библиотекарь

– Простите, Эдуард Карлович, но я опять не понимаю кое-чего, – Смагину надоели эти словесные выверты упёртого марксиста. – Если монополии, как вы изволили выразиться, вытеснят конкуренцию, которая, опять же, как вы и Маркс утверждаете, является единственным двигателем прогресса, то в таком случае неминуемо наступит регресс или стагнация. Так кто же и как будет оживлять экономику после социалистической революции, если ликвидируете конкуренцию?

– Если вы, уважаемый коллега, следите за событиями в мире, то не можете не знать, что и в Америке, и в Азии, и в Европе страны объединяются в экономические сообщества. Зачем? Чтобы продлить своё капиталистическое существование. Но вместе с объединением и регулированием объёмов производства и уровня цен они сужают сферу действия конкуренции между товаропроизводителями, что ведёт экономику мира к застою. К этому застою мир придёт после полного освоения рынков Индии, Китая, других развивающихся стран. После чего и наступит конец экономической экспансии, конец буржуазному строю.

Смагину, уныло слушавшего скучные разглагольствования упёртого марксиста, не по себе стало. Зачем он затеял этот разговор? Чтобы доказать Эдуарду Карловичу, что он всю свою жизнь занимался ерундой под названием марксизм-ленинизм? Во-первых, этому упёртому Гартвигу ничего доказать невозможно, он слышит только себя и себе подобных. А, во-вторых, что в этом проку? Весь азарт Смагина вышел, словно воздух из резиновой игрушки, из которой выдернули затычку. Однако последнее слово Смагин всё-таки оставил за собой, хотя и шуточное.

– Эдуард Карлович, вы позволите мне сегодня уйти немного раньше. Хочу успеть на Измайловский рынок пока буржуазные монополии и его не освоили.

Ещё три-четыре года назад такая шуточка дорого обошлась бы Смагину. Но нынче была перестройка в разгаре. Или в угаре?

6

Смагин и сам не понимал, почему он так настырно стремится увидеть Надю? Казалось, будто кто-то нарочно подталкивал его к этим поискам, как только желание продолжить их хоть чуть-чуть начинало ослабевать. И это было тоже странно и непонятно. Ну, допустим, увидит он Надю и что дальше? Зачем ему это? Смагин не мог ответить ни на один из этих вопросов, знал только, что найти Надю всё-таки необходимо, иначе душа изведётся. Он знал за собой эту особенность (причуду?) ещё с детства. Если что-то он намечал для себя, какую-то цель даже самую ненужную на первый взгляд: что-то увидеть, узнать, сделать, он не успокаивался до тех пор, пока не доводил дело до логического конца.

Теперь у него оставался только один шанс найти Надю, через выход на её маму. Как, бишь, её… э… э… Людмила… нет, Лидия или, кажется, Лариса… Хорошенькое начало поисков, он не мог вспомнить, как зовут ту, в чью квартиру он намеривался прийти. Да и знал ли это когда-то вообще? Вроде бы имя её начиналось на букву «Л», если Смагин ничего не путал. Может, Любовь? Нет, не вспоминалось. А уж про отчество этой Ларисы, Любови или Лидии и говорить было нечего. Об отце Нади Смагин слышал что-то неопределённое, он то ли бросил их, когда Надя была ещё крошечной, то ли умер совсем молодым.

Отлично помнил Смагин только дом, где жили Овсянниковы, этаж и расположение квартиры на лестничной площадке. Ещё помнил, что окна их квартиры выходили во двор. Однако как это могло помочь в поиске? Заявиться в квартиру и когда дверь откроет (если откроет!) пожилая женщина, спросить, не она ли мать Нади? Так себе сюжетец. И потом, кто сказал, что мать Нади до сих пор живёт в том доме? А если дверь откроет совершенно другой человек, примет его за какого-нибудь хулигана-грабителя, заорёт на весь подъезд, пригрозит милицией. Такой переполох может подняться, что он потом на пушечный выстрел не сможет подойти к этому дому! Вот такая перспектива, не исключено, его и ожидает. Если бы он помнил, как выглядит мать Нади, то можно бы было где-то её подкараулить, но он не помнил. А теперь Смагину казалось, что он даже забыл, как сама Надя выглядит. Только этого ещё не хватало! Скованный рабочими часами, он не мог тотчас же бежать из библиотеки домой и достать из стола одну-единственную фотографию Нади Овсянниковой, имевшуюся у него. Точнее даже не её, у Смагина хранилась лишь общая фотография их выпускного класса, где весь их десятый «Б» был представлен полностью.

Небольшие глянцевые овальной формы фотографии, очень чёткие, хороший фотограф снимал видимо. Фотографию Нади Овсянниковой Смагин аккуратно вырезал и хранил отдельно в жестяной коробочке из-под халвы, где помимо фото Нади лежали звёздочка октябрёнка, в сердцевине которой был изображён анфас юный кудрявоголовый Володя Ульянов, комсомольский значок, на красном знамени которого уже в профиль отсвечивал обширной лысиной вождь мирового пролетариата. В коробочке находились и воинский билет Смагина, и профсоюзный, билет в читальный зал МГУ, удостоверение ДСО «Буревестник» и удостоверение дружинника. Много ещё хранил Смагин всяко-разные документов, давно потерявших свою значимость, да и нужность тоже.

Но главной ценностью была и оставалась по сю пору глянцевая овальной формы фотография красивой молодой девушки, почти за два десятилетия пребывания в жестяной коробочке из-под халвы чуть пожелтевшая.

Отношения с этой фотографией у Павла Смагина складывались непросто. После школы, после того как они расстались, и Павел собрался в армию, он решил уничтожить её, порвать и выбросить, уверенный, что более они никогда не увидятся и таким образом вырвать из сердца эту свою первую любовь. Но почему-то рука не поднялась порвать фотографию Нади. Уже в армии Смагин едва ли не каждый день ждал письма от Нади, понимая, конечно, всю тщету этих ожиданий. Ну хотя бы потому, что с Надей они не виделись с выпускного бала, на котором он так и не собрался с духом пригласить её хотя бы на один танец. И ещё потому, что Надя просто не знала ни номера его части, где он служил, ни где эта часть расположена. Но он всё равно ждал и, разумеется, так и не дождался. А после армии, после поступления на философский факультет Московского университета Смагин вроде как и вообще забыл думать о своей бывшей однокласснице Наде Овсянниковой. Впрочем, именно «вроде как» …

Вечером, вглядываясь в хорошо знакомую фотографию Нади, извлечённую Смагиным из всё той же жестяной коробочки из-под халвы, он опять подумал, как Надя похожа на другую красавицу, на Марию Лопухину. Портрет Марии, кисти Владимира Боровиковского, поражённый её сходством с Надей, Смагин когда-то вырезал из журнала «Огонёк», где была помещена фотография с портрета. Впрочем, нельзя было сказать, что схожесть молодых девушек, разделённых почти двумя веками, была разительной, нет. Роднил их, на взгляд Смагина, чуточку надменный взгляд тёмных глаз, взгляд юных женщин, знающих себе цену и взгляд этот как бы говорил: ну посмотрите, посмотрите на меня, полюбуйтесь, другой такой не увидите!

Похожи были у Марии Лопухиной и Нади Овсянниковой слегка вьющиеся тёмно-каштановые волосы и отсутствие косметики на лице. В отношении Марии Лопухиной это было вполне понятно, а Надя Овсянникова просто никогда не дорисовывала себе красоту, ей это было ни к чему.

Почему Смагин до сих пор не был женат? Кто ж это знает! Так уж получилось, иного ответа и не придумаешь. В жизни его время от времени появлялись женщины, монахом он не был. Рыжеватый блондинчик с римским профилем. Некоторым женщинам интересен был этот по-байроновски задумчивый молодой философ.

7

Жизнь прекрасна ещё и тем, что иной раз в ней случаются неожиданные встречи. А если встречи эти приходятся весьма кстати, то – тем более!

Такая неожиданная встреча подстерегла и Павла Смагина. Анечка Сергеева, его бывшая одноклассница, эдакая серая мышка, предстала пред очами Смагина, словно по щучьему веленью. Да и где свиделись-то они, в метро в час пик! И едва только разговорились, как Смагин отчётливо вспомнил, что Анечка была подругой Нади Овсянниковой (может, и теперь ещё дружат, чем чёрт не шутит, с волнением подумал он). Во всяком случае, они сидели за одной партой. Анечка по-прежнему жила в Измайлово на Никитинской улице, была замужем, растила сына. В общем, была счастливой женой и матерью. И ещё хорошо была осведомлена почти обо всех бывших одноклассниках только о нём, Смагине, ничего не знала.

– Думала, что вы всё-таки поженились и уехали куда-то с глаз долой. Вы ведь оба застенчивые были до глупости, – Анечка засмеялась и тут же прихлопнула смех ладошкой: давка в метро не то место, где можно позволить себе беззаботный смех на фоне грустных и усталых лиц пассажиров.

– Почему это мы должны были пожениться, с какой стати? – искренне изумился Смагин и почувствовал к своему неудовольствию, что краснеет, словно школьник, которого уличили в чём-то предосудительном.

– Ну как же, Надька же была в тебя класса с седьмого по уши влюблена, да и ты поглядывал на неё неравнодушным взглядом, я всё замечала! – Анечка вновь засмеялась, на сей раз тихонько, да и поезд мчал с грохотом по тоннелю.

– Глупости, я её сто лет не видел и ничего о ней не знаю, – пожал плечами Смагин, стараясь скрыть охватившее его волнение: Надя была в него влюблена! – А где она сейчас? – не выдержал, спросил на удачу. Кому как не всезнающей Анечке располагать такой информацией?

Однако ответ Анечки разочаровал Смагина.

– Чего не знаю, того не знаю. Училась она в пединституте на географическом отделении, кажется, потом куда-то переехала и как-то резко пропала.

– Замужем?

– Точно не скажу. Наверно, что ж такой красавице в девках-то сидеть? Разве что тебя дожидается! – хохотнула в кулачок Анечка. – А у тебя как на семейном фронте?

– Я в запасном полку, на фронте ещё не был, – отшутился Смагин.

О себе любопытной однокласснице рассказал скупо, мол, пока перебиваюсь в библиотеке, а там видно будет, что да как. А вот что Игорь Анисимов, ещё один их бывший одноклассник, работает в прокуратуре, как поделилась с ним Анечка, намотал на ус: на этот счёт у него молниеносно созрел план.

Друзьями с Анисимовым они никогда не были, но и во врагах не числились. И Смагин, набравшись смелости (или наглости?) решил атаковать Игоря просьбой пробить по своим каналам нынешний адрес Нади Овсянниковой.

На следующий день Смагин с самого утра поджидал Анисимова у прокуратуры, благо она находилась неподалёку от библиотеки, и удача, как и в случае с Анечкой Сергеевой, улыбнулась ему.

Игоря Анисимова он узнал сразу. Впрочем, накануне он посмотрел для верности их общую фотографию выпускного класса. И хотя прошло с тех пор почти двадцать лет, Игорь мало изменился, разве что седина обильно сбрызнула его виски да густые усы, придававшие ему солидность, появились. А вот Анисимов Смагина не признал, сосредоточено посмотрел на него, спросил, по какому он проходит делу? И лишь когда Смагин назвал себя, улыбнулся, засмеялся, посетовав как бы в своё оправдание, что, мол, совсем заработался. И тут же, понимая, что Смагин отыскал его не просто так, спросил, по какому делу тот к нему обращается?

Анисимов, чувствовалось, без энтузиазма, откликнулся на просьбу Смагина, но обещал помочь. И не обманул, через два дня Смагин уже располагал новым адресом Нади Овсянниковой.

Надя проживала нынче в Медведково, точнее была там прописана. Это необходимое уточнение Анисимов объявил рассыпавшемуся в благодарностях Смагину. Его это уточнение не смутило. А то, что жила Надя до сих пор под своей фамилией и вовсе окрылило: значит, сделал он, устраивавший его вывод, она не замужем! Тут Игорь Анисимов, словно подслушав мысли Смагина, слегка притушил его пока что не имевшую ещё под собой никаких оснований радость. Возможно, фамилия мужа была неблагозвучна, например, Вонзилкин или Хохлович (люди с такими фамилиями недавно проходили у Анисимова по одному уголовному делу в качестве свидетелей).

Кажется, Смагин и это замечание пропустил мимо ушей, а Анисимов не стал настаивать на продолжении разговора на эту тему: его миссия была выполнена. Дальше – дело Смагина как распорядиться полученной информацией. Впрочем, Игорь Анисимов сказал (из вежливости?), что готов помочь и вновь, если в этом будет необходимость.

Вот ведь какая интересная штука получается, думал Смагин, распрощавшись со своим бывшим одноклассником. Надя, если верить Анечке Сергеевой (а почему, собственно, ей не верить-то?) была в него влюблена. И для него она была первой любовью. И что из этого получилось? А что могло получиться-то? Им ведь было всего лет по пятнадцать. Детская любовь она и есть детская, застенчивая, скрытная (не дай Бог, в классе узнают ребята – засмеют, задразнят!). А если бы что-то получилось? Впрочем, что теперь об этом рассуждать?

Да, чудны дела Твои, Господи!

Всё-таки мысль о том, что Надя была в него влюблена, приятно согревала душу. А что если огонёк этой любви и через столько лет ещё не погас, ведь первая любовь она на всю жизнь, она не забывается. И потому Смагину ещё острее возжелалось увидеться с Надей. И всё равно было, имеется ли у неё муж по фамилии Вонзилкин или Хохлович! Главное – увидится, посмотреть в глаза друг другу и тогда всё станет ясно. Вонзилкин либо Хохлович главный мужчина в её жизни или же он, Павел Смагин?

Была уже глубокая ночь, когда Смагин покинул библиотеку. Шёл не спеша, под подошвами ботинок мягко похрустывали песчаные дорожки бульвара, в окнах домов, стоявших по обеим его сторонам лишь кое-где в верхних этажах, горел неяркий свет, отчего темень у их подножья казалась ещё гуще. Только под козырьком входа в 125 отделение милиции светили два фонаря. Дальше шла территория школы, огороженная полуразрушенным деревянным забором, пики которого были насажены на кирпичную основу. Сама школа, стоявшая в глубине нынче дочиста обглоданного сада, прежде дышавшего сиренью, да так, что когда по весне в душных классах открывали окна, не только у школьников, но и у седовласых преподавателей кружились головы.

Здание школы огнями не было увенчано, но всё-таки можно было и в окутавшей его тьме различить слабо белевший портик с балюстрадой, в центре которого были встроены большие круглой формы часы. И вдруг (или не вдруг?) Смагину отчётливо припомнилось, как когда-то стоял он на пятачке перед школой в компании ребят и украдкой бросал взволнованные взгляды на идущую от бульвара дорогу, пролегавшую через центральные ворота к школе, по ней всегда ходила Надя Овсянникова. Жила она в пятиэтажке, спрятанной за спины двух высоток, стражниками стоявших по обеим сторонам магазина «Сантехника».

Напрасно он обманывал сам себя, говоря, что давным-давно забыл думать о Наде, не так это было, конечно, далеко не так. Но и сказать, что думал о ней непрестанно, значило тоже погрешить против истины. Однако, когда слышал фамилию Овсянников или тем более имя Надя, имя «удивительное и что самое главное – редкое», память его невольно отлетала к его первой школьной любви. С годами он понял, что ничего между ними и быть не могло, свыкся с этой мыслью. «Коль нет цветов среди зимы, то и грустить о них не надо». Забыть надо её, забыть. Но попробуй забыть свою первую любовь, есть ли такие, кто это смог бы? И ещё этот сон, в котором он шёл вместе с Надей, разговаривал с ней…

Потихоньку начинало светать, июньские ночи короткие. Спать Смагину не хотелось. Может и вовсе не ложиться, а сразу рвануть в Медведково, мысль такая возникла вдруг. А потом что, квёлым ходить весь остаток дня? Да и разве получиться так сразу, с наскока встретить Надю? Тут не раз и не два придётся мотаться в это Медведково, если уж он так хочет увидеться с Надей. Но к чему он это всё затеял-то, вроде как на попятный пошёл Смагин. Живёт себе Надя и живёт. О нём и думать забыла, если вообще когда-то думала. Наверняка муж у неё, дети, такую красавицу мужики в одиночестве не оставят. Нет, не нужное он затеял, ни к чему это всё, решил Смагин и, допив чай, улёгся в кровать. Не станет он её разыскивать. И едва голова его коснулась подушки, заснул мгновенно.

8

По давно заведённой традиции за час до открытия библиотеки Эльвира Аркадьевна, Вера Матвеевна, Танечка Разумнова и Смагин сошлись за чайным столиком. Эльвира Аркадьевна принесла испеченный собственноручно пирог с клубничным вареньем, безумно вкусный, как с полным ртом проговорила Танечка. И Вера Матвеевна не находила слов, чтобы по достоинству оценить кулинарные способности своей начальницы. Угощение Эльвиры Аркадьевны не остались не отмеченными и всегда сдержанным на восторги Смагиным, который ограничился одним словом – превосходно.

Чаепитие, опять же, как обычно сопровождала неспешная беседа. На сей раз Эльвира Аркадьевна делилась своими давними впечатлениями о Льве Николаевиче Толстом.

– Страшно подумать, – говорила она, – что есть люди, которые читают Толстого лишь потому только, что он классик, а культурный человек классиков должен читать. Помните, в воспоминаниях Александра Куприна некая дама, следуя моде, демонстрировала своё «восхищение» Толстым и при этом называла его произведения так: «Военный мир», «Детство отрока» …

«О том, как я видел Толстого на пароходе «Св. Николай» – так озаглавлен купринский очерк. О том, как я видел, – и больше ничего! Кто ещё так смог выразить свою любовь к нему?!

О Толстом нельзя говорить обыденно, – продолжала Эльвира Аркадьевна, – нужно обязательно как-то неожиданно, если хотите, следя лишь за тем, чтобы оригинальность не сделалась самоцелью. А как читать его – я объяснять не берусь, просто не смогу этого сделать. Знаю только, что пребудет в веках толстовское слово, пребудет до тех пор, пока в человеке останется человеческое, и будут читать его ради постижения и обновления, ради наслаждения и удовольствия, ради веры, любви, возвышенных чувств и стремлений.

– Я начала его читать с «Детства». И книга сразу захватила, заворожила. Заиграло тёплое, ласковое море детских впечатлений, бесконечных перемен настроения, воскресив чувство свежести и непосредственности, чувство, которое в нас не потеряно, нет, а просто завалено нашей повседневной спешкой и суетой. Мы не успеваем наслаждаться чистотой и естественностью, вбирать мир детскими глазами, воспринимать жизнь, как чудесную игру.

Но у Николеньки игра под угрозой. Старший брат Володя, стараясь казаться большим, всем своим поведением подчёркивает условность игры и разрушает всё её очарование. Помните? «Значит, и на стульях нельзя ездить?!»

Сразу вспомнилось и своё детство, свои путешествия-скачки на стульях, – засмеялась Эльвира Аркадьевна. – И следом за этим ошеломляющее открытие: Толстой писал эту книгу, когда был почти моим ровесником! С теми же раздумьями, с той же неудовлетворённостью. И от этого ещё роднее и ближе становятся его мысли, и тут же возникают и свои, которые он как бы напоминает или ненавязчиво подсказывает. Рождается необычная игра: прочитав начало фразы Толстого внизу страницы, я не переворачиваю лист, пока не угадаю, чем эта фраза кончится. И то, что я верно в некоторых случаях следую за его мыслью, порождало неслыханную радость, но – не гордость: я никоим образом не чувствовала себя вознёсшейся до его величия, потому что Толстой – это величие, которое само желает идти вровень с тобой, простым смертным. И новые сцены…

Эльвира Аркадьевна с легкой улыбкой на бледных, чуть подкрашенных помадой губах, немного помолчала, словно припоминая что-то, и продолжила.

– Сцена отъезда всегда меня трогала до слёз, это прощание с матерью… Слёзы, которые долго не высыхали на глазах Николеньки, но доставляли и удовольствие, потому что доказывали его чувствительность.

Москва, калейдоскоп лиц и событий. Ребята, старающиеся изо всех сил походить на взрослых и потому лицемерящие, а с объектом любви – вдвойне. Сонечка, о которой мечтал Николенька, закутавшись в одеяло, и хотел, чтобы все были в неё влюблены…

И здесь же кратко формулируются глубочайшие мысли великого писателя, точнейшие наблюдения. Словно алмаз отшлифованной своей гранью, сверкает, например, такое: «В одно и то же время разлюбить и полюбить – значит полюбить вдвое сильнее, чем прежде». Прочувствуешь эту мысль, поймёшь её, и откроются глаза на все стороны означенного здесь явления и подумаешь вдруг, что вдвойне полюбил Толстого, потому что он открылся тебе каким-то новым, не таким, какого ты знал раньше.

Но хоть и, не разлюбив прежнего, я жалею, что читала его, когда ещё не доросла до него. Ведь то же «Детство» на мой скромный взгляд всё-таки не для детей написано.

Бесспорно, каждый возраст находит что-то для себя и вообще в Толстое можно бесконечное число раз находить что-то новое, прежде не замеченное или не увиденное, но открыть книгу в первый раз можно лишь однажды. Мне этого уже не дано, – с грустью завершила свой пылкий монолог Эльвира Аркадьевна.

Смагин, иной раз вставляя свои «пять копеек» в общий разговор, чтобы уж совсем не прослыть молчуном, хотя его уже все так и воспринимали и не корили: в конце концов, все люди разные. Пыталась что-то сказать и Танечка, а вот Вера Матвеевна слушала Эльвиру Аркадьевну как завороженная, время от времени кивая хорошо ухоженной головой, разделяя мысли рассказчицы о великом писателе.

Но как бы Смагин не делал вид, что разговор его интересует, на самом деле он был далёк от его темы. Мысленно он был в Медведково, возле дома, где проживала Надя Овсянникова. Ещё вчера он решил, что и думать забудет о Наде и в Медведково не поедет, как вдруг сегодня утром перед чаепитием Эльвира Аркадьевна попросила его съездить на Ясный проезд к её знакомому старичку-библиофилу, пожалевшему пожертвовать библиотеке некоторые свои книги. А дом Нади Овсянниковой как раз и находился на пути к Ясному проезду, чуть в сторонке от улицы Молодцова.

Словно кто-то нарочно толкал Смагина в эти края. Что было делать? Пока шёл от библиотеки к «Измайловской», пока ехал с двумя пересадками в Медведково, убеждал себя, что сразу отправиться к старичку-библиофилу. А, выйдя из метро, решил, что библиофил может и подождать, никуда не денется. И свернул в тот дворик, где стоял дом Нади Овсянниковой.

Скамейка у нужного Смагину подъезда была облеплена сплетницами-старухами. Казалось даже, что они никуда никогда и не уходят, словно боятся пропустить что-то интересное. Смагин, увидев их, поморщился, как будто сглотнул на лету муху, притормозил было, но тотчас же решительно направился к старухам. Подошел, пожелал всем доброго здоровья и посетовал, что, мол, второй день не может застать жильцов из 57 квартиры, чтобы передать привет от родственников из Волгограда. Старухи пожелание здравия приняли с благодарностью, но вот про жильцов нужной Смагину квартиры задумались. В квартире этой, вынесен был общий вердикт, давным-давно уже хозяева не живут, а сдают её. А сами хозяева, небось, по всяко-разным заграницам разъезжают.

– Что ж родственники-то ихние не знают? – не без ехидства спросила широколицая старушка с родинкой на щеке, из которой торчали жёсткие чёрные волоски.

– Значит, не знали, – огорчился обескураженный новостью Смагин. – Ну, спасибо, извините, пойду.

Чувствовал же, что не нужно сюда идти, нет, попёрся идиот, ругал себя Смагин, направляясь к старичку-библиофилу. День выдался ласковый, ясный, а на душе у Павла Борисовича Смагина кошки скребли. Что ж этого и следовало ожидать, подумал, удачно вышла замуж за какого-нибудь разбогатевшего кооператора, приобрели недвижимость где-нибудь на Мальорке…

Смагин был зол на всё и на всех. И на себя в первую очередь. Зол и на Эльвиру Аркадьевну: не отправь она его в Медведково, сам он ни за что не поехал бы сюда, он же уже решил это. И вот – на тебе! Зол был и на Надю, ишь, мисс миллионерша, по заграницам разъезжает! Расчётливая оказалась, подцепила какого-то нуворишу. Вот тебе и первая любовь…

9

Все последние дни Павел Борисович Смагин не мог определиться, как ему быть? Решение не ездить более в Медведково и не искать встреч с Надей Овсянниковой оказалось не таким уж крепким, как представлялось вначале. Впрочем, в Медведково действительно делать было нечего, там он Надю всё равно не застал бы, если, конечно, верить сплетницам-старушкам, сидевшим возле подъезда.

Смагин маялся душой. Настроение его менялось едва ли не по двадцати раз на дню, как погода в высокогорных районах Шотландии. То он твёрдо говорил себе, что Надю Овсянникову он более разыскивать не намерен, а то вдруг червячок сомнения в правильности этого решения начинал теребить душу: может всё-таки попробовать отыскать её? Шансы на это были мизерные, точнее был один-единственный шанс: встретиться с мамой Нади. Желательно случайно. Вдруг он её узнает или – она его. Такое ведь тоже могло случиться. Поэтому Смагин при любом удобном случае наведывался во двор дома Овсянниковых. В доме этом, кирпичном, пятиэтажном с крепким ленточным фасадом имелось два подъезда. Для того чтобы войти в подъезд, нужно было преодолеть порядка восьми ступенек и взойти на небольшую, с метр, площадку. Затем уже проникнуть в подъезд. По этой причине никаких посиделок бабулек, как возле дома в Медведково, здесь быть не могло. Правда на детской площадке с песочницей под грибком, шляпка которого походила на мухомор, стояли две скамейки с облупленной краской. Но они почти всегда почему-то пустовали. Счастливый случай, чтобы высмотреть Надину маму, Смагину никак не представлялся. Видел он нескольких женщин в возрасте, крутившихся во дворе с внуками и внучками. Но подойти к ним с вопросом не решился. Однако походы свои к Надиному дому не прекращал, время от времени заглядывал во двор, бросая взгляд на знакомые окна в четвёртом этаже.