Лондонский матч

– Совершенно верно, – сказал Брет. Он улыбнулся каким-то своим мыслям и положил в рот кусочек утки.

Фон Мунте кивнул.

– Но наши восточные земли всегда были германскими и служили важным звеном в связях Европы с Востоком. В культурном, психологическом и коммерческом аспектах восточные земли Германии, именно они, а не Польша, являлись и буфером и связью с Россией. Фридрих Великий, Йорк и Бисмарк – все немцы, которые заключали важные союзы с Востоком, – были сами с Востока и родились на восточном берегу Эльбы.

Он подождал немного и обвел глазами сидящих за столом. Было ясно, что он хочет еще что-то сказать.

– Царь Александр I и его наследник Николай были больше немцами, чем русскими, и оба женились на германских принцессах. А Бисмарк, который постоянно защищал русские интересы, даже в ущерб германо-австрийским отношениям?

– Да, – сардонически заметил Брет. – Вам остается только упомянуть Карла Маркса, который родился в Германии.

На какой-то момент мне показалось, что фон Мунте собирается серьезно ответить на эту шутку и оказаться в глупом положении, но он достаточно долго прожил в атмосфере намеков и полуправды, чтобы распознать шутку. Он улыбнулся.

– А может ли быть продолжительным мир в Европе? – спросил Брет. – И теперь, если я могу доверять своим ушам, вы, кажется, сказали, что Германия все еще имеет территориальные притязания?

Для Брета такой разговор был игрой, но бедный старый фон Мунте не мог в это играть.

– На наши старые земли, – флегматично ответил фон Мунте.

– На Польшу и часть России, – добавил Брет. – Если говорить точно.

Сайлес налил всем своего восхитительного «шато пальмер», стараясь хоть немного утихомирить страсти.

– Ведь вы из Померании, Вальтер?

Это было приглашением перейти от разговора на современные темы к истории семьи фон Мунте, которую Сайлес знал досконально.

– Я родился в Фалькенбурге. У отца там было довольно большое поместье.

– Это недалеко от Балтийского моря, – уточнил Брет, показывая, что готов идти на примирение.

– Померания, – сказал фон Мунте. – Вам она знакома, Бернард? – Он обратился ко мне, потому что я больше всех подходил на роль соотечественника.

– Да, – ответил я. – Много озер и гор. Ее и называют Померанской Швейцарией, не так ли?

– Теперь уже нет.

– Красивые места, – сказал я. – Но, насколько мне помнится, там чертовски холодно, Вальтер.

– Приезжайте туда летом, – сказал фон Мунте. – Это одно из самых очаровательных мест в мире.

Я посмотрел на фрау фон Мунте. Мне показалось, что переезд на Запад стал для нее разочарованием. Ее английский был плох, и она неловко чувствовала себя в роли беженки. Когда разговор зашел о Померании, она оживилась, и ей хотелось его продолжить.

– Вы бывали там потом, Вальтер? – спросил Сайлес.

– Да, мы с женой ездили туда лет десять назад. Это была большая глупость. Никогда нельзя возвращаться на старые места.

– Расскажите нам об этом, – попросил Сайлес.

Сначала нам показалось, что все эти воспоминания доставляют фон Мунте боль, но после паузы он охотно рассказал нам о своей поездке.

– Это был какой-то кошмар, поехать на свою родину и увидеть, что она заселена исключительно иностранцами. Это было самое странное переживание в моей жизни – писать «место рождения – Фалькенбург» и потом «место назначения – Злоценик».

– Тот же город, только теперь с польским названием, – заметил Фрэнк Харрингтон. – Но вы должны были быть готовы к этому.

– Я был подготовлен в своем уме, а не в сердце, – ответил фон Мунте.

Он повернулся к жене и быстро повторил ей все это по-немецки. Она скорбно кивнула.

– Железнодорожная связь с Берлином там никогда не была хорошей, – продолжал фон Мунте. – Даже до войны надо было дважды пересаживаться. И мы поехали автобусом. Мы хотели одолжить где-нибудь автомобиль, но это оказалось невозможным. Автобусом мы поехали сначала в Нейштеттин, родной город жены. Мы с большим трудом отыскали дом, где она провела свои детские годы.

– А вы могли спросить по-польски, куда идти? – поинтересовался Фрэнк.

– Ни я, ни жена – мы не говорим по-польски, даже немного, – ответил фон Мунте. – И кроме того, моя жена жила на улице Германа Геринга. Я же не мог спросить, как туда пройти. – Он улыбнулся. – Но мы все-таки нашли. Более того, на улице, где она жила девочкой, мы даже встретили старую немку, которая помнила их семью. Это была необыкновенная удача, потому что там теперь живет лишь малая горсточка немцев.

– А в Фалькенбурге? – спросил Фрэнк.

– О, в моем любимом Злоценике мы не встретили ни одного человека, который говорил бы по-немецки. Я родился в загородном доме, у озера. Мы пошли в соседнюю деревню, и священник хотел нам помочь. Но там не оказалось никаких записей. Он даже одолжил мне велосипед, чтобы я мог съездить к нашему дому. Но все здания оказались разрушенными, и все поросло лесом. Единственное, что я смог узнать, это остатки двух фермерских строений. Но они находились довольно далеко от места, где стоял наш дом, в котором я родился. Священник обещал написать, если он найдет что-нибудь, но так и не написал.

– И вы больше никогда не ездили туда? – спросил Сайлес.

– Мы планировали съездить еще раз, но тут начались эти события в Польше. Массовые демонстрации в поддержку свободных профсоюзов и создание Солидарности преподносились нашей восточногерманской прессой как происки реакционных элементов, поддерживаемых западными фашистами. У нас очень немногие люди обсуждали эти польские события. И те, кто о них говорил, считали, что это направлено против русского засилья и из-за русских условия жизни ухудшатся не только в Восточной Германии, но и во всем Восточном блоке. Поляки стали непопулярными, и никто к ним не ездил. Вышло так, будто Польша превратилась из соседней страны в далекую страну, совсем на другом конце света.

– Кушайте, – сказал Сайлес. – Мы не даем вам поесть, Вальтер.

Но вскоре фон Мунте снова вернулся к этой теме. Было похоже, что он стремится обратить нас в свою веру. Он хотел устранить наше невежество в этом вопросе.

– Деление Германии на оккупационные зоны предопределило в каждой из стран-союзниц появление своего типа немцев, – говорил он. – Теперь французы думают, что все немцы болтливы, как рейнландцы, американцы думают, что все мы хлещем пиво, как баварцы, британцы считают, что мы все холодны, как вестфальцы, а русские думают, что все мы, как неповоротливые саксонцы.

– Нет, русские, – сказал я, опорожнивший уже пару стаканов знаменитого вина Сайлеса и выпивший перед этим аперитив, – считают, что все немцы – это жестокие пруссаки.

Он с грустью кивнул.

– Да, «прусские свиньи», – произнес он на баварском диалекте. – Возможно, вы правы.

После ленча гости поделились на тех, кто любит бильярд, и тех, кто предпочитает посидеть в гостиной у камина, в котором пылают большие поленья. Мои дети и миссис Портер смотрели телевизор.

Сайлес, чтобы предоставить мне возможность поговорить с фон Мунте с глазу на глаз, проводил нас в оранжерею, где в это время года он держал свои комнатные растения. Это был огромный стеклянный дворец, примыкающий к главному зданию. Перекрытия были сделаны в виде красивых дуг, а пол покрыт старинной декоративной керамической плиткой. В это холодное время года вся оранжерея была заполнена зелеными растениями самых различных видов и размеров. Казалось, что для некоторых растений здесь было слишком прохладно. Но Сайлес сказал, что многие растения больше нуждаются в свете, чем в тепле.

– А вот для меня, – сказал я ему, – все как раз наоборот.

Он усмехнулся, будто уже много раз слышал эту шутку. Но именно так оно и было. Я на самом деле повторял ее каждый раз, когда он приводил меня в оранжерею, которой очень гордился. Сайлес любил свою оранжерею. А если он любит оранжерею, то и каждый должен ее любить. Он был без пиджака, и под незастегнутым пальто виднелись ярко-красные подтяжки. Вальтер фон Мунте был одет в темный костюм, что-то вроде униформы для немецких чиновников времен кайзера. Он был бледен. Его лицо было худым, и седые волосы коротко пострижены. Он уселся под большим растением и напоминал всем своим видом старинный портрет в интерьере.

– У нашего молодого друга Бернарда есть вопросы к вам, Вальтер, – сказал Сайлес. У него была с собой бутылка мадеры и три стакана. Он поставил стаканы на стол и налил в каждый немного янтарного вина, а потом тяжело опустился на металлический садовый стул и оказался как раз между нами – вроде спортивного рефери.

– Это не очень хорошо для меня, – сказал фон Мунте, но все-таки взял стакан и начал рассматривать на свет вино и вдыхать его запах.

– Это не очень хорошо для каждого, – бодро заметил Сайлес, отпивая из стакана. – Так что, может быть, и для вас это нехорошо. В прошлом году мой доктор ограничил меня одной бутылкой в месяц. – Он отпил еще немного. – Он сказал, что в этом году запретит мне вино вообще.

– Тогда вы наверняка нарушите его предписание, – сказал фон Мунте.

– Зачем же? Я найду себе другого доктора, – сказал Сайлес. – Мы живем в капиталистическом обществе, Вальтер. Я могу позволить себе держать врача, который говорит, что пить и курить не вредно. – Сайлес рассмеялся и отпил из стакана уже побольше мадеры. – «Коссарт» 1926 года, разлито по бутылкам спустя пятьдесят лет. Не лучшая мадера из тех, которые мне попадались, но совсем неплохая, а?

Он не стал ожидать нашей реакции и вместо этого начал выбирать сигару из ящика, который принес под мышкой.

– Попробуйте эту, – сказал он, предлагая мне сигару. – Это большая корона «Упманн», одна из лучших сигар, в вашем вкусе, и как раз для этого времени дня.

– Увы, – сказал фон Мунте, воздевая руки. – Я не могу согласиться с вашим доктором. Я должен придерживаться нормы – одна в неделю.

Я закурил сигару, которую мне дал Сайлес. Это было так типично для него – самому выбирать то, что должно подходить нам. Это укладывалось в его представления о том, что каждый должен или не должен иметь. Для каждого, кто называл его фашистом, у него был убедительный ответ: шрамы от гестаповских пуль.

– О чем вы хотите спросить меня, Бернард? – сказал фон Мунте.

Я раскурил сигару и спросил:

– Вы когда-нибудь слышали о «Мартелло», «Гарри», «Джейке», «Си-Coy» или «Железной пяте»? – Я намеренно назвал в целях контроля и другие коды.

– А это что за имена? – спросил фон Мунте. – Это люди?

– Агенты. Кодовые имена. Русские агенты, работающие в Объединенном Королевстве.

– В настоящее время?

– Да, и, похоже, одно из них было использовано моей женой.

– Уже теперь?

Фон Мунте отпил немного вина. Он был достаточно старомоден, чтобы встревожиться при упоминании о моей жене и ее шпионской работе. Он немного подвинулся на стуле, в результате чего раздался громкий скрип.

– Вы когда-нибудь слышали эти имена? – спросил я.

– Политика была такова, что моих людей не допускали до особо важных секретов. И до кодовых имен агентов тоже.

– Даже до имен людей, которые служили источником информации? – настаивал я. – Это могли быть даже не имена агентов, а просто имена людей, используемые при деловой переписке. Никакого реального риска, и каждое сообщение имеет автора, имя которого потом идентифицируется. Такая система применялась КГБ, да и нами тоже.

Я оглянулся на Сайлеса. Он осматривал одно из своих растений, его голова была повернута, как будто он не слушал нас. Но он прекрасно все слышал, и не только слышал. Он прекрасно запоминал каждый последний слог из сказанного. Я-то знал его давно.

– Имена источников. Да, Мартелло звучит знакомо, – сказал фон Мунте. – Может быть, и другие тоже. Но я не могу вспомнить.

– Два имени могли быть использованы агентом в одно и то же время? – спросил я.

– Это не имело прецедентов, – ответил фон Мунте. Теперь он немного расслабился. – Два имени? Нет. Как бы он тогда прослеживал свой материал?

– Вот и я об этом думаю, – сказал я.

– Вы узнали об этом от женщины, арестованной в Берлине? – неожиданно спросил Сайлес.

Он перестал притворяться, что рассматривает растение.

– Я слышал об этом.

Сайлес всегда знал обо всем, что случалось. В прежние времена, когда ГД только сел на свое место, он просил Сайлеса курировать некоторые операции. Впрочем, и теперь Сайлес и ГД поддерживали связь. И я поступил глупо, полагая, что этот разговор не дойдет до департамента.

– Да, от той женщины из Берлина, – сказал я.

Вальтер фон Мунте потрогал свой жесткий воротничок.

– У меня не было доступа к секретам. Они давали мне только то, что считали необходимым.

Я сказал:

– Так же, как Сайлес распределяет вино и сигары. Вы это имеете в виду?

Я все еще надеялся, что Сайлес оставит нас вдвоем и даст мне возможность поговорить с фон Мунте так, как я намеревался. Но это вовсе не было в его правилах. Он всю жизнь занимался информацией и прекрасно знал, как ее можно использовать в собственных интересах. Поэтому он и выжил так долго в департаменте.

– Не так щедро, как Сайлес, – сказал фон Мунте.

Он улыбнулся, выпил еще мадеры, обдумывая, как все это объяснить.

– «Мозговой центр» банка ездил в офис на Варшауерштрассе один раз в неделю. Они могли получить там весь новый материал, имеющий к нам отношение. Там распоряжался пожилой человек по имени Хейне. Он передавал для нас то, что каждому требовалось в соответствии с его интересами.

– В сыром виде?

– В сыром виде? – переспросил фон Мунте. – А что это значит?

– Они вам сообщали то, что передавал агент, или просто пересказывали содержание сообщения?

– О, сообщения были, конечно, отредактированы и были совсем не такими, какими приходили к нам. Иначе было нельзя. Персонал, получающий этот материал, не был силен в экономике и просто бы не понял, о чем там говорилось.

– Но вы как-то различали источники, от которых поступала информация? – настаивал я.

– Иногда мы различали, когда это было совсем нетрудно. Ну, а порой это был просто хлам.

– От разных агентов? – продолжал настаивать я.

Боже, какая все-таки мука иметь дело со стариками.

Неужели и я когда-нибудь стану таким?

– Некоторые из агентов сообщали только слухи. Был один, который так ни разу и не передал нормальной информации. Они называли его «Крок». Это не было его кодовым именем или названием источника, это была просто наша шутка. Мы назвали его «Крок» по имени знаменитого клоуна.

– Да, – сказал я.

Я был доволен, что фон Мунте сказал хоть что-то в шутку. Был повод посмеяться.

– Ну, а как насчет нормальных источников? – спросил я.

– Их можно было распознать по уровню сообщений, которые они представляли. – Он оперся на спинку стула. – Я, наверное, должен пояснить, что там делалось, в офисе на Варшауерштрассе. Это был не наш офис. Предполагалось, что он принадлежал «Аэрофлоту», но там всегда у дверей стояла полиция и служба безопасности и наши документы очень тщательно проверялись, независимо от того, как часто мы туда приходили. Я не знаю, кто еще использовал это здание, но люди из экономических сфер встречались там регулярно, как я уже говорил.

– Вы себя причисляете к этим «людям из экономических сфер»?

– Конечно нет. Это были люди из КГБ и службы безопасности. Мой шеф и то лишь однажды был туда приглашен, когда дело касалось нашей организации. Другие банковские руководители и представители министерства приглашались в зависимости от того, какой вопрос обсуждался.

– А почему совещания не проводились в офисах КГБ? – спросил я. Сайлес прямо сидел на садовом стуле, глаза его были закрыты, будто он дремал или вовсе заснул.

– Офис на Варшауерштрассе был отделением КГБ – так мне казалось. Если партийные руководители или важные представители согласно своим должностям должны были посещать КГБ, их всегда принимали на Варшауерштрассе, а не в Карлсхорсте.

– Его использовали как прикрытие? – спросил Сайлес, внезапно пробудившись ото сна.

– Они не любили посетителей, которые слоняются по офису, когда там делается настоящая работа. А на Варшауерштрассе была хорошая кухня и столовая. Там был и небольшой лекционный зал, где можно было посмотреть слайды или фильм и все такое. Мы любили туда ходить. Даже сандвичи и кофе были там лучше, чем где-нибудь в другом месте.

– Вы упомянули, что могли различать источники по качеству и стилю. Могли бы вы рассказать об этом подробнее?

– Многие сообщения начинались словами: «Я слышал, что Английский банк…» или «На той неделе министерство финансов выпустило негласное заявление…». Другие могли содержать такие слова: «Опасения, что американский банковский процент снизится, возможно, принесут…» Эти разные стили существенны для идентификации, но решающим является подтверждаемое качество сообщения, и мы скоро научились распознавать агентов. Мы говорили о них, как о реальных людях, и шутили по поводу того, что они иногда пишут в своих сообщениях.

– Тогда вы должны были узнавать тот высококлассный материал, который посылала вам моя жена.

Фон Мунте посмотрел сначала на меня, а потом на Сайлеса. Тот спросил:

– Это официально, Бернард?

В его голосе прозвучали нотки предостережения.

– Пока нет, – ответил я.

– Мы немного отклонились от простого разговора, – сказал Сайлес.

Мягкий тон, которым это было сказано, не мог прикрыть властности этих слов. Именно таким тоном некоторые представители высших кругов Англии отдают приказания своим подчиненным. Я промолчал, а фон Мунте внимательно смотрел на Сайлеса. А Сайлес достал сигару и, выдержав некоторое время, сказал:

– Скажите ему все, что знаете, Вальтер.

– Как я уже вам говорил, мне давали только экономические материалы. Я не могу судить о том, какую часть донесений нам показывали. – Он взглянул на меня. – Если взять материалы, присылаемые нам агентом, которого мы называли «Крок», это был хлам, как я уже сказал. Но, насколько я знаю, этот же самый «Крок» посылал отличную информацию о подводном оружии с конференции НАТО.

– Имея в виду все это, можете ли вы предположить, какую информацию посылала моя жена?

– Это только догадка, – сказал фон Мунте, – но была серия материалов, прекрасно написанных и организованных, их можно было бы назвать академическими.

– Хорошие материалы?

– Очень правдоподобные, но скорее предупреждающие. Ничего тревожащего или возбуждающего, в большинстве – подтверждение тенденций, которые мы сами отмечали. Полезные, конечно, но, с нашей точки зрения, не блестящие. – Он посмотрел сквозь прозрачную крышу оранжереи наверх, на небо.

– Eisenguss, – сказал он внезапно и рассмеялся. – Не «Eisenfuss», a «Eisenguss», то есть не «Железная пята», а просто «Чугун». Вот какое было у источника кодовое имя. Я тогда думал, что это какое-то правительственное официальное лицо.

– Это означает чугунное литье, – сказал Сайлес, который говорил на прекрасном немецком языке и едва переносил мой берлинский акцент.

– Я знаю это слово, – холодно ответил я. – Оператор просто был невнимательным, вот и все. Никто из них не знает языка в совершенстве.

Это было слабое объяснение, и притом неверное. Я изобрел его сам. Мне надо было слушать более внимательно, когда я говорил с этой дамой, Миллер, или быть более аккуратным при перепечатке материала с магнитофонной записи.

– Ну вот, теперь у нас есть кодовое имя, связывающее Фиону с материалами, которые она им посылала, – сказал Сайлес. – Это и есть то, чего вы хотели?

Я смотрел на фон Мунте.

– Только одно кодовое имя на все материалы, которые она посылала?

– Они все приходили под одним кодовым именем, – сказал фон Мунте. – А зачем им было их разделять? Это же лишено всякого смысла, верно?

Я слышал, как наверху все громче шумели дети. Слишком долго они сидят перед телевизором.

– Я пойду и успокою детей, – сказал я. – Думаю, что они утомили миссис Портер.

– Вы останетесь на ужин? – спросил Сайлес.

– Благодарю, но нам далеко ехать, Сайлес. И дети тогда поздно лягут спать.

– Здесь хватит места для всех.

– Вы очень добры, но тогда нам придется выезжать на заре, чтобы дети успели в школу, а я в офис.

Он кивнул и повернулся к фон Мунте. Но я-то знал, почему он пригласил меня переночевать. Сайлесу нужно было поговорить со мною с глазу на глаз. И когда я спускался по лестнице, предупредив детей, что мы уезжаем сразу же после чая, он появился из дверей своего кабинета и, положив мне руку на плечо, затащил меня внутрь.

Он с большой тщательностью закрыл за собой дверь кабинета. А потом с резкой переменой настроения, что было для него характерно, спросил:

– Не будете ли столь любезны сказать, что все это значит, черт побери?

– Что именно?

– Не переспрашивайте меня, Бернард. Вы понимаете по-английски. Какого черта вы устроили этот перекрестный допрос для фон Мунте?

– Арестованная женщина…

– Миссис Миллер, – перебил он меня, чтобы показать, насколько хорошо он информирован.

– Да, миссис Кароль Эльвира Джонсон, урожденная Миллер, фамилия отца Мюллер, родилась в Лондоне в 1930 году, по профессии школьная учительница.

– Это известно, – сказал Сайлес, обидевшись на мой ответ. – Ну, и что там с ней?

– Ее показания неправдивы – я ведь знаю методы работы КГБ. Поэтому мне и хотелось побеседовать с фон Мунте.

– Об использовании множественных кодовых имен? Эта женщина, Миллер, говорила о том, что они используют несколько кодовых имен для одного агента?

– Она передавала два документа, содержащих разведывательный материал исключительной важности. Там было два кодовых имени. Но департаменту очень хотелось, чтобы все они шли от Фионы.

– А вы склоняетесь к мысли, что эти два материала пришли от разных агентов?

– Я этого не говорил, – ответил я. – Мне хочется разобраться в этом. Это же не может нанести ущерб нашему расследованию, разве не так?

– Вы говорили об этом с кем-нибудь в офисе?

– В курсе Дики Крайер.

– Ну, он смышленый парень, – сказал Сайлес. – Ну, и что он говорит?

– Он не заинтересовался этим.

– А вы что бы сделали на месте Дики Крайера?

– Кто-то должен проверить это в связи со Штиннесом. Какой смысл работать с отступником из КГБ, если мы не можем использовать его, чтобы пополнить то, что нам уже известно?

Сайлес повернулся к окну, его губы были плотно сжаты и лицо сердито. С первого этажа можно было видеть ручей, который Сайлес называл «моя река». Некоторое время он следил за падающими и крутящимися снежинками.

– Ведите машину помедленнее, ночью будут заморозки, – сказал он, не оборачиваясь. Он подавил свою злобу, и его тело обмякло.

– А иначе и не поедешь на моей старой развалине.

Когда он обернулся ко мне, улыбка снова вернулась на его лицо.

– Но разве я ослышался? Вы ведь говорили Фрэнку, что приобретаете что-то новое у своего шурина?

Он никогда и ничего не пропускал. У него был нечеловеческий слух и – вопреки всем законам природы, – с возрастом слух улучшился. Я говорил об этом с Фрэнком Харрингтоном, и, поддерживая наши особые отношения, как между отцом и сыном, он сказал мне, чтобы я был осторожен.

– Да, – ответил я. – «Ровер-3500». Это два дьявола, выпущенные на свободу, чтобы делать сто пятьдесят миль в час.

– С двигателем V-8 это совсем нетрудно. – Его глаза сузились. – Этой машиной, Бернард, вы удивите субботних водителей.

– Да, так говорил и муж Тессы. Но пока машина будет готова, я продолжаю ездить на своем «форде». Вот им-то никого не удивишь.

Сайлес приблизился ко мне совсем по-родственному.

– Вы вышли из дела Кимбер-Хатчинсон с улыбкой на лице, Бернард. Я доволен.

Я не мог не оценить, что он назвал свою дальнюю родственницу Фиону ее девичьей фамилией, тем самым создавая некоторую дистанцию между ней и нами двумя.

– Я ничего не знаю об улыбке, – сказал я.

Он игнорировал мой выпад.

– Перестаньте копать это дело, не начинайте снова. Оставьте его.

– Вы думаете, так будет лучше? – спросил я, чтобы игнорировать его предложение.

– Оставьте все это людям из Пятого отдела. Это не ваша работа – гоняться за шпионами, – сказал Сайлес и открыл дверь кабинета, чтобы выпустить меня на лестничную площадку.

– Пора, дети, – сказал я. – Чай, кекс, и мы поехали.

– У немцев в языке есть слово, которое означает результаты слишком больших стараний, – сказал Сайлес, который никогда не знал, где ему надо остановиться. – Schlimmbesserung, что означает улучшения, в результате которых получается только хуже.

Он улыбнулся и потрепал меня по плечу. Сайлес снова стал «Дядюшкой Сайлесом».

Глава 5

– Зачем вообще ехать в Берлин? – возмущенно спросил я Дики. Я был дома, мне было тепло и удобно, и я предвкушал радости Рождества.

– Будьте благоразумны, – ответил Дики. – Они вытащили тело этой женщины, Миллер, из канала Гогенцоллерн. Мы не можем оставить это дело на берлинских колов. И нам надо ответить на множество вопросов. Зачем ее похитили? И кто вызывал «скорую помощь»? И куда, к чертям, ее везли?