодого мужчины. Густая тёмно-каштановая чёлка падала ей на глаза, волосы доходили до худеньких плеч. А когда она низко опускала голову волосы, в которых проглядывались серебряные нити, закрывали её лицо.

Смагин осторожно поднял её на руки и стал подниматься по лестнице. Девушка по-прежнему головы не поднимала, даже слегка отвернулась в сторону, чтобы не уткнуться головой в грудь Смагину. Её мама шла впереди на пару ступенек, сообщая, где ступенька выщерблена, а где и вовсе треснула. На пролёте между третьим и четвёртым этажами окно вдруг распахнулось (сквозняк?) и ворвавшийся в подъезд ветер отбросил от лица девушки волосы. Смагин успел заметить страшный косой шрам, перерезавший высокий лоб девушки, разрубивший правую бровь её и пропадавший где-то в волосах возле виска. Но, несмотря на эти страшные знаки, Смагин тотчас узнал девушку.

– Надя, это ты?

Свободной рукой Надя как бы занавесила волосами своё изувеченное лицо, ещё ниже наклонила голову и даже, как показалось Смагину, сделала движение, чтобы вырываться из его рук. Но Смагин крепко держал ее, и она издала лёгкий стон не могущего сопротивляться человека.

– Вы знакомы? – услышал Смагин чей-то голос, впрочем, сразу догадался, чей.

– Да… мы… я, – запинаясь, проговорил Смагин и замолчал.

– Дайте-ка я вас хорошенько рассмотрю… Ну конечно же! А я иду и гадаю, откуда мне ваше лицо показалось таким знакомым! Вы же… ты же Паша, Паша Смолин, не так ли?

Смагин кивнул, не обратив внимания на то, что мама Нади слегка переврала его фамилию. Но до таких ли пустяков ему сейчас было?

– Да отнесите же вы меня скорее, – дрожащим полным слёз голосам взмолилась Надя, всё ещё пряча лицо от Смагина.

Когда они переступили, наконец, порог квартиры Надя, усевшись в кресло, поспешно укатила в комнату и закрыла за сбой двери.

– Может быть, чаю Паша – предложила Надина мама. – Мы сейчас завтракать будем, давай с ними!

– Нет, нет, – словно испугавшись, проговорил Смагин, – мне на работу, я уже опаздываю!

И он, попрощавшись, пулей вылетел из квартиры Овсянниковых. А, выйдя из подъезда, едва ли не бегом пересек двор, впопыхах, будто за ним гнались, перебежал проезжую часть под визг тормозов автобуса и только тогда сбавил обороты.

И ужас тотчас сковал душу Павла Борисовича Смагина. Что же он натворил?! Как мог так поступить?! Будто от чумной бежал от Нади Овсянниковой! Мог ли он нанести ей бОльшую обиду этим своим поступком? Вряд ли… Ей и так живётся, по всей видимости, не сладко, а он своим бегством как бы подтвердил, что от того мира, где живёт он, она отвержена…И кто он после этого?

Тяжело было на душе, так тяжело, что хоть криком кричи. Вернуться, попросить прощения? Но это было бы ещё хуже. Но что было делать? Смагин не знал. Подавленный, растерянный он остановился посередине какого-то двора и подумал, как же ему жить теперь с таким грузом на сердце?

– Подлец ты, Павел Борисович Смагин, подлец и больше никто, – тихо проговорил он и поплёлся в библиотеку: через десять минут она должна была уже принять первых посетителей.

Выглядел Смагин так, что Эльвира Аркадьевна, собиравшаяся было по-матерински пожурить Смагина за непростительное опоздание к традиционному утреннему чаепитию, промолчала, легко поняв, что Павла Борисовича коснулось настоящее горе. Однако задавать вопросы не посмела, опасаясь разбередить ещё, по всей видимости, не затянувшуюся рану. Эльвира Аркадьевна и Вера Матвеевна украдкой переглянулись и чуть ли не на цыпочках разошлись по своим рабочим местам, оставив Смагина в покое.

И Танечка Разумнова, придя на работу в отличном расположении духа, задумалась и стала гадать, что же такое приключилось с Павлом Борисовичем, который был ей симпатичен и, если бы не его отчаянная бедность, доведшая молодого философа до работы в библиотеке, запросто выскочила бы за него замуж, несмотря на существенную разницу в возрасте. А что тут такого, сейчас это в моде. Эх, если бы не его бедность… Впрочем, Танечка знала, что у Смагина имеется квартира в доме, идущим в скором времени под снос. Эти сведения Танечка почерпнула из доверительного разговора Эльвиры Аркадьевны и Вера Матвеевны, который услышала ненароком. И намотала на ус. На всякий случай. Тем более её нынешний бойфренд был, по сути, ещё мальчишка. С ним можно было хорошо потусоваться, но – не более того. Жил он с родителями и на их деньги. И квартиры своей не имел.

Смагин относительно планов Танечки на свою персону ведать не ведал. А если бы прознал о них каким-то образом, усмехнулся бы весело. Если, конечно, настроение бодрое было, а не такая хмарь душевная, которая заволокла его душу теперь, словно грозовые тучи небо. Смагин всё никак не мог прийти в себя после неожиданной встречи с Надей Овсянниковой. Что за злая сила сотворила с ней такое? И обезножила и красоту прежнюю извела? За какие грехи такие столь сурово наказана она? Не верил Смагин, что так нагрешить могла Надя, милая добрая девушка, его первая любовь. Но страшнее всего был его поступок, ушёл, убежал из дома Овсянниковых как из барака чумного! О, как тяжело было у Смагина на душе от этих колких мыслей! И злоба душила. На кого? На себя, конечно, на кого же ещё! Раздражало Смагина и поведение его коллег с их назойливым сочувствием. Ходили почти на цыпочках, говорили вполголоса, то и дело, поглядывая на Смагина. Как в доме покойника! Впрочем, так и есть, подумал он с горечью. Сегодня умер порядочный человек Смагин Павел Борисович, а родился мерзавец и подлец Пашка Смагин.

Раздражение его на всех и на всё росло и, наконец, плотина прорвалась, и Смагин накинулся на безобидную Веру Матвеевну, немолодую одинокую женщину, как говорят про таких, старую деву. Вера Матвеевна была натурой утончённой, любила и прекрасно знала поэзию Серебряного века, обожала живопись. В число самых почитаемых ею живописцев входил Карл Павлович Брюллов. О нём, о его жизни и творчестве Вера Матвеевна знала, кажется, всё, едва ли не о каждой его картине могла дать исчерпывающую информацию. В библиотеке висело несколько фотографических работ с картин Карла Павловича, в том числе и картина, выполненная художником в 1839 году «Портрет сестёр Шишмарёвых». Вот эта картина и послужила поводом к размолвке, возникшей между Верой Матвеевной и Павлом Борисовичем. Когда Вера Матвеевна стала что-то растолковывать любознательной Танечке Разумновой об этой картине, Смагин, измученная душа которого жаждала выплеснуть на кого-то (или на что-то) накопившуюся в ней горечь, бесцеремонно прервал объяснения Веры Матвеевны.

– В этой картине ваш любимый Брюллов сильно наврал.

Сделалось тихо. Вера Матвеевна выпрямилась в кресле и с почти царской величественностью повернула свою хорошо ухоженную голову в сторону того, кто посмел задеть дерзким замечанием самого Карла Павловича. Тонкие, бескровные губы её слегка разжались, и она спросила: