Алхимик должен умереть! Том 2

Я снял с черепка две детские горошины и положил ему на ладонь. Он взглянул на них — маленькие, светлые, невесомые, замершие на его жилистой, мозолистой ладони.

— Две? — удивленно произнес он. — Остальным же по одной.

— У остальных не ломит ногу третью ночь подряд. Прими одну перед сном. Если через полчаса не отпустит, съешь вторую. Но не обе сразу. Понял?

Костыль благодарно кивнул и убрал горошины в нагрудный карман, застегнув его на единственную уцелевшую пуговицу.

Я собрал оставшиеся пилюли с черепков — аккуратно, по одной, не смешивая. Детские завернул в светлый лоскут и перевязал ниткой. Взрослые — в темный. Получились два небольших свертка. Каждый – легче пригоршни сухого гороха, но при этом дороже любого мешка с мылом.

Я наклонился к стене амбара, нащупал в основании знакомую щель между третьим и четвертым кирпичом снизу — ту самую, где уже лежал мешочек с медяками, — и задвинул оба свертка вглубь. Сухо, темно, прохладно. Ни дождь, ни крыса не доберется.

— Все, — выдохнул я, выпрямляясь. — Теперь – на утренние работы. Как обычно, по одному. Тим — первый. Мышь – через две минуты. Костыль — последний.

После того, как они ушли, я задержался на минуту. Проверил печку, подкинул несколько свежих угольков, чтобы не погасла до обеда. Потом накрыл самовар рогожей, окинул Сердце на прощанье привычным хозяйским взглядом и направился к выходу.

В канцелярии было, как всегда, пыльно и сонно. Писарь Иван — тощий, сутулый парень с чернильным пятном на манжете, которое он носил, как орден, — дремал за конторкой, привалившись щекой к стопке неразобранных бумаг. На моем столе — маленьком, в углу у окна, отведенном мне по милости настоятеля — лежала пачка писем для переписки начисто. Жалобы, отчеты, прошения. Бюрократическая рутина, которая в прошлой жизни вызвала бы у меня зубовный скрежет, а теперь служила прикрытием и источником бесценной информации.

Я сел, обмакнул перо и принялся за работу.

Почерк у прежнего Лиса был скверный — корявый, прыгающий, с ошибками через слово. Мне пришлось потратить немало усилий, чтобы выровнять его до приемлемого, не вызвав при этом подозрений. Теперь я писал аккуратно, но не слишком — ровно настолько, чтобы настоятель считал меня старательным, а писарь — заурядным. Золотая середина посредственности. Константин Радомирский, чьи монографии печатались в типографии Академии наук, выводил сейчас каждую букву с тщательностью школяра.

За окном канцелярии был виден кусок приютского двора — утоптанная земля, колодец с покосившимся журавлем, забор. Обычный, скучный вид, который я знал наизусть.

Именно поэтому я сразу заметил карету.

Карету, которая кардинально изменила все в моей новой приютской жизни.

Глава 5

Карета появилась во дворе Никодимовского приюта около десяти — закрытый экипаж на рессорах, не новый, но добротный, с темным лакированным кузовом и гербом на дверце. Не купеческая пролетка и не извозчичья коляска. Дворянский выезд. Скромный, без позолоты, но настоящий.

Запряжена она была не модными ныне големами, а по-старинке, обычными лошадьми — пара гнедых, ухоженных, с подстриженными гривами — остановились у ворот приюта. С козел спрыгнул кучер: коренастый мужчина лет пятидесяти, с густыми бакенбардами, в аккуратной и ухоженной ливрее. Он двигался с той неторопливой основательностью, которая свойственна людям, привыкшим к тяжелой работе и не видящим смысла суетиться.

Я машинально привстал и пол подо мной предательски скрипнул.

Писарь всхрапнул и перевернул голову на другое ухо, но я даже глазом не повел в его сторону. Все мое внимание было сосредоточено на окне.

Дверца кареты распахнулась, и из нее вышла женщина.

Темное шерстяное платье, строгое, без украшений, но сшитое так, как шьют только у хороших портных — по фигуре, с безупречной посадкой плеча. Мантилья — тоже темная, с простой застежкой. Лайковые перчатки. Ни серег, ни брошей. Все дорогое, но при этом неброское. Это была одежда женщины, которая давно перестала красоваться на публику и предпочитала одеваться только для себя.

Ее сопровождал мужчина в чиновничьем сюртуке и с портфелем под мышкой. Судя по внешнему виду, секретарь. Невысокого роста, с бегающими глазами. Он был явно из тех, кого природа создала исключительно для работы с цифрами, заполнения граф и сведения баланса.

Я пристально следил за женщиной. Она поднималась по ступеням крыльца, и настоятель уже выскочил навстречу — суетливый, с поклоном, с распахнутыми руками. Плановая инспекция, догадался я. Благотворительница. Та самая, чьи деньги текут в приют и чье имя настоятель произносит с таким благоговением, словно речь идет о святой.

Женщина обернулась, чтобы сказать что-то кучеру, и я увидел ее лицо.

В этот миг мир остановился.

Не замедлился, а именно остановился. Словно механизм, в шестерни которого неожиданно попал камень. Перо в моих пальцах дрогнуло над бумагой, и капля чернил упала на недописанное слово, расплывшись черной кляксой.

Анна Дмитриевна.

Она постарела. Но не так, как стареют от беспощадного течения времени. Ей было чуть за сорок, и судьба отнеслась к ней заметно благосклоннее и бережнее, чем ко многим ее сверстницам. Она постарела иначе. Изнутри. Лицо, которое я помнил живым, подвижным, с легкой лукавой улыбкой и теплыми карими глазами, стало каким-то неподвижным. Не холодным, а, скорее, усталым. Как лицо человека, который давно перестал ждать чего-то хорошего от жизни и научился находить смысл в одном лишь святом исполнении некоего высшего долга.

Тонкая паутинка морщин возле глаз, горькая и такая привычная складка у рта. И взгляд. Взгляд тех самых карих глаз, в которых когда-то плясали искры, когда она подхватывала мою шутку за чайным столом и отвечала так, что весь салон покатывался со смеху, — эти глаза были спокойны и… пусты. Бесконечно потухший взор. Словно лампа, из которой выкрутили фитиль.

Пять лет без Владимира.

Мой друг. Мой однокашник. Единственный граф, у которого в голове были не опилки, а чертежи. Он погиб при Аустерлице — глупо, нелепо, как гибнут лучшие: не от вражеской пули, а от шальной картечи, прилетевшей не туда, куда целили. Я узнал об этом из газеты. Сидел в своей лаборатории на Литейном, читал сухие строчки казенного некролога и чувствовал, как мир становится чуть темнее и враждебнее. С Владимиром я потерял не просто друга. Я потерял человека, который верил в мои идеи не потому, что они были гениальными, а потому, что они были правильными.

А теперь его вдова стояла в десяти саженях от меня — по ту сторону пыльного стекла — и не знала, что человек, которого она когда-то называла «нашим гениальным Константином Андреевичем», сидит за конторкой в этом проклятом приюте, в теле четырнадцатилетнего оборванца, с чернильными пальцами и синяками на ребрах.

Внезапно она посмотрела в мою сторону.

Не на меня, но словно бы сквозь. Скользнула взглядом по фасаду здания, по окнам канцелярии, по темным силуэтам за стеклом, и не задержалась ни на секунду. Для нее я был частью стены. Мебелью. Воздухом.

Это было больнее, чем пощечина Кирпича. Больнее, чем побои Семена. Больнее, чем руна, убившая Константина Радомирского в его собственной лаборатории. Та руна по крайней мере признавала мою значимость. Убивают тех, кого боятся. А этот взгляд, прошедший сквозь, мимо, ни за что не зацепившийся, говорил яснее любых слов: тебя нет. Ты — никто.

Я сидел неподвижно и смотрел, как она скрывается за дверью приюта. Настоятель семенил рядом. Секретарь шел следом, прижимая портфель к груди. Дверь закрылась.

Кучер Афанасий – я наконец-то его узнал – остался во дворе. Отогнав карету от крыльца, он задал корма лошадям. Потом взобрался на козлы, достал из-за пазухи краюху хлеба и принялся жевать, щурясь на солнце.

Афанасий. Денщик Владимира. Тот самый, что вытащил его из-под понесшей лошади на маневрах под Гатчиной. Тогда Владимир смеялся, рассказывая мне эту историю за коньяком: «Представь, Константин, лежу себе спокойно под кобылой, никого не трогаю, а этот медведь хватает ее под уздцы одной рукой, а меня — за шиворот другой, и тащит в разные стороны. Кобыла — налево, я — направо. Треск стоял такой, что сразу и не поймешь, это мой мундир или мои ребра…»

Я опустил глаза на кляксу, расплывшуюся по бумаге. Аккуратно промокнул ее тряпицей, а затем переписал испорченный лист.

Руки не дрожали. Я не позволил им дрожать.

Инспекция длилась около двух часов. Я слышал шаги в коридоре — настоятель водил гостей по приюту: спальни, трапезная, учебная комната, молельня. Голоса доносились глухо, неразборчиво. Один раз мимо канцелярии прошел секретарь, заглянул — я склонился ниже над бумагами, — и ушел дальше.

Писарь проснулся, увидел меня за работой, удовлетворенно хмыкнул и неспеша удалился «до ветру», что на его языке означало — до обеда.

Я переписывал очередное прошение, когда услышал шум во дворе.

Сначала — голоса. Потом — стук копыт по мостовой. И елейный тенорок настоятеля. Похоже, инспекция подошла к концу, и он сейчас прощался с дорогой гостьей.

Я встал и посмотрел в окно.

То, что я увидел, заставило меня напрячься.

Афанасий, стоявший до этого у подножки кареты, сделал шаг в сторону, потянулся рукой к двери и вдруг замер, словно налетел на невидимую стену. Легкое недоумение скользнуло по его обветренному лицу. Так человек реагирует на первый укол боли, еще не понимая, что за ним последует удар. А потом Афанасия скрутило.

Он не упал. Это было бы проще — проще для него и проще для тех, кто наблюдал. Нет, он осел. Медленно, как подрубленное дерево, которое еще держится на последних волокнах. Одно колено ударилось о землю. Рука вцепилась в ступеньку кареты, и даже от окна я увидел, как побелели костяшки пальцев. Другая рука легла на поясницу — не прижалась, а судорожно впилась, словно Афанасий пытался вырвать из себя то, что причиняло боль.

Лицо побагровело. Пот выступил разом — не мелкими бисеринками, а пленкой, блестящей на солнце. Челюсти сжались так, что на скулах вздулись желваки. Он не кричал. Он давил крик внутри себя, и от этого по его широкой спине проходили судорожные волны, одна за другой, как рябь по воде.

Старый солдат. Старая школа. Страдать, стиснув зубы. Умирать — молча.

Секретарь, стоявший у кареты с портфелем, отпрыгнул в сторону, как кот от упавшего горшка. Рот раскрыт, глаза, словно блюдца. Портфель прижат к груди, будто щит. Он озирался — быстро, затравленно, — ища кого-нибудь, на кого можно переложить ответственность за происходящее.

Настоятель замер на крыльце. Он побледнел так, что его лицо стало одного цвета с подрясником. Губы шевелились — беззвучно, бессмысленно. Я прочел по ним: «Господи… Боже мой… что же это…» В его глазах я увидел не сочувствие к страдающему человеку. Я увидел арифметику. Он подсчитывал последствия. Скандал при благодетельнице. Инцидент в подведомственном заведении. Строчка в отчете. Пятно на репутации. Конец карьеры.

Он был парализован, но не чужой болью, а собственным страхом.

И Анна Дмитриевна.

Она вышла на крыльцо на полшага позади настоятеля и остановилась. На ее лице я увидел то, что видел всего дважды в прошлой жизни: один раз — когда ей сообщили о ранении мужа на маневрах, второй — когда пришло известие об Аустерлице. Сначала — непонимание. Мозг отказывался принять информацию, которую глаза уже увидели, а уши услышали. Потом — запоздалое понимание. И наконец — тот особый, белый, абсолютный ужас, который приходит, когда осознаешь: это происходит снова. Снова у меня забирают дорогого человека.

— Афанасий Матвеевич… — вырвалось у нее. Не голос, а какой-то всхлип. Сдавленный, хриплый, совершенно несовместимый с ее прямой спиной и аристократической выдержкой.

Она сделала шаг вперед. Рука в перчатке поднялась, потянулась к нему, и замерла в воздухе. Анна Дмитриевна совершенно растерялась, не понимая, что делать, чем помочь. Она, графиня Орлова-Чесменская, попечительница, женщина, привыкшая управлять, распоряжаться и решать, не знала, что делать с корчащимся от боли человеком у своих ног. Ее рука повисла, задрожала и легла на грудь, прямо туда, где под дорогой шерстью билось сердце, уже однажды разбитое на куски.

Она не кричала. Она стояла — прямая, с широко раскрытыми глазами, в которых отражалась агония старого солдата, — и была в этот момент не графиней, не благотворительницей, не попечительницей, а просто женщиной, с ужасом наблюдающей, как последняя живая нить, связывающая ее с мужем, рвется у нее на глазах.

Я стоял у окна и смотрел на все это с хрустальной, безжалостной ясностью. Четырнадцать лет. Грязная рубаха. Чернильные пальцы. Никто. Ничто.

А потом ноги сами понесли меня к двери.

Хотя, нет. Не сами. Я принял решение. За долю секунды, как принимал сотни решений в прошлой жизни, когда эксперимент шел не по плану и реактор начинал фонить. Холодный расчет? Да. Тактическая возможность? Безусловно. Благотворительница, обязанная приюту — а значит, и мне, если я сыграю правильно.

Но было и другое.

Было лицо Анны Дмитриевны — белое, застывшее, с этим невыносимым выражением предстоящей невозвратной потери. И Афанасий — старый медведь, денщик Владимира, — скрюченный на земле, молча умирающий от боли, потому что не умел умирать иначе.

Владимир. Мой друг. «Единственный граф с чертежами, а не с бульоном в голове». Он попросил бы меня помочь. Даже не так. Он посмотрел бы на меня тем своим тяжелым, прямым взглядом, который не оставлял выбора, и сказал бы: «Ну что ты стоишь, Константин Андреевич? Действуй».

Я выбежал через черный ход.

На кухне, в дверном проеме, я почти столкнулся с Фросей. Она бежала навстречу, придерживая подол, — грузно, тяжело, с перекошенным от ужаса лицом. Увидев меня, она схватила мое плечо — пальцы впились, как клещи.

— Лис! — выдохнула она. — Там… во дворе… кучер барынин… падает… Барыня сама не своя…

— Знаю, — сказал я. — Видел из окна.

— Сделай что-нибудь! Если он помрет тут — барыня… она же… нам всем конец, Лис!

В ее глазах стоял тот же страх, что и у настоятеля. Однако этот страх был честнее. Фрося не думала о карьере. Она думала о котле, о крупе, о дровах, которые перестанут привозить, если благодетельница отвернется от приюта. Она думала о голодных детях. О себе. О своей больной спине, которую теперь некому будет лечить.

Мимо пронеслась Мышь. Она выскочила откуда-то из кухонной утробы, юркнула в дверь и исчезла во дворе. Любопытная. Или предусмотрительная. С Мышью никогда не знаешь наверняка.

Я уже примерно представлял, что за недуг схватил Афанасия. Поэтому сразу начал действовать.

— Фрося, — я снял ее руку со своего плеча. Мягко, но твердо. — Мне нужны два кирпича из печи. Самые горячие. Оберни в толстые полотенца. Принеси во двор. Быстро.

Она моргнула.

— Кирпичи?..

— Из печи. В полотенцах. Сейчас.

Что-то в моем голосе или в моих глазах не допускало возражений. Фрося развернулась и поспешно затопала на кухню. Я слышал, как загремела печная заслонка.

Выйдя из-за угла приюта, я увидел все то, что до этого наблюдал из окна, но теперь вблизи, в деталях, которые расстояние милосердно скрадывало.

Афанасий метался. Не в истерике, но в той тихой, сдерживаемой, и оттого еще более жуткой борьбе с болью, когда тело ищет спасения, а разум знает, что спасения нет. Он пробовал выпрямиться, и его тут же скручивало обратно, как пружину. Пробовал лечь, и снова рвался на колени. Дыхание стало свистящим, прерывистым. На губах выступила белая пена.

Секретарь вжался в стену кареты. Настоятель стоял на крыльце, как соляной столп. Анна Дмитриевна замерла на две ступени ниже него, с протянутой рукой, которая так и не нашла, обо что опереться.

Мышь стояла у колодца — маленькая, незаметная, с широко раскрытыми глазами. Она смотрела не на Афанасия. Она смотрела на меня.

Она ждала, когда я начну действовать. И верила, безоговорочно верила, что у меня все полу