Полная версия
Федор Глушков
Кукольный домик
Я его бояться не буду,
Мысли горькие – в горле ком.
Я ведь новая "куколка вуду",
Изготовленная колдуном
(Для его "благородной" цели —
Он сломает меня потом).
Но "потом" ведь ещё не скоро?
И играет колдун со мной —
Новой куклой – из длинного списка
Изготовленных нежной рукой.
(Кто-то будет страдать и плакать,
Вмиг навек потеряв покой.)
Я кого-то олицетворяю,
И кого-то посредством меня
День за днём без ножа убивают
И сжигают дотла без огня…
(Для клиентов его улыбка —
Идеальная западня.)
Не бесчувственна, но послушна,
Он мне вырвет из жизни клок.
Инструмент я, и я же игрушка —
Слепит новую – дай-то срок.
(Если б я не была лишь куклой,
то смогла бы извлечь урок.)
Е. Т. Энгельс
Глава 1. Груз
Последний ящик с маркером «КУХНЯ/ХРУПКОЕ» с противным скрипом съехал в багажник AMC Eagle. Это был их коричневый внедорожник. Звук был таким же раздражающим, как и всё это утро. Как и вся эта жизнь, в последнее время.
Эмма вжала кнопку Play на своем Sony Walkman так, будто это была кнопка уничтожения всего этого места. Мир сжался до размеров поролоновых амбушюр наушников. Зашипела плёнка, и через секунду ритмичный клацанный бит и жизнерадостный вокал The Pointer Sisters заполнили собой всё пространство её головы. «I'm so excited!» – неслось в уши, ирония заставляла её сжимать зубы. Была только тягучая, липкая тоска, перемешанная с пылью от разборки мебели.
Она прислонилась к косяку двери в своей старой, почти пустой комнате. Комнате, которая перестала быть её комнатой ровно в тот момент, как папа объявил о переезде. Теперь это было просто помещение с голыми стенами, в котором остались только призраки её бывших.
– Эмма, вот ты стоишь, помоги донести коробку с книгами, – голос матери пробился сквозь «Neutron Dance», словно назойливая муха. Бритни стояла в коридоре, с лицом, помятым усталостью и беспокойством. В руках она сжимает стопку папиных папок, будто это якорь, который может удержать их семью от полного крушения.
Эмма демонстративно провела пальцем по регулятору громкости, сделав звук ещё оглушительнее. Она видела, как губы матери шевельнулись, вздохнули, и та, покачав головой, пошла прочь. Очередная маленькая победа в этой войне, которая почему-то не приносила удовольствия.
Через залитый солнца двор к грузовику шагал её отец, Джеймсон Паркер. Он нёс на плече своё кресло, тот самый кожанный монстр, в котором он просиживал ночи напролёт после того, как всё посыпалось. Он не пил сегодня. Ещё нет. Но Эмма видела это напряжение в его скулах, этот знакомый блеск в глазах – предвестник бури. Он уловил её взгляд и пытался улыбнуться, но она тут же отвела глаза, делая вид, что рассматривает свой плеер.
– Денни! Денни, где ты? – снова послышался голос Бритни, уже с ноткой паники.
Шестилетний брат был мастером становиться невидимкой в самые неподходящие моменты. Эмма скользнула взглядом по комнате и заметила его за дверью. Он не помогал, не ныл. Он просто сидел на полу, обняв колени, и внимательно наблюдал. Его умные не по годам глаза смотрели на суету взрослых с тихим, непонятным интересом.
– Он тут, – буркнула Эмма в сторону коридора, даже не пытаясь снять наушники. Мать мелькнула в дверном проёме, подхватила Денни за руку, и они скрылись в глубине дома.
Эмма закрыла глаза, позволяя музыке унести себя. Но даже сквозь мощные аккорды ей чудились другие звуки. Пожар в красивом отеле отца, долги, ночные звонки, а потом – бутылка. Всегда бутылка. И вот финальный акт – бегство. Побег в какой-то богом забытый дом в горах, который папа нашел за бесценок. «Новый старт», – говорил он с натянутой улыбкой.
Она открыла глаза и посмотрела на свой последний багаж, сложенный у ног: коробка с пластинками и кассетами, рюкзак с журналами и парой книг от «Стивена Кинга», и её фотоаппарат Minolta CLE в кожаном футляре. Её настоящая жизнь, упакованная в три предмета. Всё остальное было просто фоном.
Со двора донёсся рёв заведённого двигателя грузовика. Джеймсон дал громкий, длинный гудок. Сигнал к отправлению. Эмма с силой нажала кнопку Stop. Мир оглушительно обрушился на неё – скрип, голоса, рёв мотора. Она сняла наушники, спрятала плеер в карман джинсов и, подхватив свои пожитки, сделала шаг из комнаты. На встречу новой жизни, которая ждала её где-то там, в горах.
Дверь «AMC Eagle» захлопнулась с глухим, герметичным звуком, словно салон подводной лодки, готовящейся к погружению. Запах старого кожзама, пыли и маминых духов смешался в удушливый коктейль. Эмма заняла оборонительную позицию у окна, вжавшись в дверь, и снова надела наушники, но музыку пока не включала. Ей всё ещё нужно было видеть этот спектакль.
– Ну всё, – Бритни, пристегиваясь на переднем сиденье, обернулась, её взгляд скользнул по детям, по сложенному в ногах багажу. – Кажется, ничего не забыли? Паспорта, документы… Игрушки Денни?
– Игрушки Денни, – передразнила её Эмма тихим, но идеально слышимым ядовитым шёпотом. – А чью-нибудь дочь не забыли? Или она уже не в счёт?
Бритни замерла. Спина её напряглась, стала прямой и негнущейся.
– Эмма, хватит, – её голос прозвучал тихо, но в нём зазвенели осколки стекла. – Просто… хватит на сегодня.
Она резко повернулась на месте и уткнулась взглядом в лобовое стекло, судорожно застегивая ремень безопасности. В машине повисла тяжёлая, густая тишина, которую не мог развеять даже ровный гул двигателя.
Джеймсон, до этого молча копавшийся с ключами, тяжело, на всю машину, вздохнул. В этом звуке была вся его усталость – от переезда, от долгов, от этой вечной войны между женой и дочерью, от самого себя. Он посмотрел в зеркало заднего вида, поймал взгляд Эммы. В его глазах не было гнева. Только усталость, как у человека, который тушит один и тот же пожар, зная, что за углом полыхает уже десяток других.
– Пристегнитесь, – буркнул он глухо и повернул ключ зажигания.
«Орел» дрогнул и с рычанием тронулся с места. Эмма увидела, как её улица, её старый, ничем не примечательный, но её мир, поплыла за окном назад. Она закрыла глаза и, наконец, вжала кнопку Play. The Pointer Sisters снова запели. Она представляла, как их машина – этот уродливый, запылённый ящик – не едет, а падает. Падает с края обрыва, и этот противный, сладковатый голос в её ушах – последнее, что она слышит.
А на переднем сиденье Бритни смотрела на убегающую дорогу и тихо, так, чтобы никто не услышал, смахнула предательскую слезу, подкатившуюся к уголку глаза.
Через несколько минут:
«Орел» тяжко притормозил у бензоколонки. Пахло бензином, раскалённым асфальтом и пылью.
– Пять минут, – сипло бросил Джеймсон, вылезая и направляясь к кассе.
Эмма сорвала наушники. Тишина в салоне давила ещё сильнее, чем музыка. Она резко открыла дверь и, не глядя ни на кого, направилась к заправочному магазинчику. Вернулась с завёрнутым в целлофан сэндвичем, вид у которого был настолько же несчастный, насколько и у них самих.
Развернув его, она молча, разломила пополам. И решительно, сунула одну половину Денни. Мальчик взял её своими маленькими руками и тихо прошептал: «Спасибо».
Бритни, наблюдавшая за этим ритуалом, не выдержала. Её лицо смягчилось, в глазах блеснула крошечная, дрожащая надежда.
– Эмма… – начала она тихо. – Это так… мило с твоей стороны. Почему вдруг?
Эмма встретила её взгляд. Ни тени тепла, только плоская, холодная сталь. Она откусила от своей половины и, не прожевав, бросила:
– Не привыкай.
Надежда в глазах Бритни погасла, словно её задули. Она резко отвернулась к окну, её плечи снова сгорбились.
Денни неподвижно сидел с половинкой сэндвича в руке, его умный, взрослый взгляд переводился с сестры на мать и обратно. Он так и не сделал ни одного укуса. Только через минут 20, когда отец заговорит про то, в какое чудесное место они едут. Тогда, Денни проглотит свою половину моментально.
Дверь водителя распахнулась, в салон вкатился отец. Джеймсон сел за руль, и через мгновение «Орел» снова заурчал, увозя их прочь.
Глава 2. Серпантин.
Горы произвели на Денни внушительные впечатление. Отец возил его к скалистым холмам однажды, но эти оказались гораздо больше.
Дорога, до этого относительно прямая и покорная, внезапно взбунтовалась. Она вцепилась в склон горы, превратившись в узкий, извивающийся серпантин. Асфальт под колёсами «Орла» то вздымался упрямым подъёмом, заставляя двигатель надрываться тяжким, негромким рёвом, то резко проваливался вниз, подбрасывая сердца к горлу.
Они входили в повороты один за другим, частые, почти без передышки. Это был не плавный изгиб, а резкое, почти агрессивное скручивание руля. Сначала вправо – и за окном возникала ослепительная пустота, дымчатая бездна, уходящая вниз на сотни метров, и Эмма на мгновение видела крошечную, как булавка, ель далеко внизу. Затем резко влево – и уже скальная стена, шершавая и серая, приближалась так стремительно, что, казалось, сейчас протрётся о зеркало.
И снова вправо. И снова влево.
Машину слегка покачивало на каждом витке. Бритни, побледнев, вцепилась в ручку над дверью, её пальцы побелели. Она зажмуривалась на каждом крутом заходе.
– Чёртовы горы, – сквозь зубы прошипел Джеймсон. Он был сосредоточен, его взгляд метался от дороги к зеркалам и обратно, высчитывая каждый сантиметр.
Денни молча смотрел в своё окно, его лицо было серьёзным. Он не боялся.
Показались таблички:
«ЖИВОПИСНЫЙ ВИД», Бритни прочла ее вслух.
Джеймсон свернул на смотровую площадку, вырубленную в скале. Когда они вышли, ветер обжег лица ледяной чистотой.
И открылся вид, от которого перехватило дыхание.
Долина лежала внизу, как расписной ковер из бархатных лесов и изумрудных лугов. Сквозь нее вилась тонкая серебряная нить реки. Но главное были горы. Они вздымались к небу величественными пирамидами, и даже осенью их вершины сияли ослепительными шапками белоснежного снега. Казалось, до них можно дотронуться рукой, но в то же время они оставались неприступными и вечными. Солнце играло на ледяных гребнях, рассылая алмазные блики, а ниже, по склонам, цеплялись за камни упрямые ели.
– Боже правый… – прошептала Бритни, и в ее голосе прозвучал одновременно восторг и трепет.
Джеймсон молча смотрел на долину.
Эмма стояла, вцепившись в перила. Ее цинизм растаял перед этим зрелищем. Она чувствовала, как что-то древнее и неумолимое смотрит на них сверху, с этих заснеженных вершин. Холодный ветер трепал ее волосы, и она впервые за долгое время почувствовала себя не просто злой девочкой-подростком, а крошечной частичкой чего-то огромного.
– Здесь живут ангелы, – вдруг сказал Денни, не отрывая взгляда от снежных шапок. – Только они не добрые. Они… хотят помочь, но делают только хуже.
Его тихий голос прозвучал зловеще четко в горной тишине.
– Поехали, – хрипло проговорил Джеймсон, поворачиваясь к машине.
Эмма щелкнула фотоаппаратом, и зашагала к машине. Они молча уселись в салон.
Но пик был пройден, и дорога, сделав последний изворот, ринулась вниз.
И сразу же стало хуже. Если на подъёме двигатель боролся с тяжестью, то сейчас вся масса «Орла» давила вперёд, заставляя Джеймсона то и дело бросать взгляд на тормоза. Спуск оказался круче, а повороты коварнее.
И вот на особенно резком витке, задние колёса вдруг на мгновение сорвало в лёгкий занос. Машина, будто нехотя, скользнула к краю обрыва.
Раздался оглушительный, сухой скрежет – задний бампер чиркнул по каменному бортику, отшвырнув в бездну несколько щебинок. В салоне кто-то ахнул – то ли Бритни, то ли это вырвалось само у всех.
– Твою мать! – рявкнул Джеймсон. Он резко, но без паники, вывернул руль, ноги работали с педалями с лихорадочной точностью.
Казалось, время растянулось. «Орел» качнулся, нехотя послушался и, наконец, рывком выровнялся, заняв своё место в середине полосы. Скрежет сменился ровным гулом мотора и свистом ветра.
В салоне воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием Бритни. Она смотрела на мужа широко раскрытыми глазами, полными страха.
Денни притих на заднем сиденье, его детское бесстрашие наконец поколебалось.
Эмма сидела, вжавшись в сиденье, и чувствовала, как бешено колотится её сердце.
Джеймсон не сказал больше ни слова. Он лишь сглотнул ком в горле и, прибавив газу, повёл машину вниз, к дому.
Глава 3. Новый дом
Серпантин наконец отпустил их, выплюнув на ухабистую грунтовую дорогу, которая окончилась тупиком перед одиноко стоящим домом.
Он был похож на того самого «Орла» – когда-то, наверное, крепкий и надежный, а теперь потрепанный жизнью и временем. Дом, обшитый потемневшей от дождей и солнца древесиной. Над основной постройкой возвышался чердак с единственным запыленным окошком, похожим на прищуренный, слепой глаз. Гаражные ворота, когда-то, должно быть, белые, теперь были покрыты рыжими подтеками ржавчины и замерли в вечном полуоткрытом положении. Из-под них была видна куча каких-то ящиков.
Вокруг не было ни уютных лужаек, ни тенистых деревьев. Лишь голые скалы, подступавшие к самому участку, да пара чахлых, но упрямых елей, стволы которых изогнулись под натиском постоянных горных ветров. Между ними болтался потертый гамак. И рядом с этим немым укором в запустении стоял ярко-желтый «Фольксваген Жук».
Из-за угла дома вышел седовласый мужчина в протертой на локтях рубашке. В руках он вертел связку ключей.
– Паркеры? Я Сэм. Добро пожаловать. Давайте, покажу вам ваше новое жилище.
Эмма, едва мотор заглох, выскочила из машины и, не глядя ни на кого, принялась выдергивать свои коробки из багажника. Она пропустила всю вступительную речь Сэма.
Тем временем Сэм повел Джеймсона, Бритни и Денни на долгую и утомительную экскурсию по дому.
– Одна ванная, тут без сюрпризов, – он показал на белую дверь. – Зато вода горячая всегда.
В гостиной их ждал приятный сюрприз – уютная комната с большим диваном и настоящим камином. «Хоть что-то хорошее», – прошептала Бритни. Также там вокруг камина стояли кресла, посреди них виднелся круглый стол. Также, позади дивана, на комоде, стоял черный телефон.
На кухне их ждал другой сюрприз – огромный, холодильник был до отказа забит едой.
– Чтобы не ехать в город первые дни, пояснил Сэм.
Потом были комнаты. Их было три. Самую большую, с видом на скалы, сразу заняли родители. В этот момент из коридора появилась Эмма, таща свою коробку. Услышав распределение, она молча метнулась в самую маленькую комнату, хлопнув дверью. Комнатка была крошечной, но в ней было свое очарование – встроенный шкаф. И было одно, почти во всю стену окно. Под окном был подоконник заставленный цветами.
И вот они подошли к концу коридора, где из потолка свисала старая, крученая веревка с узлом на конце.
– А это чердак, – Сэм потянул за нее.
Раздался скрип, и люк отъехал в сторону, а оттуда, с пыльным шелестом, медленно выдвинулась складная лестница. Оттуда пахнуло холодом, пылью и чем-то еще – сладковатым и старым.
– Ничего особенного там нет, хлам один, – буркнул Сэм и отпустил веревку. Лестница с грохотом убралась обратно, люк захлопнулся.
Напоследок Сэм сунул ключи Джеймсону в руку и направился к своему «Жуку».
Завести машину оказалось непросто. Стартер хрипел, кашлял, мотор чихал. Прошло три долгих минуты, прежде чем двигатель наконец завелся с громким, нездоровым тарахтением. На этот унизительный спектакль смотрели только Джеймсон, Бритни и Денни.
Эмма не видела этого. Она уже была в своей комнате, отчаянно раздирая скотч на коробке.
Прежде чем водружать на стены свои любимые группы, Эмме предстояло расчистить поле боя. Старые обои с блеклыми, сентиментальными розами были первым врагом, которого нужно было уничтожить. Она с ненавистью смотрела на них – они были символом чужого, навязанного уюта, который она отвергала.
Она нашла в гараже старую металлическую кастрюлю, наполнила её горячей водой и, сцарапав в углу канцелярским ножом кусок обоев, чтобы вода могла подобраться к стене, принялась за работу. Сначала она просто лила воду из кружки, но это было медленно и неэффективно. Тогда, сжав зубы от ярости, она зачерпнула воду ладонями и с силой швырнула её на стену. Брызги летели во все стороны, заливая пол и её джинсы, но Эмма не останавливалась. Она методично, квадрат за квадратом, заливала ненавистные розы, пока бумага не потемнела и не начала пузыриться.
Потом она взяла шпатель. Первые попытки были неудачными – мокрая бумага рвалась, оставляя на стене клочья и подложку. Эмма ругалась сквозь стиснутые зубы, снова заливала упрямые участки и снова скребла. Постепенно она нашла ритм: поддеть край, потянуть, и если повезёт – отходит целая полоса с влажным, удовлетворяющим шуршанием. Этот звук и вид голой, повреждённой штукатурки под ней приносили странное, почти животное удовлетворение.
Она работала до тех пор, пока пальцы не заныли от влаги и металла, а по рукам не потекли чёрные от клея и типографской краски разводы. Эмма позволила себе первую за сегодня улыбку. Теперь стены были готовы принять её истинное лицо.
Глава 4. Освоение
Пока Эмма возводила свои подростковые бастионы, остальные члены семьи погрузились в неспешный процесс обживания пространства.
Джеймсон, с уже открытой банкой пива в руке, сделал первый глоток. Хмельная прохлада расползлась по горлу, и он ощутимо расслабился, плечи его опустились. Он стоял посреди самой большой комнаты, среди хаоса коробок, но в его глазах появилась твёрдая точка – задача, которую можно понять и выполнить.
– Ну что, помощник, – его голос прозвучал спокойнее, чем за весь день. – Займёмся твоим штабом?
Денни кивнул, его серьёзное лицо озарилось интересом. Джеймсон принёс длинную картонную коробку, на боку которой была изображена готовая кровать с машинками. Он вскрыл её канцелярским ножом с характерным шуршанием. Внутри, аккуратно упакованные в пенопласт и полиэтилен, лежали детали из светло-деревянного ДСП: две боковины, изголовье, изножье, планки для решётки.
Процесс начался с сортировки. Джеймсон выкладывал детали на расчищенный участок ковра, а Денни, следуя его указаниям, раскладывал мелкие детали – болты, винты, шайбы, пластиковые заглушки – по отдельным кучкам. Звук металла, позвякивающего о ковёр, был тихим и деловым.
– Ищем инструмент, – объявил Джеймсон, покопавшись в коробке с надписью: «РАЗНОЕ». Он извлёк оттуда пару гаечных ключей и крестовую отвёртку с жёлтой пластмассовой ручкой.
Первый этап – соединение изголовья и изножья с боковыми панелями. Джеймсон приставил детали друг к другу, тщательно совмещая просверленные отверстия.
– Держи, сынок, – он протянул Денни одну из панелей, чтобы та не упала. Мальчик ухватился за неё изо всех сил, его пальцы впились в ламинированную поверхность.
Джеймсон вставил первый болт. Резьба с лёгким скрежетом вошла в ДСП. Он взял ключ и начал закручивать. Сначала болт проворачивался легко, потом потребовалось усилие. Раздавался ритмичный, тупой звук металла. Клац-клац-клац. Он закрутил болт до конца, затем проделал то же самое со вторым, потом с третьим.
Они перевернули получившуюся раму. Теперь предстояла самая кропотливая часть – установка планок решётки, на которую должен был лечь матрас. Планки были упакованы в длинный узкий пакет. Джеймсон разрезал его, и два десятка деревянных ламелей высыпались на пол.
Каждую планку нужно было вставить в специальные пластиковые держатели, прикрученные к внутренней стороне рамы. Джеймсон делал это молча, сосредоточенно. Он брал планку, аккуратно заводил один её конец в паз, потом, слегка надавив, вставлял другой. Раздавался короткий, упругий щелчок. Щёлк. Потом следующая. Щёлк. И ещё. Щёлк. Денни сидел на корточках и наблюдал, его глаза перебегали от движений рук отца к постепенно заполняющейся решётке.
Потребовалось добрых пятнадцать минут, чтобы уложить все планки. Когда последняя встала на место с финальным удовлетворяющим щёлк, Джеймсон вытер лоб тыльной стороной ладони и сделал ещё один глоток пива. Каркас кровати был готов.
Осталось закрутить пластиковые заглушки на торчащие головки болтов, спрятать железо. Джеймсон дал эту работу Денни. Мальчик, сжав в маленькой ладони белую заглушку, с серьёзным видом вдавливал её в отверстие, пока оно не издавало глухой щелчок. Это была его часть работы.
Наконец, они вдвоём загрузили на получившийся каркас матрас в полосатом чехле. Он лёг идеально, чуть пружиня. Кровать стояла у стены, рядом с большой двуспальной кроватью родителей.
Тем временем на кухне царила Бритни. Она нашла гигантскую морозилку. Там нашла завёрнутую в целлофан индейку. Тушка была огромной, и холодной.
Она положила её в раковину, чтобы она оттаяла под струями прохладной воды. Пока индейка постепенно приходила в себя, Бритни занялась подготовкой. Она достала огромную противень, нашла глубокую миску для маринада, деревянную разделочную доску, ножи разного калибра.
Запах начал разливаться по дому, когда она принялась за овощи. Она чистила лук, и едкий аромат заставлял её морщиться и вытирать слезы тыльной стороной ладони. Потом взялась за морковь. Нож ровно, с сочным хрустом, проходил сквозь оранжевую плоть, нарезая её ровными кружочками. Потом сельдерей – его специфический, свежий и горьковатый запах смешался с луковым.
Затем настал черед зелени. Она мелко рубила петрушку, и каждый удар ножа по деревянной доске отдавался во всей кухне – быстрый, отрывистый стук, похожий на дробь дождя по крыше. Тук-тук-тук-тук. Потом тимьян и розмарин. Она перетирала сухие веточки между пальцами, и воздух наполнился терпким, смолистым ароматом.
Всё это она смешала в большой миске с оливковым маслом, солью, чёрным перцем, выдавила несколько зубчиков чеснока. Получился густой, ароматный маринад.
Индейка к тому времени уже оттаяла. Бритни вытерла её насухо грубыми бумажными полотенцами, забираясь в каждую складку кожи. Потом, с усилием, начинила брюхо частью приготовленных овощей и трав. Запах сырого мяса и зелени стал густым и насыщенным.
Она обмазала всю тушку маринадом, тщательно втирая его под кожу. Руки её были измазаны в масле и травах. Потом переложила индейку на противень, окружила её оставшимися овощами и отправила в духовку, которую заранее разогрела.
Духовка захлопнулась с тяжёлым металлическим звуком. Бритни выставила таймер. Теперь оставалось только ждать. Она облокотилась о столешницу, вытирая руки о полотенце, и прислушалась. Из комнаты доносились сдержанные голоса Джеймсона и Денни, из-за двери Эммы приглушённые ритмы. И над всем этим нарастающий, тёплый, уютный запах запекающегося мяса и трав, который медленно, но верно начинал вытеснять запах пыли и одиночества.
Заперевшись в своей новой, пахнущей пылью и одиночеством комнате, Эмма принялась за главное – изгнание чужого духа и начало своего.
Когда стены высохли, они быстро покрылись яркими пятнами. The Go-Go’s с их дерзкими улыбками, The Pointer Sisters в ослепительных блёстках, Exposé с их безупречными причёсками. Это был её щит, её манифест, её пёстрая броня против серости этого места и тоски.
Потом её взгляд упал на подоконник. Там стоял жалкий рядок горшков с комнатными цветами – чьи-то оставленные, никому не нужные попытки создать уют. С геранью, фиалками, каким-то чахлым плющом. Всё это выглядело так же жалко и притворно, как натянутая улыбка её матери.
Эмма распахнула окно. Холодный горный воздух ворвался в комнату. Она взяла первый горшок и, не колеблясь, швырнула его в сторону скал. Хрустящий звук бьющейся керамики принёс странное удовлетворение. Второй. Третий. Земля рассыпалась тёмными комьями на бледную траву, а цветки беспомощно замерли среди камней.
Когда подоконник опустел, она оставила только три растения. Одинокий, колючий кактус – молчаливый и неуязвимый. И два других цветка, чью ядовитую, неестественно яркую красоту она оценила. Они были красивыми, но опасными. В этом был смысл.
Она захлопнула окно и отступила на шаг, оглядывая свою работу. Комната преобразилась. Она больше не была чужой. Она была её адом. И теперь она была готова обороняться. Она передвинула кровать так, чтобы она стояла не у стены, а по диагонали «не как у всех». Потом, пыхтя, втащила под окно свой старый письменный стол и принялась раскладывать на нём сокровища: кассеты в аккуратных футлярах, журналы, несколько любимых книг в потрёпанных обложках.
