Сибирские рассказы. Основано на реальных событиях

Сибирские рассказы

Основано на реальных событиях

Куросима Дэндзи

Переводчик Павел Соколов

© Куросима Дэндзи, 2026

© Павел Соколов, перевод, 2026

ISBN 978-5-0069-3856-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Непростая судьба Куросимы Дэндзи

Японский писатель Куросима Дэндзи (1898—1943) – человек трагической и удивительной судьбы. Предлагаемые вашему вниманию «Сибирские рассказы» – это не просто литература. Это крик души, это горькое свидетельство очевидца, это обвинительный акт войне, написанный кровью сердца.

Куросима Дэндзи родился на острове Сёдо в бедной крестьянской семье. С детства он познал тяжелый труд и нужду. Мечтая об образовании, он работал на фабрике, чтобы скопить денег на учебу в Токио. Но его планы нарушила война. В 1919 году его призвали в армию и в составе экспедиционного корпуса отправили в Сибирь участвовать в интервенции. Там, в снегах далекой и чужой страны, он служил не солдатом с винтовкой, а санитаром. И эта служба перевернула его душу.

Два года, проведенные в Сибири, стали для Куросимы жестокой школы. Он видел не парады и подвиги, а грязь, холод, голод и смерть. Он видел, как его соотечественники, такие же бывшие крестьяне и рабочие, одетые в солдатские шинели, убивают и гибнут сами. Он видел, как японские офицеры смотрят на простых пехотинцев как на пушечное мясо. И самое главное – он увидел живых русских людей: крестьян, женщин, детей, стариков, партизан. Увидел их горе, их страдания, их сопротивление. Увидел войну не с парадной, а с изнаночной, кровавой стороны.

Вернувшись на родину, Куросима не мог молчать. Он взял в руки перо не для того, чтобы развлекать публику, а чтобы рассказать правду. Его рассказы стали уникальным явлением в японской литературе. Это, пожалуй, самые честные и страшные страницы о Сибирской экспедиции, написанные японцем. Де-факто, интервентом и оккупантом. Они стоят в одном ряду с лучшими антивоенными произведениями мировой литературы. Его учителями были Толстой, Гаршин, Андреев, Мопассан. Но выше всех он сам ставил Льва Толстого.

Читая эти рассказы, ты погружаешься в мир, где нет места героике. Здесь есть только пронзительная тоска по дому («Снежная Сибирь»), бессмысленная гибель от пули, летящей неизвестно откуда («Сани»), трагическая судьба детей, вынужденных выживать среди разоренной страны («Кружащаяся стая ворон»), ужас перед лицом смерти и шовинизм («Фальшивка»), звериная жестокость, порождающая ответную ненависть («Партизан Волков»). Все это – суровая, неприкрашенная правда.

Куросима пишет жестко и лаконично. В его строках нет места сантиментам. Но за этой внешней сдержанностью чувствуется огромная боль. Боль за своих соотечественников, обманутых и брошенных в снега. Боль за русских людей, чьи дома сжигают, а детей убивают. Он не делит на «своих» и «чужих» в привычном смысле. Для него «свои» – это те, кто страдает по обе стороны линии фронта. И японские солдаты Ёсида и Комура («Снежная Сибирь»), замерзающие в снегу, и русский мужик, убитый вместе с сыном («Сани»), и кореец, закопанный заживо в землю («Фальшивка») – все они жертвы одной бесчеловечной системы, имя которой – война.

Особенно поражает рассказ «Кружащаяся стая ворон». Он построен как цепь эпизодов, которые, казалось бы, слабо связаны между собой: солдаты на кухне, их походы к русским женщинам, внезапный приказ, гибель целой роты в снегах. Но постепенно перед читателем раскрывается страшная закономерность. Простая человеческая тяга к теплу и ласке, похоть майора становятся причиной гибели десятков людей. Рота Мацуки и Такэиси посылается на верную смерть не ради военной необходимости, а из-за мести ревнивого офицера. И никто не понесет за это никакого наказания.

Или рассказ «Фальшивка», где появление фальшивой купюры ведет к чудовищной несправедливости. Жандармам нужен преступник, и они его находят – им становится беззащитный старик-кореец. Его казнь, описанная с леденящей душу подробностью, показывает, как мало значит человеческая жизнь в глазах японской военной машины. А финал, где фальшивки обнаруживаются снова и снова, у всех, от солдата до военврача, – это страшная ирония: зло, которое они пытались уничтожить, оказалось не в деньгах, а в них самих, в самой системе насилия.

Куросима не просто показывает ужасы войны. Он пытается понять ее причины. Кто виноват в том, что простые парни, вчерашние крестьяне, убивают и умирают? Ответ писателя однозначен – те, кто наживается на войне, кто посылает их на смерть, оставаясь в тепле. Это ясно звучит в эссе «О войне», которое является своего рода ключом ко всей книге. Война – это собачья драка, где псы рвут друг друга, а хозяева смотрят и делают свои циничные ставки.

«Сибирские рассказы» были написаны почти сто лет назад, но их актуальность не угасла. Они напоминают нам о том, что происходило в Сибири и на Дальнем востоке в период интервенции.

Куросима Дэндзи заплатил высокую цену за свою правду. Его книги запрещали, он подвергался преследованиям уже как пролетарский писатель. Умер он в забвении, в родной деревне, от туберкулеза. Но его слово, его свидетельство осталось. И сегодня оно звучит с новой силой, предупреждая нас о том, к чему приводят пустые амбиции и пренебрежение к человеческой жизни.

Пусть эта книга станет для вас не просто чтением, а поводом задуматься о том, что пережили наши предки в период интервенции. Приятного, но, предупреждаю, очень горького чтения. Отметка 18+ здесь дана не просто так.

Куросима Дэндзи в СССР и России

В далеком 1934 году в журнале «Знамя» вышел перевод одной из антивоенных новелл Куросимы Дэндзи. Выполнен он был Романом Николаевичем Кимом (1899—1967), видным советским переводчиком, писателем и чекистом. Казалось, что за этой публикацией массово последуют новые. Все-таки Куросима Дэндзи считался весьма прогрессивным пролетарским и антивоенным автором. Можно сказать, другом Советского Союза. На фоне происходящих в те годы событий его новеллы и статьи были более чем актуальны. Но опубликовали затем еще две новеллы. И всё. Повторно его больше в СССР не печатали. Ни в Оттепель, ни в Перестройку.

Да, его имя то и дело всплывало в разного рода статьях и обзорах. В 1986 году в Ленинграде даже была защищена диссертация на тему «Антивоенное творчество Куросима Дэндзи» за авторством Курлапова Валерия Викторовича. Но переводов новелл и эссе также не последовало.

Интерес к жизни и творчеству забытого классика начал потихоньку расти в последние 10—15 лет. Его имя снова появляется в научных статьях и монографиях. Так, в 2017 году в рамках защиты ВКР в СПБГУ даже был представлен перевод его рассказа «Сани» Волковым Николаем Николаевичем. Обзорная статья по биографии автора и перевод новеллы «Стая ворон кружит» были опубликованы переводчицей Александрой Палагиной в интернете в 2022 году.

В данный сборник вошли как никогда не переводившиеся на русский язык рассказы и эссе, так и переведенные мною заново новеллы «Сани» и «Кружащаяся стая ворон». Источником послужили тексты с сайта www.aozora.gr.jp. К сожалению, в некоторых новеллах сохранились цензурные изъятия периода первых публикаций. Почему японские коллеги не залили на сайт полные тексты без купюр, для меня загадка. Остается надеяться, что впереди нас ждет издание научного сборника наследия Куросимы Дэндзи. Ведь его новеллы это важное свидетельство очевидца и участника трагических событий в истории России прошлого века. Об этом нельзя забывать.

Павел Соколов

Снежная Сибирь

I

Проводив отъезжающих на родину сослуживцев своего призыва, они вернулись из депо в казарму, повалились на койки и, долго не говоря ни слова, лишь вздыхали. Еще год терпеть надо, чтобы вернуться домой.

Они вспоминали, каким скучным и долгим был прошедший сибирский год. Незадолго до того, как стать солдатом второго года службы, они немного поработали в гарнизонном госпитале, а затем были направлены в Сибирь. Вместе с ними из Цуруги на пароходе отправилось больше ста сослуживцев их призыва. Когда они прибыли в Сибирь, солдаты четвертого года службы и часть солдат третьего года вернулись на родину.

Сибирь была укутана снегом, куда ни глянь. Реки замерзли, и по ним ездили сани, запряженные ломовыми лошадьми. Надев валенки с приклеенным к подошвам сукном, чтобы не скользить на льду, в меховых шапках и шинелях, они выходили в поле. Вороны с белыми клювами сбивались на снегу и что-то усердно клевали.

Когда снег растаял, повсюду обнажилась однообразная выжженная степь. Табуны лошадей и коров с ревом и мычанием начали бродить по ней. Вскоре у дороги трава выпустила зеленые ростки. И вот там, на равнине, и здесь, на холме, кое-где зазеленела трава. Недели через две степи, до того совершенно выжженные, сплошь зазеленели, трава пошла в рост, деревья распустили ветви, гусеницы и утята закопошились повсюду. Летом они вместе с пехотными частями перебрались ближе к русско-китайской границе. В октябре произошло столкновение с Красной гвардией. На бронепоезде их отправили с передовой.

На степь лег туман, и дней десять подряд не было видно даже на полтё вперед.

Они заняли кирпичное здание на одном из холмов, бывшее казармой русской армии, привели его в порядок, перегородили дощатыми перегородками на маленькие комнаты, установили операционные столы, завезли медикаменты, а снаружи прибили дощечку с надписью «Госпиталь сухопутных войск».

В ноябре пошел снег. Выпавший снег не таял, на него падал и накапливался новый. По дороге, по которой кули носили воду на коромыслах из источника в долине в госпиталь, пролитая вода замерзала, и так как это повторялось каждый день, по обеим сторонам дороги выросли высокие ледяные гряды, тянувшиеся, как горная цепь.

Они топили печки и сидели взаперти.

Они вспоминали прошедший год. Постоянно видя солдат, получивших ранения, лишившихся ног или рук, или умиравших, они думали о доме и ждали дня, когда прибудет смена и можно будет вернуться.

Смена прибыла. Как раз в то же время, когда их самих направили сюда в прошлом году. Большая часть солдат четвертого и третьего года службы должна была уехать. Но двое рядовых из третьего года службы должны были остаться, чтобы руководить прибывшими солдатами второго года службы, только что закончившими начальную подготовку на родине.

Военврач и старший фельдшер совещались. Они хотели на сей раз отправить домой солдат строптивых, грубых и неудобных в работе. И вот по приказу военврача остались тихие, трудолюбивые, удобные в работе Ёсида и Комура.

II

Никто не хотел долго оставаться в Сибири.

Был парень по имени Ясима – дерзкий, любивший кровопролитие, ловко орудовавший штыком, рубивший русских, а когда не было противника, закалывавший бродивший по полю скот и свиней, находивший в этом удовольствие, с маленькой бородкой.

– Такое дело дома-то ведь не сделаешь. Вот и надо вволю понаслаждаться в Сибири, где нет ни законов, ни правил.

Он часто огрызался на военврача и старшего фельдшера. Однажды даже, схватив револьвер, гонялся за военврачом. Говорили, его взбесило, что врач требовал аккуратного несения службы. Он целился в спину убегавшему врачу и грохнул из револьвера. Пуля пролетела мимо и пробила двойное оконное стекло.

Все думали, что он, наверное, хочет остаться в Сибири.

– Год или два побыть в Сибири подольше или нет – с точки зрения всей долгой жизни разницы-то нет. Не так уж это и важно! – говорил он при всех с беззаботным видом.

Однако военврач и старший фельдшер, определяя список отъезжающих, первым делом вписали имя Ясимы. То есть, оставлять тех, кто размахивает штыком или стреляет из револьвера, – опасно и хлопотно.

Был парень по имени Фукуда, который сам вызвался в Сибирь. Фукуда немного знал русский язык. Он вызвался, чтобы попрактиковаться в русском в Сибири. В нем была некоторая наглость, и, заговорив с русским, он мог забыть о работе и болтать два-три часа кряду. Он хотел вернуться на родину, только когда как следует выучит русский.

Но и Фукуда был вписан в список отъезжающих.

Таких примеров было и еще немало.

Был парень, который без разрешения ушел из госпиталя и три дня жил в доме у русского. Это считалось самовольной отлучкой, а в военное время за это полагался расстрел. Но дело удалось замять, и тот парень избежал наказания. Однако и он сам, и другие полагали, что в виде компенсации его оставят до четвертого года службы.

Но и он был ясно указан в списке отъезжающих.

А остаться должны были Ёсида и Комура – трудолюбивые, удобные в работе.

Оба думали, что если тихо и хорошо работать, то в награду их пошлют домой пораньше, и всегда к этому стремились. Даже когда немного приболевали или чувствовали себя плохо, то не отлынивали от службы.

И наградой за это стало лишь то, что ради родины они должны были пробыть в Сибири еще целый год.

Им казалось, что их подло обманули, и в груди поднималась такая тошнота, что хотелось все крушить вокруг.

III

Пока ждали поезд, Ясима сказал:

– В конце концов, вы просто дураки. Хотите поскорее вернуться – делайте, как я. Кому угодно иметь под началом тихих, как овечки, людей – это естественно. Но год или два в Сибири – с точки зрения всей долгой жизни все едино. Ну, держитесь.

И Ёсида, и Комура, слышавшие это, были подавлены.

Отъезжавшие то и дело говорили о том, что будут делать, уже вернувшись домой, как там теперь поживает девушка, с которой встречались до призыва? Кто придет их встречать? Они и думать позабыли о проститутках, к которым еще недавно усердно ходили, и только об этом и толковали.

– Я, как только вернусь домой, сразу женюсь, – говорил Фукуда, сам вызвавшийся в Сибирь, но теперь торопившийся на родину. – Да и черт с ним, с русским языком. Унаследую дело отца – и без куска хлеба не останусь. Сибирь, где в любой момент можешь угодить к партизанам, мне уже надоела.

Лишь они двое были исключены из компании уезжающих и сидели, съежившись, в углу зала ожидания. Они и раньше не были близкими товарищами. Комура был застенчив, делал то, что ему велели, но не был склонен проявлять инициативу. Ёсида был напорист. Но он был добрым, и, вмешиваясь в дела по своему желанию, в итоге часто вынужден был сам брать всё на себя. Когда они были вместе, всегда Ёсида решал всё по-своему. Он держался как взрослый. Комуре же это внутренне не нравилось. Но теперь они оба чувствовали, что должны ладить друг с другом. Если что-то будет не по душе – придется терпеть. Сослуживцев их призыва оставалось только двое. Им предстояло целый год помогать друг другу выживать.

– Ну, спасибо, что проводили.

Когда пришел поезд, отъезжающие, держа в руках вещмешки, набитые диковинными сувенирами, наперебой устремились в вагоны. Там они заняли свои места, сняли ушанки и показали лица в окнах.

Высокой платформы не было. Они стояли между рельсами, глядя вверх на огромный поезд. Из окон уезжающие улыбались и что-то говорили. Но, пытаясь улыбнуться в ответ, они почему-то чувствовали, как их физиономии кривятся и вот-вот хлынут слезы.

Не желая показывать такое товарищам, они молчали и хмурились.

…Поезд тронулся.

Выглядывавшие из окон лица тут же скрылись внутрь.

Они не могли справиться с подступавшими слезами, которые до сих пор сдерживали и которые теперь разом хлынули…

– Эй, пошли в госпиталь, – сказал Ёсида.

– Угу, – голос Комуры был плаксивым. В ответ Ёсида, будто сопротивляясь этому, сказал:

– Давай наперегонки до того моста.

– Угу, – Комура ответил тем же голосом.

– Ну, раз, два, три!

Ёсида рванул вперед, они пробежали около тё, но, не добежав и до половины пути до моста, сникли и остановились.

Они, волоча ноги, побрели обратно в госпиталь.

Пять-шесть дней они перекладывали все обязанности на солдат второго года службы и бездельничали, валяясь в казарме.

IV

– Эй, пойдем на зайцев, – сказал Ёсида.

– А они здесь вообще водятся? – спросил Комура, лежа под одеялом с головой.

– Водятся. Вон, резвятся неподалеку.

Ёсида указал за окно. Он с самого утра лежал ничком и смотрел в двойное стекло на холм напротив. Тот был холмистый, тянулся до самых дальних гор. Кое-где на нем были заросли травы, кустарники, кучи собранных камней. Сейчас, укрытые снегом, они все слились в белую массу, и различить их было невозможно.

Заяц то и дело выскакивал из травы и исчезал в снегу, а немного погодя появлялся в другом месте. Сперва бросались в глаза его большие уши. Но если не присматриваться, его можно было принять за снег.

– Вот, появился, – тихо воскликнул Ёсида. – Скачет, пружинит.

– Где?.. – Комура неохотно поднялся и подошел к окну. – Да не видно же.

– Присмотрись, скачет. Вон, к той куче камней бежит. Уши длинные видишь?

Оба устали валяться. Хотя служить было скучно, и всерьез браться за дело не хотелось. Сослуживцы, наверное, уже в Цуруге? Скоро дембель, и домой! Только об этом они и думали. Вспоминали ночь перед посадкой на корабль в Сибирь, ночевку в Цуруге. Этот портовый город вспоминался с тоской и таким ярким. Сколько лет они не видели моря! Им казалось, что они в Сибири уже больше трех лет, нет, все пять. Зачем вообще нужно посылать сюда солдат, зачем держаться? Солдаты убивают русских, русские убивают солдат. Если бы не начали посылать войска в Сибирь, они бы уже были солдатами третьего года службы, и их бы здесь не задерживали.

Оба сожалели, что до сих пор были слишком примерными и тихими. Надо безобразничать, вести себя как вздумается, иначе будешь в убытке. Оставшийся год они решили прожить так, как хочется.

Ёсида надел теплую форму, взял заряженную винтовку и выбежал из казармы.

– Эй, а можно боевыми патронами по зайцам стрелять? – Комура, натягивая, как и Ёсида, зимнюю одежду, тревожно спросил.

– Какая разница!

– Старший фельдшер не рассердится?

В госпитале тоже были винтовки и боевые патроны, но пользоваться ими запрещалось, кроме как в чрезвычайных ситуациях. Под чрезвычайной ситуацией подразумевалось, например, нападение врага.

Ёсида вышел, не обращая внимания. Комура тоже подумал, что как-нибудь уладится, и, взяв винтовку, последовал за Ёсидой. Тот перепрыгнул через ограду госпитального двора, прошел двадцать-тридцать шагов, остановился и спустил курок.

Он раньше на родине часто охотился на оленей. Привык стрелять из охотничьего ружья. Из пехотной винтовки стреляют, успокоившись, тщательно прицелившись, но на охоте нет на это времени. Противник – животное, спасающееся бегством. Надо быстро прицелиться и выстрелить. Он привык стрелять, едва положив ружье на ладонь – и попадал.

Раздался выстрел, похожий на боевой, и заяц, описав в воздухе дугу высотой в сяку, отлетел вперед. Чувствовалось, что попал.

– Есть! Есть!

Ёсида, опустив винтовку, кивнул сзади идущему Комуре и побежал вперед.

Там заяц лежал, как ребенок, с вывалившимися внутренностями, заливая снег красной кровью.

– Я тоже стрелять могу. Где бы еще одного найти? – вызвался Комура.

– Есть, я видел двух-трех.

Они поднялись на холм, спустились в долину, затем взобрались на следующий. На пути в небольшом углублении рос кустарник. Едва они, хрустя снегом, подошли туда, как из-под корней впереди выскочил длинноухий. Первым его заметил Ёсида.

– Эй, дай мне выстрелить, эй!.. – Комура остановил поднимавшего ружье товарища.

– Справишься?

– Справлюсь.

Комура прицеливался дольше Ёсиды. Но пуля не пролетела мимо.

Заяц, пролетев в воздухе еще два-три сяку, упал.

V

Они тайком доставали боевые патроны из склада. Припрятав по десятку в карманах, каждый день уходили к холмам.

Возвращались всегда с добычей.

– Если так стрелять, в Сибири зайцев не останется, – говорил Ёсида.

Но на следующий день, как только они приходили, зайцы, испуганные хрустом их сапог по снегу, с опущенными длинными ушами выскакивали из травы. Заметив дичь, они никогда не упускали ее.

– Вы где патроны достаете? – старший фельдшер, желая помешать увлеченным охотой в ущерб службе двоим солдатам уходить из госпиталя, спрашивал полунамеками.

– Из полка получили, – отвечал Ёсида.

– В последнее время партизаны то и дело появляются, надо остерегаться, не заходить в опасные места!

– Если партизаны придут – мы их, как зайцев, перестреляем.

Зима углубилась. На охоте они вымещали досаду и спасались от скуки. Следы зайцев постепенно стали реже. На истоптанном их сапогами снегу новый снег ложился ровным слоем, словно выравнивая землю. Но новых следов на нем почти не оставалось.

– Так ведь в Сибири зайцы переведутся.

Они смеялись, говоря так.

С каждым днем они уходили всё дальше, переходили холмы, долины, поднимались в горы, и вот уже пролезали через колючую проволоку охранной линии, устроенной полком, и выходили по ту сторону. Снег был глубок, по колено, по пояс. Они радовались этому, широко шагая и разгребая его.

Добычи становилось все меньше. Случалось, что за полдня добывали всего по одному. Тогда они, возвращаясь, поднимались на гору и, с досады, выпускали все оставшиеся патроны впустую, в небо.

Однажды они пролезли через колючую проволоку и спустились в долину. Оттуда поднялись на следующую гору. Куда ни глянь – один снег, солнце слабое, бледное, ветра нет, слышен лишь хруст собственных сапог по снегу. Ни городка, где стоял полк, ни холма с госпиталем не было видно – их заслоняла задняя гора. Пройдя немного по гребню, они стали спускаться в следующую долину. В долине было болото. Оно поднялось льдом. На той стороне болота, занесенные снегом, виднелись два-три домика.

Они еще ничего не подстрелили. Один раз они вспугнули длинноухого, но оба промахнулись. Они искали его следы в том месте, где тот скрылся, но заяц больше не показывал ушей.

– Пошли уже назад, – Комура остановился, опасаясь незнакомых домиков.

– Вернуться ни с чем? Не хочу.

Ёсида побрел к болоту. Комура нехотя последовал за ним.

Долина была глубокая. В долине была река, впадавшая в болото, казалось, замерзшая. И река, должно быть, впадала в болото, а затем вытекала из него и текла дальше вниз.

На спуске прямо у их ног вдруг выскочил большой заяц. Они невольно вскинули ружья и выстрелили. Заяц был подстрелен, не успев отскочить и на семь сяку.

Пули обоих, должно быть, попали почти одновременно. Прелестное, милое создание, пораженное пулями, убивающими людей, лежало с головой, оторванной от туловища вместе с длинными ушами. Наверное, две пули попали в шею с небольшим промежутком.

Они поставили перед собой добычу, с которой на снег капала и замерзала кровь, и немного отдохнули. Устали, в горле пересохло.

– Пошли уже, – торопил Комура.

– Нет, дойдем до того болота.

– Нет, я возвращаюсь.

– Да ведь уже совсем близко.

Сказав так, Ёсида поднялся, взяв добычу, из которой еще сочилась кровь, и мельком глянул на гору, с которой они спустились.

– Ой!

Он невольно вскрикнул от изумления.

На горе, где до их спуска, куда ни глянь, был лишь снег, и ни собаки, ни человека, стоял русский с коричневой бородой, в меховой шинели, с ружьем, и смотрел на них сверху. Не иначе как бандит или партизан.

У Комуры ноги словно отнялись, он не мог подняться.

– Эй, бежим, – сказал Ёсида.

– Минуточку!

Комура никак не мог встать на ноги.

– Не бойся. Все в порядке, – сказал Ёсида. – Подойдут поближе – пристрелим.

Но он сам запаниковал и хотел бежать. Хотя ему казалось, что на этом склоне горы нет никаких домов, и путь для бегства открыт, но совсем рядом, скрытые снегом, стояли шесть-семь домов. Не было сомнений, что в них живут русские.

Появились еще русские на горе. И вскоре они со всех сторон начали приближаться, окружая их.

Ёсида взял ружье и стал стрелять в приближающихся. Комура тоже взял ружье. Но они не могли стрелять так же легко и с улыбкой, как по зайцам. Даже прицелившись, руки дрожали, и ружье не слушалось. Патроны быстро кончились. Они замахнулись ружьями, чтобы ударить подходивших, но скоро сильные мужчины, собравшиеся со всех сторон, схватили их за руки и вырвали ружья.

Ёсида был прижат к земле молодым парнем, от которого пахло, как от мешка из-под риса, и дышать было нечем.

Крепкий старик с большими глазами, полными страшного блеска, что-то приказал твердым, сильным голосом тем, кто держал двоих. Юноша, лежавший на Ёсиде, ответил старику несколько слов. Ёсиду подняли.

Старик подошел к двоим, скрученным семью-восемью цепкими руками так, что они не могли пошевелиться, и, смотря настойчивым взглядом, словно требовавшим признания, спросил что-то по-русски.