Возможно ты это никогда не прочитаешь, они не дадут тебе это сделать

Наталия Ильина

Возможно ты это никогда не прочитаешь, они не дадут тебе это сделать

Глава 1

Глава 1 : Последние слова

Воздух в комнате был густым, будто пропитанным старым ладаном и страхом. Алиса сидела за деревянным столом, ее пальцы порхали по клавиатуре ноутбука с лихорадочной скоростью. Каждый стук клавиш отдавался в тишине болезненным эхом, слишком громким, слишком обличающим.

Вокруг, на стенах, висели мандалы — ее прежние щиты, ее прежние ключи. Когда-то она вплетала в их узоры намерения: защиту, гармонию, познание. Теперь эти спирали и геометрические лабиринты смотрели на нее чужими, многоглазыми существами.

В паре метров от нее висел большой круг, вышитый серебряной нитью по темно-синему бархату. Раньше он успокаивал. Теперь она ловила себя на мысли, что центральная точка — бинду — медленно поворачивается, следя за ней, как зрачок.

На полках теснились хрустальные шары, свечи в причудливых подсвечниках, стопки карт Таро в шелковых платках. Ее старый арсенал. Теперь от всего этого веяло холодком, не принадлежащим этому миру.

Казалось, предметы впитывали ее прежние молитвы и шепоты, чтобы теперь излучать обратное — тихое, настойчивое предупреждение.

«Молчи».

Но она не могла молчать. Не после того, что увидела.

Авария. Лед, скрежет металла, всепоглощающая темнота. А потом… не свет. Не тоннель. Место. Безвременное, безвоздушное. Там были они.

Сущности из вещества, похожего на сгущенную память и тень. Они не говорили словами, но смысл входил прямо в сознание, холодный и неоспоримый: ее путь на земле не закончен, но увиденное должно остаться при ней. Нарушишь — заберем. Навсегда.

Она пришла в себя через три месяца. И первое, что почувствовала, вернувшись в свое тело, — не боль, а ледяной ожог того запрета в самой глубине души.

Год она пыталась жить как прежде. Но мандалы стали похожи на ловушки. Карты показывали один и тот же аркан — Повешенный, молчаливая жертва. Во снах они стояли у изголовья, безликие, выжидающие.

А сегодня, глядя на новости — на бесконечную череду войн, боли и бессмысленности, — она поняла: тайна, которую ей доверили (или в которой обвинили), не про личное спасение.

Она про устройство всего. Про то, что ждет каждого. И это было не утешительно. Это меняло все.

Страх сковал горло, когда она создала новый пост в своем паблике, когда-то таком родном, где она учила людей гармонии и медитации. Теперь она собиралась рассказать им о настоящей тьме и настоящем свете, которые на самом деле — одно и то же.

«Вы не представляете, что такое тишина за гранью», — начала она.

Окно было закрыто, но шелк на абажуре рядом колыхнулся, будто от дыхания. Алиса вздрогнула, впилась взглядом в углы комнаты.

Тени стали гуще? Или это игра умирающего вечернего света? Ей почудилось движение за спиной, в отражении хрустального шара. Она обернулась. Никого. Только ее собственное бледное, искаженное ужасом лицо мелькнуло в полированной поверхности.

Она продолжила печатать, пальцы дрожали, сбивались.

«Там нет любви в нашем понимании. Нет суда. Есть только… осознание. Полное, безжалостное, где ты — вся твоя жизнь, каждое слово, каждый выбор, — разворачивается перед тобой как единый акт. И ты сам себя судишь безграничным стыдом или безграничным принятием. И они… они лишь смотрители этого процесса».

На стене мандала с серебряной нитью вдруг едва заметно качнулась. Без сквозняка. Сердце Алисы упало гдето в районе живота, превратившись в ледяной комок. Времени не оставалось. Они чувствуют. Чувствуют нарушение договора.

Она писала быстрее, почти не глотая воздух, строчки рождались кривыми и обрывистыми, зато правдивыми — единственной правдой, которая у нее теперь была.

«Мы боимся не смерти. Мы боимся этого момента абсолютной правды. И эта жизнь — не школа, не испытание. Это последнее убежище, где мы можем врать себе. Единственное место, где есть милость неведения».

По комнате прошел звук — тихий, будто кто-то провел длинным ногтем по стеклу. Стеклу, которого здесь не было. Алиса замерла, глаза расширились.

Температура в комнате упала на несколько градусов за секунду. Она увидела свое дыхание — белесое облачко в сгущающихся сумерках.

Нет, пожалуйста, еще немного. Пусть они прочитают. Пусть хоть кто-то узнает.

Слезы застилали глаза, но она яростно протерла их и уставилась на экран. Последние предложения. Самое главное.

«Они не приходят за твоей душой. Они приходят за твоей тайной. За той правдой, которую ты носишь в себе и боишься признать. И единственное, что им нужно …»

Тень в углу комнаты отделилась от стены. Она не имела формы, но была плотнее тьмы. Хрустальный шар на полке вдруг тускло вспыхнул изнутри мертвенным, серо-лиловым светом.

Алиса вскрикнула, но ее пальцы, будто налитые свинцом, допечатали последнее слово:

«…твой свет».

Она потянулась к кнопке «Опубликовать». В тот же миг дверь в комнату, которую она точно закрыла на ключ, с тихим щелчком… приоткрылась.

В проеме не было никого. Был только холод и беззвучный зов, от которого застывала кровь.

Алиса медленно, очень медленно оторвала взгляд от экрана, где пост был отправлен в сеть. Секунда. Две. Ее лицо исказилось не то ужасом, не то странным, невероятным облегчением.

Она смотрела в пустой, наполненный тенью проем и шептала уже не миру, а тому, что пришло:

«Я успела». «Теперь я ваша». - и шагнула им навстречу.

А на экране ноутбука, последняя строчка - ее послания миру, мерцала в тишине опустевшей комнаты, где мандалы на стенах наконец перестали быть чужими. Они просто стали вещами. Безжизненными и немыми.

.

Глава 2 Голубое озеро

За три года до тишины, наполненной стуком клавиш.

В квартире пахло шалфеем и свежеиспеченными пряниками. Алиса, подобно вихрю в ярком платье цвета индиго, металась между комнатой и прихожей, проверяя список в телефоне в сотый раз.

Длинные прямые волосы цвета спелой пшеницы развевались за ней, ловя солнечные лучи, льющиеся из окна. В свои двадцать шесть она была воплощением лёгкости и энергии: стройная, подтянутая фигура, глаза такого голубого оттенка, что в них хотелось смотреть бесконечно, как в летнее небо. Яркое платье цвета индиго облегало её точёную фигуру, подчёркивая каждый грациозный шаг.

— Кристаллы? Проверила! Шалфей и кедр? Тут! — она зажмурилась, пытаясь вспомнить, где вчера оставила карты Таро. — Карты... где же карты? А, вот они! — луч солнца упал на уголок шёлкового платка,, выглядывающего из-под подушкив, в который они были завернуты и Алиса с облегчением выдохнула.

— Дыши, звезда моя, — раздался спокойный, тёплый голос из-за спины.

Она обернулась. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял Максим. В свои тридцать лет, он был для нее воплощением надёжности и спокойной мужской силы.

Высокого роста , худощавый, но с той особой, подтянутой фигурой, которая выдаёт в нём человека, привыкшего к физическим практикам и внимательного к своему телу. Тёмные, чуть волнистые волосы мягко падали ему на лоб, обрамляя выразительное лицо с правильными чертами. Глаза — такие же голубые, как у неё, но другого оттенка: более глубокие, с сероватой поволокой, в которых всегда мерцал тихий, понимающий свет. Лёгкая небритость, уже ставшая его привычным спутником в последние дни сборов, придавала ему чуть расслабленный, но бесконечно притягательный вид.

Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Алисы всегда таяло сердце, и шагнул к ней чтобы поправитт ремешок на ее переполненной дорожной сумке, проверить застёжки, подтянуть лямки, сделать всё то, о чём она в своей суете всегда забывала.

— Ты всё собрала еще вчера, — мягко напомнил он, поправляя выбившуюся прядь её волос, упавшую на лицо.

— И позавчера. И даже лунный камень для ритуала у воды, который ты придумала сегодня утром, уже лежит в синем мешочке. Смотри.

Он протянул ей небольшой бархатный мешочек. Алиса развязала его, и гладкий, прохладный камень, ловящий свет, выкатился ей на ладонь.

Она взглянула на Максима — на его чуть прищуренные, лучистые глаза, на тени от длинных и густых ресниц, на эту его неизменную полуулыбку, в которой было столько нежности и уверенности, — и всё её напряжение растворилось без следа. Он был её якорем, её самым надёжным проводником в этом мире. Рядом с ним даже хаос сборов превращался в часть общего, прекрасного приключения.

Она шагнула к нему, прижалась на миг щекой к его груди, вдыхая знакомый запах — смесь кедрового масла, которым он смазывал варганы, и тонкого, чуть терпкого аромата его кожи.

— Спасибо, что ты есть, — выдохнула она, глядя снизу вверх в его глаза.

Вместе они медитировали на рассвете, встречали полнолуние, изучали языки света и энергии. Вместе верили, искренне и безоглядно, что могут сделать этот мир чуть добрее, чуть гармоничнее. И глядя на них сейчас — на эту высокую, худощавую фигуру в простой льняной рубахе и на хрупкую, но полную огня девушку в синем, — в это верилось без труда.

Ее жизнь всегда была немного «тоньше» обычной. Еще ребенком она знала, о чем думает соседская кошка, а во сне пила чай со своей давно ушедшей прабабушкой, которая давала удивительно точные житейские советы.

Подростком она обнаружила, что может «нырять» в сны и путешествовать в них — не как сновидец, а как осознанный посетитель.

Она видела поля сражений прошлого, ощущала тепло от очагов древних поселений, а однажды даже разговаривала с женщиной в странной одежде, которая называла себя ее наставницей из «пространства между жизнями».

Эти встречи наполняли ее невероятным чувством благодати и принадлежности к чему-то огромному, родовому, вечному. Ей казалось, что весь ее род — живой светящийся канал за спиной — благословляет каждый ее шаг.

И вот теперь — ее звездный час. Ее блог, где она мягко и поэтично рассказывала о духовных поисках, о любви к себе, о диалоге с миром, набрал невероятную популярность. Люди писали, что ее слова приносят покой. А сейчас ее ждал первый большой ретрит. Не просто мастер - класс, а трехдневное путешествие - погружение.

Они летели в горы, к Голубому озеру, месту силы, о котором она столько слышала. Она должна была провести группу единомышленников в «нижний мир» — слой реальности, где обитают животные - проводники и хранители, — чтобы каждый нашел своего помощника.

В самолете, глядя на проплывающие внизу облачные поля, она взяла Максима за руку.

— Чувствую, как прабабушка Лида здесь, с нами, — тихо сказала она, закрыв глаза.

— Она всегда говорила: «Не бойся глубины, там корни мудрости». Она так радуется за меня.

За окном авиалайнера сияло солнце. Горы встретили их кристально чистым воздухом, пахнущим хвоей и каменной свежестью.

Голубое озеро, увиденное впервые, захватило дух. Оно не просто было голубым — оно светилось изнутри сапфировым сиянием, будто в его чаше лежала не вода, а расплавленная драгоценность.

Первые два дня ретрита прошли как прекрасный, легкий сон. Йога на рассвете у воды, когда туман стелился по зеркальной глади. Медитации под звуки поющих чаш, от которых мурашки бежали по коже не от страха, а от узнавания, от резонанса.

Вечерние беседы у костра, где люди открывали сердца. Алиса парила. Она чувствовала, как каждое ее слово попадает точно в цель, как свет в ее груди льется наружу, окутывая всех присутствующих теплом и принятием.

Максим, как верный оруженосец, помогал во всем — то музыкой настраивал пространство, то молча подносил ей теплый плед.

Наступила кульминационная ночь. Группа расположилась в тихой сосновой роще у озера. В центре, на специально расчищенной площадке, горел небольшой костер, а вокруг в чашах мерцали свечи.

Алиса, в белом платье, с распущенными волосами, чувствовала себя не преподавателем, а проводником, чистым каналом.

— Мы закроем глаза и вместе отправимся в путешествие, — ее голос звучал мелодично и уверенно.

— Найдите своего внутреннего хранителя. Попросите его показать вам врата. А я буду вашей путеводной нитью.

Она начала вести медитацию, описывая спуск по корню мирового древа, проход через пещеру, выход к подземной реке. Ее слова текли плавно, рождаясь не в голове, а где-то в глубине сердца. И пока она вела за собой других, сама она ощущала невероятную мощь.

Ее сознание, как луч прожектора, пронзало привычные слои реальности. Она видела тех, кого вела: их светящиеся формы, их неуверенных, но любопытных духов - проводников в облике волков, орлов, лисиц.

И тогда, в самой глубине этого коллективного погружения, она почувствовала зов. Он пришел не как звук — скорее как вибрация, как ток, пробежавший по самой сердцевине её существа. Там, где-то под чашей озера, под тоннами каменной породы, под слоями реальности, которые она привыкла считать незыблемыми, что-то откликнулось.

Это не было похоже ни на голос помощников из нижнего мира, ни на тихое присутствие наставников из снов. Это было древнее. Настолько древнее, что само понятие времени теряло смысл.

Оно было безликим, но в этой безликости чувствовалась такая глубина, такая мощь, что у Алисы перехватило дыхание там, где дышать было уже нечем.

Это было невероятно, пугающе и сладко — притягательно одновременно.

Зов обволакивал. Он тек откуда-то снизу, из-под дна озера, из-под корней гор, из той первозданной тьмы, что лежит под всеми нижними мирами, какие только можно вообразить.

Он не звал — он манил. Как огонь манит мотылька. Как глубина манит уставшего пловца. Как голос матери манит заблудившегося в лесу ребенка.

Будто кто-то, знавший её всегда, задолго до этого воплощения, задолго до появления этой планеты, наконец-то дождался и тихо, с бесконечным терпением, позвал: «Иди сюда. Я здесь. Я ждал. Ты моя».

Алиса замерла. Её сознание, только что парившее над светящимися формами учеников, дрогнуло и начало крениться вниз, в ту сторону, откуда шёл зов. Она перестала чувствовать себя проводницей. Она перестала чувствовать себя Алисой. Осталось только это тягучее, сладкое, неодолимое притяжение.

И вместе с этим маревом в Алису хлынуло обещание. Не словами — образами, ощущениями, пронзительным знанием: там, внизу, её ждут ответы. На все вопросы, которые она боялась задать. На все сомнения, что грызли её по ночам. На ту самую правду об устройстве мироздания, которую она чувствовала кожей, но не могла облечь в слова.

Там было знание, лежащее за гранью света и тьмы, за гранью любви и страха, которыми она привыкла оперировать в своих учениях.

И в этот миг внутри неё, где-то в самой глубине, куда не добирались ни слова, ни мысли, помимо ее воли, что-то откликнулось.

Не разум. Не сердце. Не та часть, что любила Максима, помнила бабушкины пироги и боялась темноты в детстве.

Это была иная часть — та, что всегда молчала, та, что не принадлежала этой реальности. Она возликовала. Беззвучно, но так остро, что Алиса едва не задохнулась от нахлынувшего чувства.

«Я иду — пульсировало в ней. — Ты слышишь? Ты помнишь? Ты знаешь этот голос. Ты всегда его знала».

Она не могла объяснить, откуда это чувство. Оно просто было. Будто всю жизнь она носила в себе запечатанный сосуд, и вот крышка приоткрылась, выпуская наружу нечто древнее, огромное, невыразимое.

Часть её, о существовании которой она даже не подозревала, тянулась навстречу зову.

Она хотела ответить. Хотела шагнуть туда, раствориться в этом обещании, отдаться этому току, уносящему в бездну, где ждали ответы.

На миг её голос, ведущий медитацию, дрогнул, сорвался, превратившись в беззвучный выдох. Слова застряли в горле. Она почти перестала их слышать — остался только зов, пульсирующий в каждой клетке, в каждой невидимой частице её существа. Но тут рядом, в материальном мире, который вдруг показался таким далёким и неважным, Максим тихо переставил поющую чашу.

Чистый, вибрирующий звук — дзинь — пробил толщу наваждения, как камень пробивает тонкий лёд.

Он вошёл в неё не через уши — через самую сердцевину, туда, где ликовала та, иная часть, и мягко, но настойчиво напомнил:

«Ты здесь. Ты нужна здесь. Ты не одна».

Алиса вздрогнула, сделала глубокий вдох — первый за те секунды, что длились вечность — и с усилием, с почти физическим сопротивлением, отвела сознание от зова.

Она мягко, но твердо повела группу обратно. К свету костра. К звукам ночного леса. К безопасности. Никто ничего не заметил.

Когда все открыли глаза, многие плакали. Не от горя — от умиротворения, от глубины пережитого, от той самой благодати, которую они искали. Её обнимали, благодарили, смотрели на неё с восхищением.

Это был триумф. Алиса улыбалась, обнимала Максима, принимала поздравления. Она была на пике. Она была проводником, учителем, любимой, благословенной.

Но в самой глубине, там, где только что ликовала та, иная часть, теперь зияла тишина. Не пустая — ожидающая.

Она смотрела на тёмную гладь Голубого озера, на отражение звёзд в его сапфировой глубине, и знала: зов не исчез. Он ждёт. Ждет, что однажды она ответит. Не сейчас. Потом. Когда придёт время.

А пока она прижималась к Максиму, вдыхала запах костра и ночного леса и пыталась убедить себя, что всё хорошо. Что она сделала правильный выбор. Но та, иная часть внутри неё, уже знала правду. Свет и тьма были лишь словами. А то, что звало её из-под дна озера, было чем-то бо́льшим. Тем, чему нет названия на человеческом языке. И оно узнало её

Глава 3: Закрытая дверь

Возвращение домой после Голубого озера было похоже на выход из яркого, насыщенного цветом сна, в черно-белую реальность высокого разрешения. Воздух в собственной квартире показался Алисе плоским, лишенным вибраций горного эфира. Но мир требовал своего: телефон трещал поздравлениями, сообщения в соцсетях сыпались как конфетти.

— Ты меняешь жизни, Алис! Это было невероятно! — звенел голос одной из участниц в трубке.

— Спасибо, — автоматически улыбалась Алиса, глядя в окно на знакомый двор. — Это было общее путешествие.

Она писала вдохновенный пост для блога: о синхронности, о силе сообщества, о животных - проводниках, которых обрели участники. Фотографии с сияющими лицами, озеро на рассвете, дымок от шалфея. Слова лились легко, но где-то глубоко внутри сидел холодный, твердый камешек — память о том ином зове. О том, что лежало глубже «нижнего мира».

Максим был ее опорой. Он распаковал вещи, заварил ее любимый чай с имбирем и медом, с гордостью читал хвалебные комментарии.

— Я же говорил, ты — солнце, — обнимал он ее за плечи, пока она склонилась над ноутбуком. — Ты всем показала путь, и так бережно провела.

«Расскажи ему, — стучало в висках. — Расскажи про тот голос из-под дна. Про обещание бездны. Он поймет».

Она открывала рот, поворачивалась к нему, и…

— Слушай, надо подумать над программой следующего ретрита. Хочу добавить работу с родовой линией, — слышала собственный голос, болтающий о планах, о новой команде помощников, о перспективах.

Слова о зове таяли на языке, как лед, оставляя лишь смутный привкус тревоги. Что-то внутри, какой-то древний, не ее собственный инстинкт, запрещал. Это не было страхом осуждения. Это было физическим ощущением — будто язык немел, а горло сжималось, стоило попытаться сформулировать мысль.

Ночью, когда Максим уже спал, и шум цифрового успеха затих, Алиса решила пойти привычным путем — спросить у тех, кто всегда отвечал. У своего рода.

Она расстелила коврик, зажгла одну свечу — ровный, спокойный огонек, который всегда помогал настроиться на нужную волну. Глубокий вдох. Медленный выдох. Границы тела начали таять, растворяться в теплом полумраке комнаты.

Первое, что пришло — тепло. Оно разлилось в груди, знакомое, родное, пропитанное запахом яблочных пирогов и старого бабушкиного сундука. Алиса улыбнулась, позволяя этому теплу заполнить каждую клетку.

Перед внутренним взором начали проступать очертания — неяркий, мягкий свет, знакомый платок, повязанный по-деревенски, добрые морщинки у глаз. Образ проявлялся медленно, но уверенно, как фотография в проявителе.

«Бабушка... я здесь, — мысленно позвала Алиса, вкладывая в этот зов всю свою тоску, всю любовь, всю благодарность. — У меня все хорошо. Ретрит был прекрасным. Я так чувствовала твою поддержку там, у озера. Спасибо тебе».

Образ стал четче, объемнее. Алиса почти физически ощутила шершавую, теплую ладонь, коснувшуюся ее щеки — легкое, успокаивающее прикосновение, от которого по телу пробежались мурашки. Она попыталась проследить, где именно в теле откликается это тепло — в сердце, в солнечном сплетении, в ладонях. Все откликалось. Все пело в унисон.

«Радость моя, светик... — пришел ответ. Не словами, а цельным, плотным сгустком смысла, в котором было растворено все: любовь, принятие, гордость, нежность. — Ты на своем пути. Род за тобой наблюдает. Мы все радуемся. Продолжай».

Алиса купалась в этом тепле, в этом чувстве абсолютной защищенности и правильности. Именно так и должно быть. Именно это она искала в каждой медитации.

И тогда, набравшись смелости, чувствуя, что сейчас самый подходящий момент, она задала главный вопрос — тот, что свербел в подкорке с самого возвращения с Голубого озера:

«Бабушка... а что лежит за пределами? Глубже тех миров, которые я знаю? Я почувствовала там... зов. Он шел откуда-то из-под дна озера, из-под гор. Ты знаешь, что это? Откуда он?»

И в ту же секунду произошло то, чего никогда не случалось раньше.

Картинка дрогнула. Буквально — как рябь на воде, как помехи на старом телевизоре, когда пропадает сигнал. Лицо бабушки поплыло, черты расползлись, на миг став почти неузнаваемыми. Тепло не исчезло — оно осталось, но теперь сквозь него, как тонкая, ледяная струйка, пробивалось что-то иное. Холодное. Настороженное. Контролирующее.

«Не... туда...»

Ответ пришел рваный, искаженный, будто сквозь сильные помехи. Слова-смыслы терялись, рассыпа́лись, не долетали до цели.

«Не твое... Не сейчас... Не надо...»

Алиса почувствовала, как связь — такая прочная, такая надежная всего мгновение назад — начала выталкивать ее. Не рвать, а именно выталкивать, как вода выталкивает пробку, пытающуюся утонуть.

Она открыла глаза.

Сердце колотилось где-то в горле. Свеча на полу мигала, хотя никакого сквозняка в комнате не было. Алиса сидела на коврике, обхватив колени, и пыталась отдышаться.

Что это было?

Она успокоила дыхание. Привела себя в порядок. Решила, что просто неправильно сформулировала вопрос, что бабушка не расслышала, что помехи возникли из-за ее собственного волнения.

Надо попробовать еще раз. Аккуратнее. Обходным путем. Не спрашивать на прямую про зов.

Она снова закрыла глаза. Снова вошла в медитацию. Снова дождалась тепла, появления образа, прикосновения родной души.

«Бабушка, — начала она осторожно, подбирая слова, как сапер подбирает провода. — Расскажи про ваш мир? Куда ведут все пути?»

Эффект был мгновенным и сокрушительным.

Ее не просто выкинуло из транса — ее вышвырнуло. С такой силой, что на секунду перехватило дыхание, а в ушах зазвенел высокий, ледяной звон, от которого заломило виски. Но самое страшное случилось в тот краткий миг, когда связь еще держалась, — она увидела.

За образом бабушки, за этим родным, любимым лицом, за теплом и светом — там, в глубине, куда не должен был проникать ее взгляд, — зияла пустота. Не тьма. Не холод. А абсолютное, всепоглощающее Ничто. Лишенное каких-либо характеристик. Ничто, которое было хуже любой самой страшной тьмы, потому что тьму можно ощутить, можно назвать, можно даже испугаться. А это было отсутствием всего. Даже отсутствием самого отсутствия.

Алиса распахнула глаза, хватая ртом воздух, как утопающий. Сердце выпрыгивало из груди. Свеча на полу догорала, нервно подрагивая огоньком.

Она сидела на коврике, обхватив колени, и ее трясло. Не от холода — от ледяного ужаса, засевшего где-то в солнечном сплетении.

Это был не ответ. Это был запрет.

Это был щелчок по носу. Четкий, недвусмысленный, на уровне законов мироздания, в котором она так уверенно ориентировалась. Ей, всегда жаждавшей знаний, всегда стремившейся заглянуть за горизонт, вдруг показали дверь и сказали: «Не стучи. Даже не подходи близко».

Но хуже запрета было другое.

Сомнение.

Алиса впервые в жизни столкнулась с ситуацией, когда ее чувства не совпадали с картинкой. Тепло было настоящим — она готова была поклясться. Любовь, исходившая от образа, была подлинной — это отзывалось в каждой клетке. Но тот холод, та пустота за спиной бабушки, тот чужой, оценивающий взгляд из-за родного лица...

Что, если это была не она?

Мысль пришла внезапно и тут же показалась чудовищной, кощунственной. Конечно, это была она! Бабушка! Кто же еще мог так любить, так греть, так принимать?