Затмение

– Я здесь недавно, – пожала я плечами, стараясь не выдать страх. – Не было времени обратить внимание, но, если вы считаете, что вот-вот что-то начнётся…

– Уже началось, – тихо сказал незнакомец и, отбросив взгляд в темноту, зашагал вперёд, растворяясь между чернеющих заборов и неизвестных, благоухающих кустов.

А я так и осталась стоять, долго впитывая ночную тишину, стараясь осознать, что этот город хранит не один секрет, и, кажется, уже выбрал, какой из них покажет мне.

Кофейня оказалась именно там, где и должна быть. Правда, крыльцо разжилось изящными резными перилами и тремя ступеньками, ведущими к красной двери, а стены оплели побеги дикого винограда, но запах специй, с которыми варили кофе в моём родном городе, остался тот же.

Я прекрасно помнила маленький зал, вдоль стен которого стояли стеллажи, уставленные горшками с кактусами, небольшую уютную террасу, где по вечерам можно наслаждаться огнями города и таинственными очертаниями башен замков. Здесь, за каждым столиком, случались удивительные истории из жизни посетителей, сроком в выпитую или недопитую чашку кофе, или так и не начавшаяся чужая жизненная повесть, пролившаяся горечью кофейного напитка без сливок на пол.

Мягкие лепестки цветущих деревьев осыпались мне на плечи, когда я заглянула в окно. Город спит и не видит того волшебства, что творится на маленькой кухоньке кафе. Здесь, пересыпанный мукой и специями, забавный пухлый человечек уже замесил тесто для пушистых бархатных кексов с бананами и кедровыми орешками, грушевого пирога с карамельной верхушкой и золотистого песочного печенья с капельками молочного шоколада. Значит, сегодня я вполне могу рассчитывать на тающие во рту вафли с душистым домашним вареньем и пышные пончики, пересыпанные сахарной пудрой. Нежнейшие булочки с корицей и сваренный к ним горьковатый кофе с кардамоном и мускатным орехом или травяной чай из листочков малины, мяты и чёрной смородины.

Поднимаюсь по лесенке, тяну на себя ручку двери – мягко тренькает серебряный колокольчик, приветствуя гостя. Вдыхаю запах. «Да, это моё место», – думаю я, оглядываясь по сторонам, вслушиваясь в гул из смеси голосов, приглушённого смеха, непонятной музыки, отмечая, что свет в зале стал мягче, а на стеллажах, кроме кактусов, теперь живут тёмно-сиреневые цветы, отдалённо напоминающие орхидеи, поворачивающие свои любопытные сердцевинки в сторону каждого входящего.

За барной стойкой стоит юноша-бариста с выкрашенной в чёрный цвет длинной чёлкой, из-под которой смотрят внимательные светлые глаза, такие яркие, что я, засмотревшись, чуть не села мимо стула. По ощущениям, я его знаю, но вот откуда? Он улыбается и кивает. Странно, но откуда-то я знаю, что получу то, что мне сейчас действительно необходимо. Конечно, можно сделать заказ и самой, но зачем портить миг волшебства, правда?

Смотрю, как он творит свою магию с корицей, мускатным орехом, с кардамоном. Кофе – тот самый каприз, рядом с которым надо стоять, чтобы не убежал, иначе безнадёжно испортится вкус. Следить, чтобы поднялся три раза, после налить ложку холодной воды в джезву и подождать пару минут, чтобы осела гуща. Вот бариста достаёт большую чашку и до краёв наполняет её ароматным напитком, добавляя для мягкости каплю молока. Подаёт чашку мне и пододвигает блюдце с пирожными.

Парнишка совсем молодой, вот только его глаза, изучающие и излучающие нечто своё, отличают его от толпы, в которой всякий путник проживает жизнь на бегу, словно в запасе ещё имеет несколько жизней и эта конкретная жизнь – просто репетиция. Бариста явно из тех, кто не откладывает жизнь на потом. И сейчас явно решает, кто я: живущая или просто существующая, а может, наблюдающая за жизнью из сновидений.

– Скажи, ты ведь тоже считаешь, что растворимый кофе похож на секс на одну ночь? – он хитро улыбается мне краешками губ. – Покупаешь его в ближайшем магазине, засыпаешь в кружку, заливаешь кипятком и, помешав немного ложкой, пьёшь, чтобы на время зарядиться энергией. То ли дело кофе в зёрнах. За него, как и за настоящие отношения, нужно платить. Приложить усилие, чтобы вышло что-то настоящее, стоящее… перемолоть, с терпением следить, как оно закипает в турке, не позволяя убежать, иначе придётся начинать сначала или довольствоваться тем, что осталось… Как думаешь?

Этот вопрос моментально стирает тревогу, поселившуюся в моём сердце после встречи с незнакомцем под жёлтым фонарём, впрочем, он стёр и само воспоминание об этой встрече.

Кофе… о нём я могу рассуждать часами, неспешно попивая этот волшебный напиток, рискуя однажды в нём раствориться. Подозреваю, что после моей смерти на могилке забьёт кофейный источник, но я отвлеклась. Кофе – это амброзия, что нам оставили боги, уходя на Олимп, или в сумрачные леса, или в какое другое место на вечный отдых. Их наместники: феи, эльфы и добрые духи – пооткрывали кофейни в домах на кривых улочках, отметив их тайным знаком – дымящимся зёрнышком на качающейся от ветра вывеске. Их не так много, как кажется. Люди научились делать машины, что варят напиток совсем не хуже, но, если ты хоть один раз попробовал настоящий, сваренный вручную, то уже ни с чем не спутаешь.

Да, можно просто пойти на кухню, вскипятить чайник, взять любимую тонкостенную чашку, насыпать туда противный коричневый порошок из красивой банки и залить кипятком, сделать бутерброд с сыром и представить, что всё хорошо. Но мне нужно настоящее волшебство, а оно состоит из щепотки вдохновения, чайной ложки тишины и умиротворения. Из одного мешочка перемолотых зёрен сыплются свежие размышления, из другого – энергия и оптимизм. Прозрачными нитями стекают нити карамельной вдумчивости и озорных приключений. Кружечка смеха, стаканчик сарказма, буквы, слова и ложечка игривости, чуточку злости, милости, дружбы, оптимизма, таинственности, всполох заката – всё, что надо успеть посмотреть, прожить и прочувствовать каждой клеточкой, вдохнуть эту жизнь, наполнить себя… вот что для меня настоящее кофе. И я уверена, что этот светлоглазый, никем не узнанный чародей, смотрящий на меня с лёгкой усмешкой, открыл кофейню у всех на виду и варит в ней кофе, а второй, на кухне, печёт булки с корицей, легонько шаманя на вдохновение для всех тех, кто не хочет жить на бегу…

Я выныриваю из забытья и замечаю, что бариста успел сварить мне ещё кофе. Мятного цвета чашка, с парой кофейных зёрен на блюдце, пакетик сахара, стакан ледяной воды, кусочек шоколада с орехом. Отпиваю глоток и ощущаю, каково это, когда желания сбываются, пододвигаю ближе к себе тарелочку с пирожными. Чем буду расплачиваться, не представляю, потом придумаю.

– За счёт заведения, – улыбается бариста. – Не каждый день к нам заходит на кофе такой симпатичный ветер. Честно говоря, впервые.

Смеюсь и удивляюсь, насколько звонко звучит теперь смех, не просто громко, а невероятно приятно, слушала бы и слушала.

– Спасибо, но меня зовут…

– Тсс… – прижимает палец к губам бариста. – Не нужно тянуть из прошлого имена, придумай себе такое, чтоб с ним жить здесь, в Абре!

– Так вот как называется этот город, а я думала, что у него другое название.

– Абра стоит на границе всех существующих миров и когда-либо существовавших, не удивительно, что ты нашла общие черты с тем, в котором родилась. Вопрос в том, как ты решишь распорядиться своим шансом. Большинство заходящих в моё кафе – туристы: приходят, оглядываются, восхищаются и возвращаются домой, страшась перемен. Есть другие: они остаются и живут простыми обывателями, потихоньку привыкая к чудесам и радуясь, что лишь наблюдают их. И уж совсем единицы ныряют в своё «хочу, дай» с головой, как в омут. Многие тонут. Но есть и те, немногие, особо упрямые, кто вцепляется в магию такой хваткой, что ей не остаётся ничего другого, как только записать этого безумца в любимцы или убить…

– Убить? – я едва не подавилась пирожным.

– Ага, – довольно усмехнулся на мою ошарашенную физиономию парнишка. – Если не готов умереть за свою мечту, то зачем подпрыгивать и орать «дай»?!

– И что мне теперь делать? – расстроенно спрашиваю я.

– Дать себе имя и, пожалуй, прогуляться. У нас здесь очень красиво! А там сама решишь, кто ты: турист, обыватель или та, что готова вывернуть мир наизнанку ради мечты…

Знаешь, начать всё с нуля – это не безумие. Безумие – это постоянно оправдывать свои страхи, говоря себе и всем, что это, мол, судьба у меня такая, несчастливая, и я ей не указ. Я же в душе всегда верила, что особенная, а значит, со мной обязательно случится что-то необыкновенное. Без этого никак. Хоть тресни. Хотя до этого момента самое непостижимое со мной случалось лишь во снах.

Сны… Это удивительная, неподвластная ни времени, ни возрасту туманная дымка. Как узнать, где мы настоящие: здесь или там? Точнее, где оно, наше настоящее?

А ещё бывают сны во сне. Это такая тонкая кисея, сотканная из звёздной пыли, через которую попадаешь в другую реальность. Именно в то настоящее, из которого потом, возвращаясь, ещё некоторое время лежишь в постели, не веря, что это был только сон. Или нет?

Когда я не понимаю, что происходит, теряюсь в способностях воспринимать запахи, видеть цвет и его оттенки, то слушаю джаз или что-то такое, без слов, и тогда мои вселенные сходятся. Музыка притормаживает время, давая возможность рассмотреть его через любую проекцию, спокойно, подробно, не торопясь. Вот оно стекает по коже капельками кофейного дождя. Горячего, каким может напоить только жаркое солнце пустыни. А вот в волосах ветер запутывает снежинки – хрупких дочерей вечности. Они кружатся вокруг меня маленьким вихрем, обдувая солёным ветром, подсвечиваемым светом молний.

Как ни странно, в такие вечера я всегда жалею, что совсем не умею курить. Было бы красиво: длинное тёмно-синее платье в пол с до неприличия открытой спиной. В одной руке мундштук с тонкой сигарой со сладковатым запахом миндаля, в другой – длинная нитка жемчужных бус, что рвётся, и бусины с весёлым стуком, перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, мчатся впереди меня. Медленно спускаюсь вниз по широкой лестнице в сад, за которым шумит море с купающейся в ней огромной луной. Этот образ очень точно соответствовал бы таинству ночного проявления нежнейшего шёлка моих образов, горького шоколада и сладкого молока…

Музыка и сны – два заговорщика, способные полностью поглощать человека, уносить в особую атмосферу. Уносить в горностаевый туман нежности, заворачивая в волшебство иллюзий, чудесно настраивая на определённый лад тональность души, в которой нет места фальши… А начать всё с нуля во сне – это же то самое предложение, от которого невозможно отказаться. В крайнем случае проснёшься, если уж станет слишком страшно, и, возможно, даже в сухой постели. Но это не точно.

Об этом я размышляла, сидя на одной из крыш города, разглядывая вытянутую овальную площадь, мощёную разноцветными плоскими камешками, вдоль которой стояли белокаменные дома, усыпанные медными заклёпками по углам, с узловатыми трубами, проходящими по всем стенам. На некоторых кирпичная кладка сменялась грубо обработанным деревом. И вся эта красота разбавлялась цветущими деревьями, под тенью которых прятались изящные лавочки, усыпанные бело-розовыми лепестками яблонь, словно кто-то ловко смешал романтику стимпанка и женские романы. Правда, местное население ждёт сюрприз: теперь на середине площади высится фонтан в виде огромной рыбы, из пасти которой бьют струи разноцветной воды. Каждая струя имеет свой вкус и даже градус. В глубокой чаше фонтана смешиваются струи рома, кока-колы, сиропа от кашля, грейпфрутового сока и ещё куча других разных напитков, приобретая вкус грога. Полагаю, местные будут счастливы, увидев это чудо поутру. Именно неожиданное сотворение фонтана окончательно убедило меня, что я сплю. Возможность становиться ветром, по-особому стукнув о землю пяткой, мне казалась настолько естественной, словно я всю жизнь только этим и занималась. А вот создать фонтан в месте своего неудачного приземления – такого за собой не наблюдала. Впрочем, от размышлений меня отвлекла интересная процессия, вынырнувшая из-под арки и спешно прошествовавшая мимо меня к самому новому дому на площади.

Четверо мужчин (почему-то я была уверена, что эти фигуры, плотно закутанные в плащи с низко надвинутыми капюшонами, именно мужские) крепко держали за руки четверых малышей, смешно путающихся в складках таких же тёмно-коричневых плащей. До рассвета оставался ещё час или два, так что в это время детям положено спать, а не шарахаться по ночному городу. Впрочем, заведя малышню в дом, одна из фигур заперла за ними дверь и, что-то сказав спутникам, выдала каждому часы на цепочках, которые те поспешно нацепили на себя, и, встав по углам здания, воздели руки к небу.

Конечно, я не могла себе позволить пропустить такое шоу и перебралась на ближайшее к дому дерево, благо, когда ты ветер, это совсем не составляет труда. Таинственные люди молчали, при этом активно шевелили пальцами, словно плели невидимую сеть. Растущая Луна, зацепившись рогом за одну из труб, водопадом пролилась по крыше, стекла по стенам и растеклась лужей у крыльца. Стало настолько тихо, что казалось, я слышу, как стучит спицами Макошь, сплетая в немыслимый узор мою судьбу.

Пока пыталась справиться с наваждением, дом подёрнулся дымкой, задрожал, покрылся трещинами и на мгновение исчез, словно его поглотило само ничто. Когда же дом вновь проявился среди цветущих кустов, очки бы не потребовались, чтобы заметить перемены: стены потрескались от вековых забот и стали ниже, кирпичи приобрели мрачновато-зеленоватый оттенок, окна, некогда яркие и озорные, потускнели и почти полностью скрылись за широкими листьями какого-то ползущего растения. Дом стал старше – не на годы, нет, на столетия; насколько именно, сказать было сложно, но ощущение собственной незначительности перед лицом такой внезапно явленной истории было почти физическим.

«Ну ничего себе», – только и подумалось мне, прежде чем любопытство, как всегда, победило осторожность. Я вновь обернулась ветром – лёгким, скользящим, почти невидимым – и влетела в окно, чтобы собственными глазами увидеть, что теперь скрывается за изменившимся фасадом. Щекоча занавески, бесшумно ступила внутрь, с головокружением перемещаясь из одного времени в другое.

Внутри пахло сыростью, старыми книгами и мышами. Гулкий звук шагов. Стены, похожие на потрескавшуюся слюдяную скорлупу, пол, покрытый густым слоем пыли. В дымчатом воздухе застывшее эхо беготни, смеха, обрывки недавно сказанных фраз. Но самой детворы, вбежавшей сюда минуту назад, не видно. Моё сердце сжалось от непрошеной тревоги. Оглянулась: только длинные тени скользят по паркету, будто дети и вправду растворились где-то между эпохами.

Прислушалась к звукам в доме. Где-то вдалеке донеслось приглушённое хихиканье – не настоящее, а словно зазвучавшее с другой стороны зеркала. Решив спуститься на первый этаж, прошла вглубь коридора, где в темноте белела лестница, но едва ступив на неё, меня окружило странное ощущение: воздух сделался плотнее, а каждая ступень под ногами отзывалась дрожью чужого времени.

И тут я поняла: дети не исчезли, они стали частью этого изменившегося дома, растворились в его стенах, стали записями на затёртом паркете, тенями в прожилках на потолке. Их игра продолжалась, но правила стали опасней и мистичней. Теперь они духи, запертые в этих стенах, и кто знает, где для них конец шалости, а где начало настоящей магии. В старых домах не стоит забывать, что время – не самое доброе существо во вселенной, прощать не умеет, а потому не всегда возвращает назад тех, кто играет с его пределами. А то, что здесь произошло нечто недопустимое, я не сомневалась. Просто знала – и всё. А ещё я знала, что если немедленно не уберусь отсюда, то присоединюсь к когорте затерянных в междумирье детишек.

Тихо вздохнув, легонько притопнула и вылетела сквозняком в окно. Загадочных людей в плащах уже не было, а дом – что дом, загадочный и древний – он сонно вздыхал, поскрипывая ставнями, и глухо сопел печными трубами, словно ничего не произошло. Но я-то знала: провести в нём немного времени – значит рискнуть исчезнуть самой. Вот только тайна, повисшая над этой крышей, не собиралась меня так просто отпускать. Да я и сама уже понимала, что помру от любопытства, если не найду отгадку произошедшего в ближайшее время.

Часть 2

Ещё два дня я провела на улицах этого удивительного города, вобравшего в себя все мыслимые и немыслимые архитектурные формы, мирно соседствующие друг с другом. Пару раз столкнулась с огромным патрульным воздушным шаром, обескуражив его пилотов внезапной сменой направления. Забавные ребята, почти совсем не рассердились на мою невнимательность. Впрочем, на ветер сердиться нельзя – стихия, что с него, точнее, с меня взять. А бдительностью я никогда не отличалась. Дневной город влюблял в себя всё сильнее, а вот ночной пугал до дрожи. Каждый раз перед рассветом появлялись эти странные люди, и дома окутывались дымкой, превращаясь чуть ли не в развалины. В их стенах бесследно исчезали дети, а пространство внутри застывало, словно залитая смолой вечность. Из окон лилась тоска, окрашивая ближайшие цветущие ветки деревьев в лиловый цвет. Проследить за загадочными мужчинами тоже не вышло: они таяли в предрассветной дымке сразу, как только ритуал заканчивался, и даже следов не оставалось. Я проверяла – трава, на которой они стояли, оставалась непримятой.

А вот на третью ночь мне повезло. Пролетая мимо одного из домов, услышала интереснейший разговор и нагло расположилась на подоконнике подслушать, благо лёгкого сквознячка двое мужчин, ведущих неспешную беседу, явно не опасались.

– Мира, примерно так же, как я: чертовски довольна собой, устала, возбуждена и горда. И по-прежнему в полном отчаянии, потому что мы делаем невозможное, а толку от этого невозможного… – симпатичный человек в зелёном плаще, удивительно похожий на молодого Жана Маре, неторопливо отпил из кружки и, довольно щёлкнув языком, провёл над ней ладонью, отчего из неё выплыло облачко в виде любопытной лисички и лениво поплыло в мою сторону. – Ладно, не стану говорить «ноль». Я просто не знаю. И никто не знает. Всё ведомство на ушах стоит, но к каждому ребёнку не приставишь по полицейскому. Учитывая, что многие из них исчезают прямо из кроваток. А в замороченные дома даже я не вхожу, не обвешавшись с ног до головы амулетами. Что говорить про простых служак верховного ведомства – у них такая паника случается, что приходится связывать, чтоб из окон не повыпрыгивали. – Говорящий замолчал и протянул руку к кофейнику, потом передумал и вместо этого достал из-под стола бутылку с тёмной, искрящейся жидкостью. Плеснул в чашку, отпил, улыбнулся. – Всё-таки есть маленькие радости в нашей работе: кто ещё может похвастаться, что пьёт кикеон возрастом в несколько тысяч лет, пока решает задачку во имя всего светлого и непонятного. А что, если завтра выяснится, что всё это никому не сдалось? Или вообще померещилось?

Второй, постарше, с внешностью сорокалетнего Джуда Лоу, пожал плечами:

– Когда понимаешь, что дерёшься с невозможным и пока ты что-то чувствуешь – ты живой. Цени!

С улицы донёсся вой сирены. В свете фонаря мелькнула тень. Тот, что постарше, не обратив на противный звук внимания, продолжил:

– Когда всё закончится – даже если никто не оценит, – мы всё равно будем знать, что смогли сделать невозможное. Хоть толку и неизвестно сколько.

Он хитро улыбнулся. Молодой кивнул и поднял вверх кружку:

– За невозможное. За нас! – сделал глоток, подмигнул старшему, не спеша поставил кружку на место. Чуть наклонил голову, словно к чему-то прислушиваясь, и, неожиданно перепрыгнув через стол, схватив меня за шкирку, втащил внутрь комнаты. Хорошенько встряхнул, словно тряпичную куклу, и, подняв так, чтобы моё лицо оказалось напротив его, насмешливо спросил: