Сибирские рассказы. Основано на реальных событиях

Ни Ёсида, ни Комура не знали русского. Но по взгляду и жестам старика они поняли, что он подозревает, что они разведчики, и хочет выведать у них, сколько японских солдат сейчас стоит в городке. В это время японские солдаты могли нагрянуть с горы. Старик, казалось, беспокоился об этом.

Ёсида ответил фразой по-русски, которую знал: «Не понимаю».

Старик какое-то время пристально смотрел на них. Юноша в синей шапке что-то вставил.

– Не понимаю, – повторил Ёсида. – Не понимаю.

Его тон невольно стал умоляющим.

Старик что-то сказал юношам. Тогда те стали снимать с двоих зимнюю форму, мундир, исподнее, кальсоны, сапоги, даже носки.

…Их поставили голыми на снегу. Они поняли, что сейчас их расстреляют. Двое-трое юношей обыскивали карманы снятой формы. Двое других, с ружьями, отошли немного поодаль.

Ёсида подумал, что сейчас они убьют их. И тогда он невольно вспомнил и выкрикнул русское слово: «Спасите! Спасите!» Но слова, которые он помнил, были неточны. Слово, которым он хотел сказать «спасите» (спасите), прозвучало как «спасибо» (спасибо).

У русских не было видно желания внять мольбам японцев. Страшные глаза старика стали безучастными.

Двое юношей вдали подняли ружья.

Ёсида, до того спокойно стоявший на снегу, вдруг бросился бежать вперед. И Комура побежал следом.

– Спасите!

– Спасите!

– Спасите!

Они кричали так, бежав по снегу. Но для русских их крики звучали как:

– Спасибо!

– Спасибо!

– Спасибо!

…Вскоре два выстрела прокатились по долине.

Старик велел юношам собрать отобранные ружья, мундиры, зимнюю одежду, сапоги и повел всех к занесенным снегом домам.

– Эй, того безголового зайца тоже не забудьте!

VI

На третий день, когда их, наконец, нашли в ходе масштабных поисков двумя ротами, те окаченели, сохранив цвет кожи, как при жизни. На спинах были лишь небольшие, с кончик мизинца, раны.

Лица застыли с выражением, словно они что-то кричали, глаза были открыты.

– Я же заранее предупреждал! Не ходи на зайцев – и такого бы не случилось! – старший фельдшер, стоя перед двумя телами, окруженными толпой солдат, сказал так, будто в этом не было его вины.

Он не подумал, что если бы отправил их вместе с другими солдатами третьего года службы, такого бы не случилось!

Он думал о том, что ему придется писать объяснительную о потере двух единиц оружия и двух комплектов обмундирования.

Март 1927 года

Сани

I

Дул ледяной ветер, от которого немеет нос.

Деревня была целиком покрыта снегом. И придорожные деревья, и холмы, и дома. Всюду лежал лишь ослепительно сверкающий белый снег.

Перед одним из домов на склоне холма стояли брошенные сани. Из комнаты, служившей одновременно гостиной и столовой, доносилась крайне неумелая и небрежная русская речь японца.

– Холодно же… Заходите, пожалуйста.

Дверь приоткрылась, и в проеме показалось лицо хозяйки в туфлях на низком каблуке.

Извозчик, утопая по пояс в сене, сидел в санях, втянув голову в плечи. Молодой, невысокий парень. Щеки и кончик носа покраснели от мороза.

– Спасибо.

– Право же, заходите.

– Спасибо.

Однако молодой извозчик лишь старался получше укрыться сеном, чтобы ветер меньше пронизывал одежду, и не собирался вылезать из саней.

Лошадь в шорах, фыркая паром, спокойно ждала, когда выйдет поставщик.

Пар, вырываясь из ноздрей, тут же замерзал и превращался в иней. И лошадиная морда, и сбруя, и шоры будто обсыпались сахарной пудрой.

II

Старик Петр не спешил соглашаться с предложением поставщика.

У поставщика от щек до подбородка росла густая борода. И голос у него был жесткий, будто он сам себе казался важной персоной. Даже к женщине, и вообще в неподобающих случаях, он постоянно обращался на «ты». Он выучил русский язык лишь на слух, как придется.

– Война, должно быть, – сказал Иван, слушавший разговор отца с поставщиком, обращаясь к младшему брату.

– Нет же! – глаза поставщика быстро сверкнули. – Перевозить фураж и обмундирование.

– А зачем так много саней, чтобы возить фураж и обмундирование? – спросил Иван.

– Нужно, вот и всё. Солдаты же все поголовно и одеваются, и едят…

Поставщик хотел использовать две пары саней Петра для нужд полка. Денег, говорил он, даст сколько угодно.

Петр не питал симпатий к японской армии. Более того, он испытывал к ней ненависть и неприязнь. У него как-то без всякой причины обыскали дом ради нужд японцев. И еще, говоря, что заплатят, у него как само собой разумеющееся реквизировали беременную свинью. Поля были разорены. Когда возле них начнется война и полетят шальные пули – кто знает. Он проклинал японцев, что без дела пришли аж в Сибирь.

Поставщик, отправляясь по делам полка в крестьянские дома, каждый раз замечал в их мелких поступках неприязнь к японцам. Некоторые выказывали ее открыто. Но таких было меньшинство. Большинство же не проявляло явной неприязни, но отказывалось выполнять его требования даже за деньги, под разными предлогами: то подкова расшаталась, то лошадь простужена. Однако поставщик, привыкший читать мысли собеседника и вести торг, сразу видел их насквозь. И вел разговор соответственно. О том, что предстоит война, он хранил полную тайну.

Минут через пятнадцать ему удалось уговорить Петра предоставить две пары саней для полка с его сыновьями в качестве извозчиков.

– Ну, тогда сейчас же собирайтесь и отправляйтесь в полк, – сказал он.

– Минутку, – произнес Иван. – Сперва деньги получить нужно.

И Иван взглянул на отца.

– Что?

Поставщик, уже собравшийся уходить, обернулся.

– Деньги нужны.

– Деньги… – поставщик нарочито рассмеялся. – Ну, Петр Яковлевич, если возьмете двух молодых парней, деньги запросто заработаете.

Иван, что-то бормоча себе под нос, надел валенки и потертый, грязный меховой тулуп.

– Может, и вправду война, – сказал он тихо. – Если начнется перестрелка, я так уж и быть, сбегу.

Снаружи молодой извозчик замерзал. Поставщик, выйдя на улицу, бодро сказал:

– Ну, дальше!

Сани плавно и легко скользнули по снегу, спускаясь по пологому склону.

У следующего дома поставщик выяснил, есть ли сани и лошади, а затем прошел в сени и дальше в дом.

И здесь он предложил дать денег сколько угодно. Уладив дело тут, он помчался на санях дальше.

Неприязнь к японцам и его умение договариваться насчет денег вступали в борьбу в каждом дворе. И его расчетливость всегда брала верх.

III

Сани подъехали к расположению роты. Лошади заржали, на спинах их позвякивали бубенцы.

Каждая рота была занята приготовлениями к выступлению. Однако на полковой кухне не только не готовились, но четверо или пятеро солдат обсуждали, что взбредет в голову. Там стояла смешанная воедино вонь свиного жира, капусты, горелого хлеба, протухших солений. Казалось, даже в поры кожи поваров, работавших там, въелся этот запах.

– Свиней, кур – разве не мы реквизируем? А кто, думаете, ест потом ветчину и бекон? Все офицеры прикарманивают. Мы-то делаем грязную работу.

Ёсихара горланил у печки.

Он не раз видел, как хозяева – местные сибирские крестьяне – мучились, раздирая одежду на груди, глядя на угоняемых животных. Он и сам вырос в деревне и знал, что такое держать скотину. Только тот, кто сам растил их, понимает, как можно привязаться к животному, которое взял в руки еще новорожденным.

– Издеваемся над русскими, доводим до слез, до мольбы – и силой тащим. Скверное дело, грабеж.

Голос у него был хриплый, но громкий, разносился далеко. Его слова звенели так, что, казалось, дрожали оконные стекла.

Он раньше служил денщиком у командира батальона. И видел, насколько пища офицеров отличается от солдатской – будто это разные виды людей.

Вечером командир батальона куда-то уезжает. И он должен начистить сапоги, вычистить мундир, приготовить теплую одежду, да еще и побрить едва отросшую щетину. Чтобы побрить – нужно принести горячей воды умыться…

Господин майор наряжается и уезжает.

А потом поздно – за полночь – возвращается и бывает не в духе, словно ломает и швыряет палки. Ёсихара не понимал, в чем дело. Наверное, ему отказали.

И на следующий день тот опять в дурном настроении. И солдат ругают, а то и хлещут плеткой за нерасторопность.

Он думал: разве у начальства есть такое право? Ему, серьезному человеку, стало противно раболепно кланяться и чистить сапоги.

Почему майор выбрал его в денщики? Потому что он был статным, красивым парнем. Благодаря этому его не били. Но он не мог не испытывать неприязни к тому, что начальство, как мужчины любят красивых женщин, выбирает денщиков по внешности и обращается с ними как с игрушками. Быть игрушкой – на это он не согласен!

– Свиней, кур – разве не мы реквизируем? И забиваем, и готовим… А все вкусное забирают важные господа, – повторил он. – Как же называется наша-то работа?!

– Эй, хватит болтать, пойдем. Что толку роптать, – сказал Абэ. – Все уже вооружаются.

У Абэ было мрачное, угрюмое лицо. Он всем сердцем хотел поскорее вернуться в роту и готовиться. Но ему неловко было уходить одному, оставляя остальных, и он медлил.

– Опять убивать друг друга… Не хочется.

Рядом Кимура вполголоса шептался с Асадой. Они сидели друг напротив друга, оседлав скамью. Кимура слабо, беззвучно кашлянул.

– Говорят, у русских солдат нет желания воевать, – сказал Асада.

– Да? Это хорошо.

– Но ведь войну начинают не по желанию рядовых.

– Значит, командование все же намерено воевать до конца?

– Говорят, из метрополии этого ждут.

– Не хочется… Специально посылать людей в холодные края убивать друг друга!

Кимура поминутно прерывал разговор кашлем. У него скапливалась мокрота, и, если он не откашливался, голос пропадал.

До приезда в Сибирь с легкими у него было всё в порядке. Дыхание в верхушках легких было чистым, без единого хрипа. Но после зимы, проведенной в снегах, и лета, когда высохший на дорогах конский навоз превращается в пыль и носится в воздухе, – дыша всем этим, он незаметно похудел и начал кашлять. Климат плохой. За это время, примерно за полтора года, он видел, как убили нескольких русских, а потом и некоторых его товарищей-новобранцев тоже. Он и сам лишил жизни человека. То был бледный юноша с лицом, искривившимся, словно он вот-вот заплачет. Рыжеватая бородка только начинала пробиваться. Глядя на этого мужчину, лежавшего перед ним, он впервые осознал, что не испытывает к нему ни ненависти, ни злобы. Это казалось ему странным. И он почувствовал, что делает это против своей воли, побуждаемый кем-то свыше.

Ёсихара, говоривший хриплым, далеко слышным голосом, обернулся к Кимуре:

– У тебя же хороший предлог. Скажись больным, пройди осмотр. Тогда сегодня можно и не идти.

– Пока не начнешь кровь отхаркивать – и смотреть не станут.

– Да что ты! Скажи, что от температуры все тело ломит, работать не можешь.

– Скажут, симулянт, только ругаться будет фельдшер, – кашлянул Кимура. – — Фельдшер не лечит больных, а только и делает, что ругается на нас, в Сибири-то.

Ёсихара уставился на него с видом полной безнадежности.

– Эй, пойдем уже, – сказал Абэ.

Из казармы доносились напряженные, торопливые окрики, звуки приготовлений, ругань.

– Эй, пойдем уже, – повторил Абэ. – Все равно идти придется.

Воздух дрогнул. И запах жира, горелого хлеба, протухших солений с новой силой ударил в ноздри.

– Два раза меня осматривали, – сказал Кимура и закашлялся. – Оба раза давали неделю отдыха от учений, а потом сразу снова в строй.

– Может, попросить осмотреть повнимательнее?

– Как ни проси – бесполезно.

И снова закашлялся.

– Эй! Что вы тут делаете?! – рявкнул фельдфебель с порога. – Неужели не знаете, что приказ вышел?! Быстро по местам, приготовиться!

– Ну вот, урод приплелся.

IV

Несколько десятков саней с солдатами мчались по снежной равнине. Колокольчики с лошадиных спин были сняты.

Снег лежал глубокий. И равнина простиралась без конца и края.

Лишь скрип полозьев да стук копыт по мерзлому снегу нарушали тишину. Но и эти звуки, будто поглощенные безмолвием равнины, тут же куда-то исчезали.

В санях, которыми правил сын Петра, Иван Петрович, сидели командир батальона и адъютант. Кнут со свистом рассекал воздух, хлестая по лошадиным крупам. Лошадь, обутая в подкованные для льда шипами копыта, ступала по мерзлому снегу.

Командир батальона рассчитывал в уме, сколько у него в кармане жалованья. Он получил его только вчера.

Иван, чтобы догнать ушедшую вперед роту, беспрестанно подергивал вожжи и хлестал кнутом. Сани, оставляя на снегу две параллельные борозды от полозьев, мчались словно ветер. За Иваном следовали еще двое саней. В них тоже сидели офицеры. Когда местность понижалась, сани с грохотом проваливались в яму. И тут же лошади вытаскивали их на ровное место. Одни сани проваливались – и следующие за ними тоже, грохоча, проваливались и вытягивались. Металлические скобы на полозьях пронзительно скрипели.

– Лу, лулу…

Иван что-то крикнул сзади идущему извозчику.

Командир батальона был мужчина дородный, с кровью, что, казалось, плещет через край. Кровь, созданная из ветчины и бекона.

– Так, из трехсот иен… – он сожалел, что почти всю сумму, которую отсылал ежемесячно на родину, он вчера вечером, сразу после получения, отдал дочери бывшего полковника Цуара. Если бы знал, что сегодня выступят в поход, не стал бы отдавать. На эти деньги жена, старая мать и двое детей могли бы прожить целый месяц! Однако он забыл, что, очарованный красотой и томностью дочери полковника, был готов отдать и оставшиеся в кармане купюры потом, при случае.

– Майор Тикамацу!

Командир батальона продолжал свои подсчеты. Крик сзади не достиг его ушей. Какой же он дурак сделал! Сколько там вообще осталось в кармане!

– Майор Тикамацу!

– Господин командир батальона, вас вызывает подполковник, – сказал адъютант.

В ушах звенело от ветра. Иван Петрович сбавил ход. Его усы и брови были покрыты инеем, словно сахарной пудрой.

– Майор Тикамацу! Что это там кучкуется у подножья горы слева?

– …?

Для командира батальона это было столь неожиданно, что он ничего не разглядел.

– Не враг ли это, что столпился у подножья левой горы?

– Так точно.

Адъютант достал бинокль.

– …Враг, господин майор. Черт возьми, они идут, подставляя нам животы, прямо перед фронтом! – воскликнул адъютант, почти в отчаянии.

– Остановить роту и дать команду на смену направления?

Но в тот же миг взметнулся дымок. И прозвучал близкий выстрел.

– Э-эй, э-эй!

Майор Тикамацу окликнул ушедшую вперед роту слабым, умоляющим голосом, непохожим на командирский, словно больной зовет сиделку.

Похоже, и в роте заметили русских слева почти одновременно с ними. Когда командир батальона крикнул вперед, солдаты уже спрыгивали с саней на снег.

V

Бой длился около часа.

– Японцы – точно бешеные псы. Кусаются, куда ни попадя, – сказал Петя.

– Все еще палят, бах-бах!

Русские потеряли желание воевать. Они, опустив ружья, бежали в сторону, где не было опасности.

Пули с шипением неотступно преследовали их, летя вперед.

– Устали.

– Нельзя ли предложить перемирие?

– Попробуй только – тут же всех перебьют!

– Бежим! Бежим!

Старик Федор Липецкий бежал с двумя детьми. Старшему было двенадцать. Младшему – девять. Младший устал и волочил ноги, так что валенки вот-вот слетят в снег. Отец с сыновьями все больше отставали.

– Папа, есть хочется… Хлеба.

– Зачем ты такого маленького по снегу повел? – спросил тот, кто обгонял их сзади.

– Да некому за ним присмотреть-то.

Липецкий скорбно скривил лицо.

– А жена?

– Пять лет как померла. Был шурин, да и того в прошлом году не стало. Оттого, что есть нечего!

Он порылся на дне мешка и достал сыну ломоть черного хлеба.

Младший протянул неповоротливую руку в тесной варежке, чтобы взять его. И в этот момент Липецкий что-то простонал и упал на снег, все еще держа хлеб.

– Папа!

– Попало ему! – сказал пробегавший мимо.

– Папа!

Двенадцатилетний старший брат пытался поднять за шею своего крепкого, крестьянского сложения отца.

– Папа!

Прилетела еще пуля.

Попала в младшего. Кровь хлынула на белый снег.

VI

Вскоре к месту, где лежали отец с сыном, подошли японские солдаты.

– До каких пор, говорят, гнаться надо?

– Жрать хочется.

– Эй, давайте отдохнем.

Они тоже пресытились войной. Даже если победят – им от этого ничего не будет. Да и война выматывает силы и дух с быстротой экспресса.

Кимура, у которого болели легкие, кашлял и, задыхаясь, тащил за собой ружье.

Снег, твердый лишь сверху, под тяжестью людей проваливался, и сапоги глубоко вязли. Каждый шаг – и вот-вот сапог останется в снегу.

– А-ах, устал.

Кимура откашлял мокроту с кровью.

– Тебе бы назад вернуться.

– Устал так, что двигаться не могу.

– На санях бы вернулся, – сказал Ёсихара.

– И верно. Разве есть закон, чтобы больных на убийство посылать? – раздалось два-три голоса одновременно.

– Ой, да это, может, я убил, – Асада вздрогнул, глядя на лежащего Липецкого. – Я тогда спустил два-три раза.

Отец с сыном лежали на снегу в одном направлении, на расстоянии сяку (японская мера длины, около 30,3 см) друг от друга. В руке у старика валялся маленький кусок черного хлеба – будто его убили как раз когда он собрался есть.

Сын, ткнув левую руку в снег, лежал ничком. Окружающий снег был залит кровью, маленькие валенки порваны. Вид его был до жалости трогателен. Маленькие белые губы, прижатые к снегу, словно хотели что-то крикнуть им.

– Убивать друг друга – вот бессердечие-то!

У них сжалось сердце.

– Эй, я вот сейчас понял, – сказал Ёсихара. – Войну-то ведь ведем мы.

– Есть те, кто заставляет нас делать это насильно, – сказал кто-то.

– Но войну ведут люди. Если мы прекратим – она и закончится.

Словно поток, наткнувшийся на преграду, солдаты остановились вокруг Липецкого. Все были измотаны и выбились из сил. Кто-то спрашивал: что случилось, что случилось? Кто-то сел на снег отдохнуть. Кто-то, бросив еще дымящееся от выстрелов ружье, хватал и ел снег. Пересохло в горле.

– Сколько ни воюй – конца не будет.

– Жрать хочется.

– Хоть бы уже отступили, как-нибудь.

– Если мы не прекратим, сколько ни пройдет – конца не будет. Они ради наград готовы загнать и убить нас всех! Эй, прекратим, прекратим! Отступим!

Ёсихара горячился, словно готовый к драке.

Они пресытились войной. Скорее бы в казарму вернуться, отдохнуть в теплой комнате. Нет, больше того – вернуться на родину и скинуть тесный мундир.

Они думали о тех, кто остался на родине, избежав солдатчины, – как они спят, вытянувшись на теплой постели. Рядом с ними – красивые жены (мужчины, оставшиеся на родине, имеют привилегию первыми выбирать себе красивых и приглянувшихся женщин). Там есть сакэ, есть питательные яства. Они для забавы пьют сакэ, любуясь на снег. А они должны здесь, в Сибири, убивать ни в чем не повинных русских!

– Не двигаетесь?! Что вы делаете перед фронтом?!

К ним подошел командир роты с обнаженной саблей.

VII

Как уставшие на экскурсии ученики, столпившиеся у родника, солдаты с совершенно расслабленным видом стояли кучкой на снегу. О чем-то спорили.

– Эй, туда, – сказал командир батальона Ивану Петровичу. – Там, где народ столпился.

Лошадь, уставшая от беготни по снегу, не могла больше терпеть ударов кнута, и Ивану было больно, словно он бил самого себя. Он думал, что лучше бы вез солдат. Солдаты, когда начался бой, все до одного сошли с саней и шли по снегу пешком. Только командиры не покидали саней до конца. Поставщик обманул его. Использует их сани, чтобы убивать русских. Если бы не сани, они ничего бы не смогли сделать!

Свернув с утоптанной, промерзшей дороги, длинные ноги лошади глубоко увязали в снегу. И снег, выбиваемый копытами при каждом шаге, летел Ивану в лицо. Чем труднее была дорога, тем больше уставала лошадь.

Когда сани приблизились к толпе солдат, оставалось уже всего около одного тё (японская мера длины, около 109 метров), солдаты вдруг встали и рассыпным строем двинулись вперед. Но пять-шесть человек все еще сидели на снегу и не собирались двигаться. Офицер что-то говорил этим пятерым-шестерым. Тогда один из них, смуглый, видный, проворный на вид, встал и что-то резко ответил. Это был Ёсихара. Офицер, казалось, не мог его переубедить. И солдаты, казалось, готовы были сами наброситься на офицера. Среди сидящих был и тот, кто кашлял и отхаркивал кровь.

– Что случилось, что случилось? – спросил командир батальона у поручика, который с трудом шел рядом.

– Солдаты говорят, что они как командиры сами прекращают войну. Похоже, сильно подстрекали остальных, – ответил поручик, поправляя ушанку. – Что ни говори, а как приедут в Сибирь – даже солдаты радикализируются, просто беда.