Я и ты одной крови…

Или действуй ещё более завуалированно. Скажи, что ты сегодня чуть не опоздала на работу, потому что твоя новая коллега на своём шикарном красном ауди полчаса парковалась у входа, перегородив проход. Ну или ещё что—нибудь, в зависимости от твоей фантазии. И – тадамм, дело сделано!

– Как говорит наш главврач, мстя кота, – подхватила игру Хельга и тут же посерьёзнела.

– Я поняла, мамочка, – проговорила она, – Ты хочешь сказать, что у человека, страдающего заниженной самооценкой, есть два способа её поднять: либо приложить усилие к самосовершенствованию и самому подняться на ступень выше, либо принизить значимость достижения других, и на их руинах почувствовать себя героем, так?

Ирма кивнула:

– Да, примерно так. Мне кажется, все эти уничижения вроде москвичей и «замкадышей», автомобилистов и «безлошадных», родились в головах не слишком умных, болезненно тщеславных людей в качестве простейшего варианта набить себе цену.

Просто другого варианта для них не существует. Так что не бери всё это себе в голову, не трать время на тех, с кем тебе некомфортно.

Ставь новые цели, решай новые задачи, иди вперёд, и ты сама не заметишь, как окажешься в обществе тех, с кем тебе будет интересно.

Хельга минуту помолчала, покусывая губу и глядя в свою чашку.

Потом встала, положила руки матери на плечи, прижалась щекой к её макушке:

– Ма, ты, практически, готовый психолог. Почему ты не выбрала эту профессию?

По разрумянившемуся лицу Ирмы скользнула лёгкая тень печали, но она улыбнулась:

– Не знаю, Хелишка. Наверное, некому было оценить мои психологические таланты. Но, если бы тогда Суламита Немерецкая не увлекла меня биологией, то ведь мы с папой могли бы не встретиться, и могла не появиться ты… Так что, всё, что ни делается, делается к лучшему.

И всё, хватит философствовать! Мы с тобой за разговором про осиную талию умяли вазочку курабье, да ещё вареньем эту диетическую снедь умастили, ужас!

Хельга засмеялась, ещё раз обняла мать и, убрав со стола посуду в мойку, вышла из кухни.

Не включая свет в своей комнате, она с ногами запрыгнула на диван, обняв обеими руками восседающего там большого виды-видавшего плюшевого мишку и, опершись подбородком о его шелковистую макушку, задумалась.

Читать учебник больше не хотелось. После горячего чая щёки девушки разгорелись, веки отяжелели от усталости. Вдали за лесом прогудела электричка.

Геля знала, что синезёрские электрички всегда гудят перед железнодорожным мостом через речку Ворейку, предупреждая переходящих через реку по мосту горожан об опасности.

Она представила себе, как электропоезд неспешно подходит к безлюдной станции, устало останавливается и наконец открывает свои двери, выпуская наружу толпы оживлённых дачников.

Май. Люди соскучились по весеннему солнышку и свежей зелени.

«Тинг-тонг», – торжественно объявили старинные бабушкины часы, висящие на стене. Геля посмотрела в их сторону, потом перевела взгляд на висящее рядом небольшое, написанное маслом, полотно.

Портрет женщины в старомодном русском сарафане и короткой яркой душегрее.

Горделивая прямая фигура. Волосы убраны под повойник, покрытый сверху до самых плеч нарядной шалью. Тонкий прямой нос, пшеничные брови прочерчены одинаковыми полумесяцами. Строгий, но ласковый, материнский взгляд серых глаз заглядывает прямо в душу.

Прасковья Даниловна Верховцева, родоначальница рода Княжичей.

Давным-давно, в детстве, Хельге тогда было лет десять, родители повезли её летом на отцову родину, в село Поморы, что недалеко от Архангельска.

Теперь там жила старшая папина сестра тётя Паша. Закончив в Архангельске пединститут, Прасковья уехала в Поморы и устроилась учительницей в местную сельскую школу. Сельским учителям платили больше, чем городским, да и жильё какое—никакое было, старая родовая изба.

Маленькая Геля не сразу привыкла к белым северным ночам и не совсем понятному для неё, горожанки, деревенскому быту, но задорная, весёлая тётя Паша быстро завоевала её детское сердечко.

Девочка хвостом ходила за тётей то в лес, где та учила её слышать, как поют птицы, бережно обходить кладки, чтобы не беспокоить сидящих на яйцах мамаш, чувствовать лесные запахи и находить съедобные грибы, то в школу, где учителя по очереди руководили летней школьной практикой.

А чего стоили устраиваемые неутомимой тёткой старинные детские игры, на которые сбегалась вся окрестная детвора.

Вскоре Хельга стала совсем своей в большой пёстрой компании деревенских детей. Гоняла ли она с ними в футбол на школьном дворе или плела венки из лаконичных северных цветов, никто из деревенских не цедил презрительно: «Тоже мне, неумёха городская!»

Лишь с одним мальчиком, толстым, вредным младшим сыном тётиных соседей, очень похожим на кэролловского Аггага, Геля никак не могла подружиться. Что бы она не делала, мальчик всегда лишь злобно смотрел на неё круглыми совиными глазами. Геля про себя так и называла его – Аггаг.

Однажды в пылу очередного футбольного матча, когда Хельга, завладев мячом, уже неслась на всех парах к заветным воротам, толстый Аггаг незаметно подставил ей подножку, и, когда девочка с размаха шлёпнулась на траву, обдирая коленки, ехидно прошептал:

– Гыыыы… детдомовка белобрысая!

– Почему детдомовка? – опешила Геля, – Я дома живу, у меня мама и папа есть!

– Мать говорит, ты на своих не похожа совсем! У тебя мама чёрненькая, папа тёмно-русый, а ты – заморыш белобрысый, ни в мать, ни в отца! Гыыыы!!!!

Заморышем крепенькую Хельгу назвать было трудно, но вот белобрысой… тут уж, что да, то да, ничего не попишешь. Но как поверить, что мама и папа не её?

Хельгу затрясло от горя и обиды, она повернулась и, не слыша, что кричат ей вслед, со всех ног понеслась домой, глотая злые слёзы. Сильно болела разбитая коленка и поцарапанный локоть, но это было ничто по сравнению с её раненым сердцем.

Забившись в самый дальний угол комнаты, Хельга наконец громко исступлённо разрыдалась, повторяя сама себе «Я не детдомовка! Я не детдомовка!»

Там и нашли её взрослые. Испуганная мама пыталась успокоить дочку, дав ей воды, но девочка отталкивала стакан, захлёбывалась слезами, то хватая маму за руку, то вырываясь из её объятий.

Прошло не меньше получаса, пока Геля, наконец, до дна не выплакала своё горе и, заикаясь и судорожно всхлипывая, не поведала родителям причину своих слёз. Мама от возмущения побледнела и переменилась в лице. Папа мягко, но крепко обнял её за плечи.

Неподвижно застывшая до той поры тётя Паша вдруг оживилась, всплеснула руками и, сев прямо на пол рядом с племянницей, легонько прижала девочку к себе.

– А поведаю-ка я тебе сейчас, душа моя, одну историю. Давно надо было рассказать, да всё думалось, что мала ты ещё, но теперь вот слушай и на ус мотай, – решительно сказала она девочке.

Геля тогда краем глаза увидела, что мама вопросительно-тревожно глянула на тётю Пашу, но та успокаивающе ей улыбнулась. Девочка привалилась к упругому плечу тётки, последний раз всхлипнула и затихла, приготовившись слушать.

– Давным-давно, – нараспев заговорила Прасковья, тут же на глазах превратившись из стильной молодой женщины в уютную бабушку-сказительницу, – жило в Архангельске большое семейство купца Верховцева.

Сам Данила Верховцев, купец первой гильдии, был человеком в городе почитаемым. Работал всю жизнь, рук не покладая.

Семья жила зажиточно, даже богато, но нажитое транжирить домочадцы были не приучены. Всё вкладывалось в расширение дела, да и благотворительности не забывали, странноприимный дом на свои средства купец содержал.

Семеро сыновей Данилы Верховцева уже его компаньонами по купеческому делу были, самый младший ребёнок в семье, любимая дочка Прасковьюшка, ещё вольным ветром летала, не просватанная, матери по хозяйству помогала.

Однажды по весне поехали Прасковья с матушкой на ярмарку, выбрать себе тафты да шёлков на новые платья.

Тут и увидал её молодой повеса, отпрыск княжеского рода Белоцерковских-Звенигородских. Род их был древний, но к тому времени совсем уже обнищавший, а потому семейство князя Белоцерковского-Звенигородского давно оставило столичный свет и скромно жило в своём архангельском имении.

Глянул княжич на девушку и так и обмер от её необычной северной красоты.

Талия тонкая и гибкая, высокая упругая грудь эффектно обтянута пушистым меховым жакетом, под пышностью длинных юбок угадываются стройные крепкие бёдра.

Широко распахнутые сине-серые, как северное море, глаза застенчиво и весело смотрели на юношу из-под длинных, неожиданно тёмных, ресниц.

Тонкие пшеничные брови будто художник мягкой кисточкой прочертил. А волосы… роскошные волосы необычного, очень светлого, чуть отливающего золотом, оттенка были уложены в толстую косу, выбивавшуюся из-под маленькой, по-городскому модной, шапочки и спускавшуюся ниже талии.

Хотелось расплести эту тяжёлую косу и всем лицом окунуться в их шелковистый, пахнущий полынью да можжевельником, водопад.

Заметив, как молодой человек рассматривает её, девушка от смущения зарделась маковым цветом. Тут он совсем голову и потерял, столичные девушки все сплошь худосочные да бледные до зелени, а тут красота такая, что глаз не отвести. Ну прямо снегирь на снегу.

Несколько месяцев княжеский сын места себе не находил, перестал участвовать в картёжных играх и молодецких попойках, старался как можно чаще на глаза девушке попадаться, да хоть, словом, перекинуться. Через полгода упал перед родителями на колени и молил их посватать за него Прасковьюшку.

Прасковье княжич тоже по сердцу был. А батюшка с матушкой мудро рассудили: раз любят друг друга, пусть венчаются. Не соль, что жених гол, как сокол, зато в девушке души не чает. А уж родители за Прасковьей приданое богатое дадут, так не пропадут молодые. Лишь бы любовь их с годами не обмелела, да хвори не наваливались.

В зимний мясоед обвенчались молодые. Кроме обычного приданого, кое в северных краях за каждой девицей дают, принесла Прасковья в семью небольшой, но добротный дом на главной улице Архангельска, да ещё Данила для них село Поморы у наследников бывшего владельца, год назад почившего, выкупил. Хорошее село, барская усадьба просторная, да больше ста крестьянских дворов.

Молодой князь происхождением своим кичиться не стал, закатал повыше рукава и стал с тестем на торговых судах ходить. Сначала помогал Даниле и тонкостям учился, потом в долю с тестем и шуринами вошёл, так дело и пошло.

Прасковье Даниловне же больше в Поморах нравилось. Приезжала и жила там подолгу и скромно, крестьян лишними поборами не обижала.

Школу для деревенских детишек открыла, где они не только грамоте и арифметике учились, но и под руководством местных мастеров постигали премудрости северных промыслов.

Больницу организовала. да эскулапа из Архангельска выписала. Село при князьях Белоцерковских-Звенигородских богатело и процветало. Крестьяне за простоту и доброту помыслов с большим почтением к барыне относились.

Одна за другой народились в княжеском семействе две прелестные девочки. Потом ещё трёх сыновей Прасковья на свет произвела и ни одного ребёнка в младенчестве не потеряла, всех сберегла.

Ребятишки росли вместе с сельскими детьми, питались простой пищей и никакой работы не чурались. Звали их деревенские не по именам и, тем более, не по замысловатой фамилии, а просто – княжичами.

Так и жили князь с княгиней Белоцерковские-Звенигородские, в любви, в заботах и в радостях.

Прасковья с мужем уже в летах были, когда судьба подарила им младшего княжича, сынишку с бездонными материнскими глазами и такими же удивительными белокурыми волосами, словно ромашка полевая.

Назвали малыша Арсением, что значит «мужественный». Он ведь самый младшенький, а значит, ему предстояло со временем близких к Богу провожать, да оплакивать, а на это немалое мужество нужно.

Так потом и случилось, только намного раньше, чем ожидалось. Родители один за другим на тот свет ушли. Старший брат сердцем слаб был, долго на этом свете не зажился. Двое других, будучи офицерами, остались лежать в кавказской земле.

Когда последней из сестриц, умершей при неудачных родах, глаза закрыл, похоронил в родовом склепе Белоцерковских-Звенигородских, то в семнадцать лет остался Арсений один на всём белом свете, но не сдался. За предложенную материной роднёй помощь поблагодарил сердечно, да всё же отказался.

Передал усадьбу и семейное дело в управление своему кузену, а сам подался в северную столицу и поступил офицером в полк, испросив Высочайшее дозволение впредь именоваться Княжич-Звенигородским в память об ушедших своих братьях и сёстрах. Ну а потомки Арсения уже просто Княжичами себя именовали…

В тот вечер наплакавшаяся Геля, заслушавшись тётиной сказкой, крепко заснула, положив голову на колени тёти Паши и даже не почувствовала, как сильные отцовские руки бережно поднимают её, несут в разобранную кровать.

Ей снилась Прасковьюшка с малышом Арсением, оба – белокурые и с бездонными синими глазами. Влюблённый князь со сложной фамилией в её снах был похож на Добрыню Никитича с картинки книги сказок, а купец первой гильдии Данила Верховцев виделся девочке добрым солдатом, знакомым ей по детскому фильму «Марья Искусница». И все они смотрели на Гелю с нежностью, улыбаясь ей тёплой родительской улыбкой.

Утром девочка проснулась с ощущением счастья в душе. Она почти забыла противного Аггага, она даже его простила, и ей было всё равно, будет ли он ещё дразнить её детдомовкой или нет.

Геля чувствовала, что она укутана и защищена любовью, любовью тех, кто рядом, и тех, кого увидеть можно уже только во снах. И это было очень важно.

В комнату заглянула мама. Заглянула и тут же вышла. Зато на пороге появилась тётя Паша.

– Проснулась? – заговорщически подмигнув, спросила тётя племянницу, – Давай, вставай скорее и пойдём. Мне нужно тебе что-то показать.

– А как же умывание и завтрак? – удивлённо спросила Геля.

– Завтрак – не волк, в лес не убежит, – засмеялась тётя Паша.

Взявшись за руки, они прошли по скрипучим половицам старого дома и вышли в сени, где в полутьме виднелась деревянная лестница, ведущая на чердак. Опасливо поднявшись вслед за тёткой по прогибающимся деревянным ступеням, Геля проскользнула в люк и, поднявшись на ноги, огляделась вокруг.

Собственно, ничего необычного тут не предвиделось. Старые книги, сложенные у стены. Под потолком на сплетённом из бечевы настиле сушится собранная пучками душистая голубоватая полынь. Остатки древней мебели, изъеденной жучками—древоточцами, щедро покрытые многолетней пылью.

Геля не удержалась и нарисовала пальцем на пыльной доске смешную рожицу.

– Ну, где ты там, племяшка? Иди же скорее сюда! – крикнула девочке ушедшая вперёд Прасковья.

Геля пошла на голос тётки и вдруг замерла в восхищении. Тётя Паша стояла рядом с огромным кованым сундуком. Геля видела такой сундук на рисунке в книжке про царя Салтана.

Украшенная затейливым узором из тонких медных пластин крышка уже была откинута, а внутри… чего только не было внутри этого сказочного сундука.

Длинные платья из тонкого шёлка и мягко шелестящей тафты. Жакет из чёрного панбархата, украшенный вычурным бисерным узором. Синяя бархатная полумаска и маленькая кокетливая шапочка с, надо признать, довольно облезлым страусовым пером, старинные платки и шали.

Девочка в немом восторге погрузилась в созерцание несметных богатств, то, загадочно щурилась, прикладывая к лицу полумаску, то кокетливо улыбалась, пытаясь нацепить на макушку шапочку, которая так и норовила съехать на нос. Платья тоже хотелось примерить, но в них уместилось бы по три Хельги, поэтому, вздохнув, она отказалась от этой мысли.

Тётка с улыбкой ждала, пока племянница вернётся из сказки на грешную землю.

Когда та наконец, бессильно опустилась на пол, Прасковья сама нагнулась над сундуком, что-то поискала там на самом дне вынула свёрток в пожелтевшем пергаменте и протянула девочке.

Геля бережно развернула хрупкий, ломающийся под пальцами, пергамент и увидела небольшое, написанное маслом, полотно.

Это был женский портрет. Женщина в традиционной одежде, с убранными под шаль волосами, из-под прочерченных бровей смотрела на прапраправнучку спокойно и ласково.

Неизвестный художник очень тонко уловил этот мягкий материнский взгляд.

– Вот она, наша с тобой прародительница Прасковья Даниловна Белоцерковская – Звенигородская, в девичестве Верховцева, – проговорила тётя Паша, – Та самая, от которой ты унаследовала свою необычную северную красоту. Этот портрет передавали друг другу по наследству женщины рода Княжич. Теперь я передаю его тебе. Береги его.

Маленькая Геля бережно прижала портрет к груди.

* * *

Хельга ещё раз посмотрела на портрет и вздохнула.

– Знаю, знаю, Прасковья Даниловна, – сказала она портрету, – Спать нельзя, нужно заниматься.

Решительно подобрав оставленный на полу учебник, девушка углубилась в чтение.

ГЛАВА 3. СТОКГОЛЬМ – ГРИНГРЁВЕ. МАЙ 2007 ГОДА

Такси плавно отъехало от терминала прилёта стокгольмского аэропорта. Эрик Свенссон, чуть поморщился, поудобнее устраиваясь в салоне. После длинного, насыщенного дня, завершившегося авиаперелётом из Мюнхена в Стокгольм, ожидаемо навалилась усталость.

Немного ныла покалеченная нога, тупым молоточком стучала боль в виске. Очень хотелось поскорее добраться до дома, принять тёплый душ и с удовольствием растянуться на свежих простынях.

Свенссону часто приходилось колесить по свету. Кроме унаследованной от отца биолаборатории Эттлив, дома, в небольшом шведском городке Грингрёве, он был владельцем Морада де ля Санта Мадре, лаборатории, созданной и выпестованной им для исследований и борьбы с редкими тропическими вирусами, чуть больше шести лет назад в амазонской сельве, и, кроме всего прочего, владел контрольным пакетом акций известной фармацевтической компании Свисс фарма эксклюжн.

Эттлив, основанная когда-то Свенссоном-старшим, до сих пор жила размеренной, распланированной жизнью. Наверное, поэтому она была наиболее стабильным предприятием Эрика и давала отличные результаты, благодаря усилиям удачно выбранного несколько лет назад управляющего, который оказался отличным профессионалом. По сути, сейчас Свенссону достаточно было бы появляться в Эттлив не чаще, чем раз в полгода, да и то, в основном для того, чтобы работающие там люди ощущали, что босс, несмотря на занятость, всё равно всегда есть неотъемлемая часть своей команды.

Для шведского менталитета это одно из важных условий успеха. Свенссон хорошо помнил, сколько раз говорил ему это отец, и всегда старался следовать его заповедям. К тому же, хотя любимая Морада пока ещё не избавилась от кредитов и проблем с персоналом, и это съедало львиную часть времени и требовало постоянного присутствия Эрика, старый родительский дом был для него единственным по-настоящему родным местом. И, бывая по делам в Европе, он непременно планировал не меньше недели пробыть в Грингрёве.

Эрик прикрыл глаза. Таксист, уточнив, не будет ли беспокоить пассажира, если он включит негромкую музыку, щёлкнул тумблером. Неторопливые аккорды осторожно коснулись отяжелевшей головы Свенссона, лёгкой кружевной вязью закружили по салону в спокойном размеренном танце.

В этой музыке было что-то одновременно грустное и радостное, что-то похожее на лицо матери, с нежностью, смотрящей на спящего взрослого сына, или на умытое долгожданным дождём пшеничное поле. Мелодия была знакомой. Эрик давно знал и любил её исполнителей, дуэт норвежского пианиста и композитора и ирландской скрипачки. Они сочиняли свои композиции в стиле традиционной кельтской музыки, но Эрику всегда казалось, что мелодии созвучны душевным русским напевам.

Свенссон усмехнулся своим мыслям. Его интерес ко всему русскому была притчей во языцех среди его друзей и знакомых. Эрик неплохо владел этим непростым языком, читал в подлиннике русских классиков.

Любовь к России когда-то привила ему мать, дочь семейной пары танцоров советского балета, однажды принявших решение не возвращаться на Родину после европейских гастролей. Довольно быстро ассимилировавшись среди местной публики, они открыли в Швеции собственную балетную школу.

Свою единственную дочь, родившуюся уже в эмиграции, они, хоть и назвали шведским именем, но воспитали в любви к своей далёкой родине, которую она, выйдя замуж и сама став матерью, сумела передать своему маленькому сыну.

Бывая на европейских симпозиумах, Свенссон всегда старался по возможности попрактиковаться в языке, и, наверное, поэтому однажды с удивлением понял, что, пожалуй, среди тех людей, с которыми ему по-настоящему интересно общаться, добрая половина – россияне.

Вот и вчера в Мюнхене на конференции по вопросам современных технологий во время кофе-брейка старина Улаф Ольссон представил Эрику двух российских учёных. Невысокий полноватый шатен, оказавшийся вирусологом из Красноярска, в ответ на приветствие крепко потряс руку Свенссона, шумно и радостно восхищаясь его познаниям в их родном языке.

Второй, высоченный, похожий на журавля, москвич с аккуратной русой бородкой, молча улыбнулся, протягивая руку, на мгновение пристально взглянув Эрику в глаза и чуть-чуть дольше, чем нужно, задержав ладонь Эрика в своей жесткой руке. Лицо его на мгновение показалось Свенссону знакомым, но он так и не смог вспомнить, когда и где он мог его видеть. Имя его тоже Эрику ни о чём не говорило. После симпозиума Свенссон пригласил русских и Ольссона в небольшой уютный ресторанчик рядом с отелем. Гости оказались довольно сдержанными по части выпивки, но от хорошего коньяка всё же отказываться не стали.

Очень быстро коньяк снял напряжение, и все расслабились. Говорили то на русском, то, ради бедолаги Ольссона, на английском. Разговор перескочил с профессиональной темы на классическую русскую живопись, ярым поклонником которой оказался красноярец. Москвич большей частью молчал, улыбаясь и задумчиво пощипывая бородку.

Слушая сквозь дрёму тихую музыку в стокгольмском такси, Свенссон вспомнил лицо молчаливого русского коллеги и вновь порылся в памяти. Всё-таки почему оно показалось ему знакомым? Но так ничего и не вспомнив, окончательно провалился в сон.

Такси резво летело по пустой ночной магистрали. Через несколько минут водитель, чуть притормозив перед указателем «Грингрёве», повернул направо и через несколько минут остановился у ворот скромного двухэтажного дома посреди утопающего в зелени сада. Эрик открыл глаза, протянул таксисту купюру и, выйдя из машины, с наслаждением потянулся. Наконец он дома!

Он посмотрел на окна, и по лицу его скользнула благодарная улыбка. Окно на втором этаже светилось ровным тёплым светом настольной лампы. «Линда!», – шепнул сам себе Эрик и, неслышно пройдя через сад, открыл ключом входную дверь.

ГЛАВА 4. СИНЕЗЁРЬЕ. ИЮНЬ 2007 ГОДА

День близился к концу, а солнце ещё и не думало уходить за горизонт. Казалось, оно с удовольствием купается в бирюзовой синеве неба, как человек, который впервые в жизни выбрался к морю, и теперь торопится насладиться свежим прохладным воздухом и счастьем солёных морских брызг на своих губах.

В квартире Княжичей гулко хлопнула входная дверь, и тут же послышался весёлый голос Ивана: «Девчонки, вы дома? Смотрите, какого гостя я вам привёл!»

Из кухонного проёма тут же высунулись головы Ирмы и Хельги. Увидев гостя, они на мгновение остолбенели, но, быстро переглянувшись, обе тут же приняли восторженно—радушное выражение лица.

За спиной Ивана Андреевича с двумя букетами белых лилий стоял Андрей Белкин. Не заметив этой маленькой сцены, Иван продолжал: «Вот, представляете, зашел сегодня к лаборантам, а там народ толпится. Петечка говорит, практиканты. И тут вдруг вижу – знакомое лицо! Гелька, ну ты что, забыла старого школьного друга?»

Хельга, отклеившись наконец от двери, засуетилась, приглашая гостя пройти. Андрей, церемонно вручив обеим дамам букеты, зашёл в комнату.

Первая неловкость от встречи быстро исчезла благодаря Ивану Андреевичу. Возбуждённый, без конца всплескивающий руками, вспоминающий то один, то другой эпизод из энской жизни, он быстро заразил своим весельем и Хельгу с Ирмой. Вскоре все четверо наперебой вспоминали прошлую жизнь, хохоча и перебивая друг друга.

Глядя на раскрасневшегося от эмоций и горячего чая мужа, Ирма вдруг остро почувствовала, как дорог был Ивану тот старый мир, как скучает он по энским коллегам, по Вольскому, по, хоть в последние годы и не слишком денежной, но простой и понятной жизни.