Возможно ты это никогда не прочитаешь, они не дадут тебе это сделать

Но сомнение уже поселилось в душе. Точило, как червь точит яблоко.

А не было ли здесь подлога?

Алиса вспомнила наставника в медитации — того, светлого, мудрого, всегда говорившего правильные слова. И его слова вдруг предстали в новом свете. Они были слишком... правильными. Слишком гладкими, настойчиво успокаивающими.

«Ты на верном пути. Продолжай. Веди людей. Твое предназначение — свет».

Ни одного вопроса. Ни одного сомнения. Ни одной трещины.

И бабушка сегодня — как только она спросила о том, что лежит за пределами дозволенного, тепло сменилось холодом, любовь — контролем, а родное лицо на миг стало маской.

Что, если это была не бабушка? Что, если кто-то использовал ее образ, чтобы контролировать меня, не пускать туда, куда мне нужно?

От этой мысли становилось дурно. Это подрывало сами основы ее мира, ее веры, ее дара. Если она не могла доверять даже бабушке — что тогда оставалось? - Нет, это только мои сомнения, - мысленно уговаривала она сама себя.

Алиса просидела на коврике до глубокой ночи, глядя на догорающую свечу. В голове крутились обрывки фраз, образов, ощущений. Она пыталась поймать ту тонкую грань, где настоящее тепло переходило в чужеродный холод. Где любовь становилась контролем. Где родное лицо превращалось в маску.

И чем больше она думала, тем яснее понимала: что-то не так. С ней. Или с ними. Со всем этим миром, который она считала своим.

Но сказать об этом вслух, признаться даже себе — не могла. Слишком страшно. Слишком больно.

Она встала, подошла к окну. Город спал. В ее уютной квартире висели мандалы, стояли кристаллы, лежали раскрашенные вручную барабаны для шаманских путешествий. Все эти инструменты вдруг показались ей детскими игрушками на фоне того, с чем она столкнулась. Игрушками, за которыми теперь как и за ней, кто-то наблюдает. Не с любовью. А с холодным, оценивающим вниманием сторожа, охраняющего запретную черту.

Алиса обернулась, взглянув на спальню, где спал Максим — ее якорь, ее вера в любовь и свет. Впервые за все время она почувствовала, что между ними появилась незримая стена. Стена из невысказанного, зова и неполученных ответов. И тихого, нарастающего ужаса от понимания, что некоторые двери лучше не открывать. Потому что, обратно можно не вернуться.

Глава 4

Солнце врывалось в спальню длинными, пыльными лучами, в которых танцевали мириады мельчайших частиц. Оно будило не резко, а ласково, касаясь век, разгоняя остатки сна.

Алиса проснулась от прикосновения. Не от толчка, а от легкого, едва уловимого движения пальцев Максима по ее обнаженной спине. Он рисовал что-то бессмысленное и прекрасное, и каждый след его прикосновения был как стежок, сшивающий их ауры в единое, теплое, сонное полотно.

Она перевернулась, встретившись с ним взглядом. В его глазах было то утрошнее, немного размытое обожание, смешанное с пробуждающейся страстью. Ни слова не было сказано.

Их губы встретились в медленном, сонном поцелуе, который быстро набирал глубину и жару. Его руки, большие и твердые, скользили по ее бокам, а ее пальцы впились в его волосы.

В этот раз было иначе. Не просто страсть, а что-то похожее на ритуал. Дыхание синхронизировалось, сердца начали биться в один такт. И когда их тела соединились, возникло почти осязаемое чувство циркуляции энергии — невидимый, раскаленный круг, который бежал от его сердца к ее сердцу, опускался вниз, в точку их соединения, и снова взмывал вверх, с каждым витком становясь интенсивнее, ярче, нестерпимее.

Это было похоже на самозаводящийся механизм экстаза. Оргазм накатил не волной, а взрывом, раскаленным и ослепительным, и поглотил их крики в поцелуе, завершив цикл там же, где начали — в слиянии дыхания.

Они лежали, тяжело дыша, сплетенные в один влажный, пахнущий кожей и счастьем узел. Максим нежно откинул с ее лба мокрые от испарины пряди волос. Его взгляд был мягким, полным, но затем в нем мелькнула тень беспокойства. Он видел не только блаженство на ее лице, но и что-то отстраненное, затаившееся в глубине ее широко открытых глаз, смотревших в потолок.

— Алис? — его голос был тихим, хрипловатым от недавнего напряжения. — Ты здесь?

Она моргнула, словно возвращаясь из далекого путешествия, и слабо улыбнулась.

— Я здесь. Всегда здесь с тобой.

— Не совсем, — он приподнялся на локоть, не отпуская ее. — Я же вижу. Ты замкнулась. Уже который день. Тебя что-то гложет.

Алиса вздохнула. Этот вздох шел откуда-то из самых глубин, сметая остатки утренней неги. Она повернулась к нему, ища в его глазах опору. Рассказать про зов? Нет. Горло сжалось в знакомом спазме запрета. Но молчать стало невыносимо.

— Это… с бабушкой, — выдохнула она, глядя куда-то мимо его плеча. — Я пытаюсь к ней выйти в медитации. Как раньше. А меня… выкидывает. Картинка рвется, звук пропадает. Будто кто-то нажимает стоп.

Она замолчала, собираясь с духом.

— И это заставляет меня думать…Что что-то идет не так. Раньше все было так ясно. Любовь, свет, проводничество. Никакого холода, никаких сомнений. А теперь… теперь я чувствую, будто играю в песочнице, а за забором стоит кто-то огромный и молчаливый, он ведет свою игру и мои правила его не касаются. И он не хочет, чтобы я об этом знала.

Глаза ее блестели — не от слез, а от растерянности и уязвленной гордости проводницы, которая вдруг обнаружила, что сама идет по чужой тропе с повязкой на глазах.

Максим слушал внимательно, не перебивая. Он не стал отмахиваться, говорить «показалось». Он знал ее и ее мир слишком хорошо. Вместо этого он обнял ее крепче, прижав к себе.

— Солнышко, даже у самого чистого родника на дне может лежать холодный камень. Это не значит, что родник отравлен. Это значит, что он — глубже, чем мы думали. Дай этому время.

Он помолчал, гладя ее по плечу.

— Помнишь, я консультировался у Владимира, того шамана, когда у меня был кризис? Он очень тогда мне помог разобраться в себе, нашел корень проблемы. Давай съездим к нему? Не как к учителю, а как к… картографу. Попросим взглянуть со стороны. Может, он подскажет, почему твой канал вдруг «зашумел».

Идея упала на благодатную почву. Взгляд Алисы прояснился. Да! Владимир. Мудрый, немногословный, видевший вещи напрямую, без эзотерических покровов. Он не говорил о любви и свете, он говорил о балансе, долге и уважении к силам. Это был шанс. Шанс получить ответ, не спрашивая напрямую о запретном зове.

— Да, — сказала она, и в ее голосе вновь зазвучала энергия, почти забытая радость. — Это хорошая мысль. Поедем.

Она поцеловала его в губы, уже не с отчаянием, а с благодарностью. Он снова нашел для нее спасательный круг. Тень отступила, отодвинутая на время практичным планом действий.

И Алиса, как пружина, выпущенная из-под гнета, вернулась в свою жизнь. Она вскочила с кровати, накинула халат и почти побежала к ноутбуку.

-Нет сначала в душ, потом кофе, - плавно разворачиваясь и сделав глубокий вдох-выдох. - И пусть весь мир подождет…, - почти нараспев и пританцовывая проговорила она.

- Совсем чуть-чуть.... и снова за работу! -Донеслось уже из ванны.

Максим расплылся в умиленной улыбке и растянувшись на кровати стал ждать своей очереди в душ, радуясь тому, что можно еще понежиться в кровати.

Через двадцать минут Алиса с чашкой кофе уже сидела за столом. Нужно было срочно ответить на комментарии, выложить новые фотографии с ретрита, начать планировать следующее путешествие — уже с новой, более глубокой (как ей теперь казалось) темой.

Она строчила в блог, полная окрыляющей уверенности, что вот-вот все встанет на свои места. Что Владимир снимет с ее души этот непонятный груз, и она снова сможет парить в знакомых, теплых и безопасных слоях реальности, делясь этим полетом со всем миром.

Она не оглядывалась на недописанный черновик, лежащий в самых глубинах ее рабочего стола. Файл с названием «Зов. Вопросы». Она отложила его «на потом». На после визита к шаману. Когда все прояснится.