Я и ты одной крови…

Иван не сомневался, что на него обязательно придет заявка из НИИ, но каждый день, с надеждой заходя в деканат, он видел, как секретарь отрицательно качает головой. Время шло, надо было что-то решать.

Набравшись смелости, он позвонил своему руководителю. Тот долго мялся, мямля в трубку, что НИИ испытывает большие проблемы с недофинансированием, дескать, из-за этого пришлось закрыть несколько проектов и сократить работавших на этих проектах сотрудников, поэтому открытых вакансий в этом году нет, и посоветовал наведаться через годик-два.

Словом, понял Иван, дали ему полный от ворот поворот. Юношеская наивность уже несколько выветрилась из умной головы парня, и истинную проблему своих мытарств он понемножку начал осознавать, но верить в это по-прежнему не хотелось.

Оставалась надежда получить распределение через деканат. И тут для первого студента факультета, будущего краснодипломника Ивана Княжича нашлось целых два «замечательных» предложения. Можно было вернуться в родной Архангельск, где средней школе номер два требовался учитель биологии. А можно было взять билет до «дальней станции» и уехать в затерянный в сибирских лесах, никому не известный наукоград.

Первый вариант перечёркивал навсегда все мечты о большой науке. Второй был совершенно непонятен, не содержал никаких сведений ни о точном адресе городка, ни о профиле предприятия, на котором предстояло работать, ни о сути предлагаемой должности.

Но в тот момент Ивану мучительно хотелось закрыть дверь за этим жестоким тщеславным миром, оставив за ней и боль от неудач, и горечь от предательств, и начать жить с нуля. И Ваня выбрал неизвестность.

Возвращаясь домой, Иван очень переживал, как рассказать о своём решении жене. Они с Ирмой поженились в конце октября. Свадьбу играть не стали, просто расписались в ЗАГСе, и Ваня в тот же день перевёз её вещи в снятую ими крохотную однушку на самой окраине города.

Ирма ждала ребёнка. Беременность проходила очень тяжело, мучал тяжёлый токсикоз, сильно отекали ноги. Княжич не раз предлагал жене взять академический отпуск, но Ирма лишь упрямо стискивала зубы и отрицательно качала головой.

В институт она теперь ездила только на практику, по ночам писала дипломную работу то себе, то помогала писать мужу, когда он уходил на дежурство ночным сторожем. Княжич с тревогой наблюдал, как похудела и осунулась его юная жена. Темные круги под глазами, уже большой живот, в котором билось маленькое сердечко новой жизни, потухший потерянный взгляд.

«Держись, моя маленькая, держись!», мысленно говорил тогда Ваня, «Мы обязательно справимся с любой проблемой, я тебе обещаю!»

К его удивлению, новость о том, где им предстоит жить, Ирма встретила спокойно. Ване даже показалось, что с облегчением.

В конце апреля Ирма родила дочку. Девочку назвали непривычным для русского уха именем Хельга. Так захотела Ирма, и Ваня знал, почему. Слегка его это задело, но виду он не показал. Хельга так Хельга. Главное, девчушка была здоровой, крепенькой и, на радость студентам-родителям, очень спокойной.

Перед выпиской Ирмы с Хельгой из роддома, из Архангельска приехала мама Ванечки. Так все вместе одолели последние, самые напряжённые, месяцы студенчества.

В августе, когда Москва пламенела флагами XII Всемирного фестиваля молодёжи и студентов и дружно скандировала лозунги про дружбу и братство народов земного шара, Иван отвёз маму с женой и крохотной дочкой в Архангельск и, не без некоторого внутреннего беспокойства, отправился обустраивать свою новую жизнь.

Неожиданно место, в котором семейству Княжичей предстояло жить и работать, Ивану понравилось.

Небольшой наукоград Энск появился ещё в пятидесятые на месте постепенно пустеющей деревни, когда-то промышлявшей заготовкой пушнины. Её обитатели и стали первыми жителями городка, оставшись при этом в своих добротных, сработанных ещё предками, бревенчатых избах.

За несколько лет строители воздвигли здания для целых трёх НИИ, призванных в условиях политической нестабильности, разрабатывать средства отражения возможных бактериологических и химических войн. Со всех профильных факультетов ВУЗов страны сюда направлялись лучшие выпускники.

Несмотря на неплохие зарплаты сотрудников, всяческие льготы и даже собственное жильё, серьёзная работа здесь долго не налаживалась. Отбыв необходимые три года и распрощавшись со статусом «молодой специалист», сотрудники всеми силами стремились выбраться из этой глуши поближе к центру, пусть и с меньшей зарплатой, зато вернуться в жизнь с парками, театрами и прочими радостями жизни.

Вместо храма науки градообразующие предприятия Энска превратились в подобие инкубаторов, выращивающих из молодых неоперившихся вчерашних студентов вполне компетентных специалистов, пополняющих впоследствии и без того переполненные столичные лаборатории и НИИ.

История Энска на этом бы и закончилась, если бы не назначили сюда в середине шестидесятых главой местной администрации молодого и амбициозного и, при этом, целеустремлённого и образованного хозяйственника, к тому же получившего от центра серьёзный финансовый карт-бланш.

Молодой Глава, что называется, засучил рукава, и за каких-то десять лет Энск преобразился до неузнаваемости.

На городском пустыре появился спортивный комплекс с футбольным полем, площадками для пинг-понга, теннисным кортом и прекрасным пятидесятиметровым бассейном.

Следом появились кинотеатр и детский парк со аттракционами, кафе-мороженым и даже милым лохматым пони, всегда готовым покатать детишек в расписной тележке.

Апофеозом стало строительство Драматического театра, который не только собрал собственную талантливую труппу, но и начал принимать в своих стенах самые известные имена, гастролирующие по стране.

К концу семидесятых Энск, хоть и оставался по-прежнему одиноким поселением среди лесов, но превратился во вполне комфортный и для работы, и для жизни городок, жители которого уже почти не ощущали себя оторванными от цивилизации.

Вершиной стратегической дальновидности была и последняя идея талантливого администратора. Он предложил основать в Энске собственный университет. Высшее руководство предложение одобрило и, на удивление, быстро выделило средства.

Учебный корпус и общежитие были возведены за территорией закрытого города, и туда потянулись не только юные энчане, но и молодёжь из других мест, нередко пополняя потом рабочие места в Энске.

К тому времени, когда Иван Княжич оказался в Энске, город выглядел уютным обжитым местом, которого, казалось, совсем не затронули такие плотно вошедшие в конце семидесятых годов прошлого столетия в обиход понятия, как «фарца», «колбасные электрички», «дефицит».

Коллектив Ивану тоже понравился, люди здесь были спокойными и доброжелательными, всегда готовыми разъяснить то, что не понятно и помочь там, где это нужно.

Вскоре он получил своё первое собственное жильё, небольшую «двушку» на последнем этаже добротного четырёхэтажного дома, и перевёз сюда Ирму с маленькой дочкой.

Ирма легко приняла свою новую жизнь. Обустраивая семейное гнёздышко и занимаясь дочуркой, она заметно успокоилась, похорошела, стала чаще улыбаться.

Несмотря на то, что, как сказал классик, Аннушка уже разлила своё подсолнечное масло, и у штурвала государства стоял его последний рулевой, твёрдой рукой ведущий свой огромный корабль прямиком на рифы, маленький мир Княжичей становился всё более сплочённым и устойчивым к бушующим ветрам истории.

***

Иван Андреевич, наконец, очнулся от воспоминаний. Потёр руками лицо, вернувшись в кабинет, сделал себе кофе. Что-то тревожило его, что-то, чего он сам пока не понимал.

Казалось, что стоит он на краю плывущего по воде плота. Чуть пошевелишься, сделаешь неверное движение, и плот выскользнет из-под твоих ног. А как отличить, какое движение верное, какое – нет, если у тебя для этого есть всего один шанс?

Иван Андреевич подозревал, что тревожные чувства связаны со звонком его бывшего однокурсника Серёги Лисовца. Серёга после защиты диплома остался в столице, и связь их с Иваном прервалась.

Но как-то года полтора назад они с Ирмой случайно услышали фамилию Лисовец в теленовостях и оба, не сговариваясь, прильнули к экрану.

Новый заместитель министра Сергей Лисовец смотрел на них с экрана честно и строго. Диктор зачитывал его биографию. ВУЗ с отличием. Распределение и успешная деятельность в НИИ Вирусологии имени Рощина. (Иван и Ирма переглянулись), работа над диссертацией под руководством профессора Н.

Двухлетняя стажировка в крупнейшей в Восточной Азии лаборатории Бингду, год практики в одной из микробиологических лабораторий США.

В настоящий момент возглавляет стратегическое направление в области вирусологии, профессор, активный член лидирующей в стране партии. Женат, дочь школьница.

Тогда они с Ирмой не стали обсуждать услышанное, распределение Лисовца в НИИ Рощина подтверждало многое, о чём они оба догадывались и старались не думать, не желая бередить старые раны. Но Иван Андреевич почувствовал, что болезненные воспоминания опять начали терзать его жену.

И вот теперь в Энск приезжает высокопоставленная комиссия из столицы, и возглавляет её старый институтский друг (или не друг?) Серёга Лисовец.

Пару дней назад он позвонил Ивану прямо в кабинет, похохатывая, будто и не было стольких лет взаимного забвения, рассказал о жизни, о новой даче, о проделках подрастающей дочки и запросто предложил всем вместе встретиться, посидеть, вспомнить студенческие годы. Иван, по характеру мягкий и незлопамятный, собственно, и не был против. Но вот Ирма… её реакция будет вполне предсказуемой.

Иван Андреевич вздохнул, допил кофе и засобирался домой.

Субботний вечер прошёл весело. Счастливая Хельга, забыв о вечной своей борьбе за осиную талию, с аппетитом поглощала любимое шоколадное мороженое, поминутно любуясь красовавшимся на её запястье золотым браслетом, подарком родителей.

Лев Михайлович, смешно жестикулируя, рассказывал забавные одесские анекдоты.

Мама в изящном костюме из тонкой итальянской шерсти, выглядела английской герцогиней, случайно попавшей в компанию свободных художников. Тонкий, почти прозрачный макияж, волнистые тёмно-каштановые волосы, очерченные брови, чуть заметно сходящиеся на переносице. Слегка зарумянившись от тепла и шампанского, что ей необыкновенно шло, она весело смеялась шуткам Вольского, и, подыгрывая ему, сама изображала тётю Соню на Привозе.

Хельга заметила, что папа исподтишка любуется мамой, чем-то напоминая сейчас Пигмалиона, с восторгом взирающего на свою Галатею.

Сам он, высоченный, широкоплечий, тоже не оставался без внимания дам из числа посетителей ресторана, изредка кидающих на него томные взгляды из-под покрытых толстым слоем туши ресниц.

Хельга подумала, что это один из лучших дней её жизни. «Наверное, счастье – это, когда рядом те, кого ты любишь, и у них всё хорошо», – подумалось девушке. Ей было весело и спокойно, а будущее виделось ей ярким, счастливым, безмятежным, как первый тёплый день после долгой суровой зимы.

Домой вернулись поздно. Слегка осовевшая от шампанского, уставшая от долгого шумного дня Геля, почти засыпая, запрыгнула под тёплый душ, постояла там, подставив лицо колючим водяным струям.

Нащупав на вешалке банное полотенце, кое-как вытерла лицо и тело, с удовольствием натянула на себя пижаму. Проходя мимо кухни в свою спальню, краем уха услышала обрывок тихого разговора.

– …он тебя подставил, это же ясно… мог пойти в ректорат…

– …а может, и не он… уметь прощать…

– …и эта диссертация… не смогу…

– …ни к чему не обязывает…

Хельга попыталась прислушаться, о чём говорят родители, но не смогла, упала на подушку, улыбнулась своим мыслям и закрыла глаза.

Через минуту она уже спала спокойным крепким сном.

ГЛАВА 2. МОСКВА – ПОСЁЛОК СИНЕЗЁРЬЕ. МАЙ 2007 ГОДА

Ирма стояла у стойки авиакомпании, ожидая, пока муж зарегистрируется на рейс. Иван, поблагодарив сидевшую за стойкой девушку, вернулся к жене, нежно повернул к себе её лицо и чмокнул в кончик носа.

– Ну не грусти, Ириска, всего какие-то три дня, и я опять дома.

Ирма грустно вздохнула.

Прошло уже целых четыре года с тех пор, как старый студенческий товарищ, а ныне крупный столичный чиновник, Сергей Сергеевич Лисовец перетащил Княжича из Энска в частную подмосковную лабораторию, владельцем которой он сам и являлся, а она всё никак не могла привыкнуть к тому, что должность директора лаборатории вирусологии и иммунологии предполагает, хоть и короткие, но довольно частые командировки мужа то в подобные же лаборатории, то в фармацевтические компании Европы.

К тому же Иван Андреевич иногда читал лекции студентам в нескольких европейских университетах и выступал с докладами на международных конференциях.

Ирма понимала, что Ваня в этой новой жизни чувствует себя как рыба в воде, и всё же каждый раз, когда авиалайнер уносил мужа за облака, она, за долгие годы привыкшая жить достаточно замкнуто в своём любовно свитом гнёздышке, чувствовала себя одинокой и опустошённой.

– Мне пора, – смущённо проговорил Ваня, заглядывая в её прозрачные печальные глаза.

– Иди уж, – махнула она рукой, – Когда приземлишься, позвони.

– Конечно, Ирис! – улыбнулся муж, ещё раз поцеловал её, на этот раз в щеку и побежал к эскалатору.

«Длинноногий как журавль», – улыбнувшись про себя, подумала Ирма.

Чуть помедлив и бросив взгляд в сторону удаляющегося мужа, она вышла из терминала и заспешила, чтобы успеть на отходящий через несколько минут аэроэкспресс.

Когда за окном набиравшего скорость экспресса закружились в хороводе белые сарафаны берёз, Ирма вынула из сумки томик Гумилёва, открыла наугад. «Маскарад», одно из любимых ею стихотворений. Она любила его утончённый, изломанный, истерзанный слог. Что-то откликалось на него в её сердце.

Но сейчас стихи на душу ложиться не хотели.

Берёзовый пейзаж в окне сменился городскими постройками, майское солнце весело заплясало по крышам тянущихся вдоль железнодорожного полотна серых тяжёлых корпусов промзоны.

Четыре года назад, когда они впервые за восемнадцать лет приехали в Москву, то поразились произошедшим в столице изменениям.

Бесконечные торговые палатки с конфетами, помидорами и нижним бельём, которое дамы «мерили» прямо на верхнюю одежду, прикладывая бельё поверх пальто или кофты и пытаясь на глаз определить, будет ли впору.

Толпы смуглых гастарбайтеров, едва понимающих русскую речь и живущих по своим обычаям, казалось, заполонили собой все уличные пространства.

Бродящие по вагонам метро попрошайки и спящие на лавках электричек бомжи заставляли испытывать брезгливость, смешанную с жалостью и раздражением.

Впрочем, хороших перемен несомненно было тоже немало. Город казался более просторным, в нём появились кафе и небольшие ресторанчики. Музеи наперебой зазывали посетителей посетить новые выставки. Театры манили красочными афишами.

Новые праздники, возникшие в только что родившемся государстве, столица каждый раз отмечала непременно с роскошеством и размахом.

Первое время Ирма с Хельгой просто не могли насытиться этим бурным, бесконечно изменяющимся потоком культурной столичной жизни.

Вот и сейчас, влившись в людской водоворот привокзальной площади, Ирма не торопилась возвращаться домой. Сосредоточенно изучив висевшую перед входом в метро схему метрополитена, она проскользнула в тяжёлую раскачивающуюся дверь.

Вскоре женщина уже бодро шагала по Лаврушинскому переулку к похожему на терем зданию любимой с детства Третьяковки.

Войдя в зал музея, Ирма почувствовала некоторое волнение. Когда-то, когда они жили с папой и с тётей Мартой, и всё ещё было хорошо, папа каждую свободную минуту посвящал своей маленькой дочке, шаг за шагом открывая ей большой, потрясающе интересный мир.

Однажды он повёл её в Третьяковскую галерею. Девочке тогда было всего лет восемь, но она на всю жизнь запомнила тот день в мелочах. Ирма и сейчас, предавшись воспоминаниям, ощутила на своей руке тепло большой и надёжной папиной ладони.

Вадим Вадимович был отцом не только любящим, но и неутомимым и задорным, всегда готовым посмотреть с дочуркой детский спектакль в ТЮЗе, отправиться с ней на несколько дней, прихватив палатку, на лесное озеро или привести её в зал музея.

Маленькой Ирме нравилось абсолютно всё. И рассказывать в музее папа умел так, что не только девочка слушала его с открытым ртом, но и взрослые посетители начинали сбиваться вокруг них в кучу, стараясь не упустить ни слова.

А мамы у Ирмы не было. Она умерла через несколько минут после того, как услышала первый крик новорожденной дочери. Роды оказались тяжёлыми, а у мамы было слабое сердце.

Правда, была ещё младшая папина сестра тётя Марта, переехавшая к ним после рождения племянницы, и жившая в маленьком волжском городке Плёс бабушка. Но папа, конечно, для девочки был главным человеком в её крохотном детском мире.

Ирма неторопливо двигалась по залам.

Как всегда, постояла у «Неизвестной» Крамского, любуясь тонкими чертами девушки, её чувственным капризным ртом и слегка надменным взглядом. Мысленно поздоровалась с Джованниной, гарцующей на горячем коне и чуть высокомерно посматривающей на Ирму с полотна Брюллова.

Ирма Вадимовна строптиво глянула на девушку и с чисто женским ехидством подумала, что конь у художника получился намного более характерным, чем воспитанница графини Самойловой.

С восторгом она открыла для себя новый зал, которого не было в её детстве, зала с восхитительными работами Врубеля.

Всё казалось Ирме и новым, и давно виденным, и знакомым, и совсем непознанным. Она шла по музею, окруженная молча взиравшими на неё с портретов напудренными фрейлинами и военачальниками прошедших войн, разглядывала на полотнах когда-то взошедшее солнце и давно растаявший снег.

– Как странно, – думала Ирма, – Всё это давно в прошлом, и лица, и солнце, и реки. А люди любуются этим и поныне, и будут смотреть на эти лица через сто и двести лет. Может быть, прошлого просто не существует, и все мы живём только сейчас, в это самое мгновение, и видим на картинах не прошлое, а этот снег и эти реки? А в лицах с портретов угадываем либо тех, кого мы любим, либо тех, кого ненавидим? И тогда получается, что прошлого нет, есть только мы и наше настоящее.

Погуляв по залам, Ирма Вадимовна на секунду остановилась и коротко вздохнула. Теперь – туда, туда, ради чего она, наконец признавшись себе в этом, сегодня приехала сюда. Она спустилась вниз, очутившись в зале древнерусской живописи.

Здесь было тихо и немноголюдно. Приглушённое освещение выхватывало из музейного сумрака суровые лики святых, страдающие глаза Богородицы, нежно обнимающей своего малыша, драматические сюжеты из Нового Завета.

И вот наконец она, та самая икона, созданная иконописцем Дионисием в самом начале XVI века, «Спас в Силах». Ирма остановилась перед ней, опять почувствовав на своём плече руку отца. На душе стало спокойно, как тогда, когда ещё всё было хорошо…

***

– Посмотри, Ирма, этой иконе четыре столетия. Четыре столетия люди приходят к ней, чтобы рассказать о своих горестях и попросить защиты или исцеления. Проходят годы, десятилетия, даже столетия, меняются люди, но участие в их жизни Спаса, его любовь к ним неизменна. Представь себе, сколько видели его глаза за четыреста лет.

– Папа, а как они могли видеть? Они же нарисованные!

– Ну, это, конечно, фигурально, малыш. Но каждый человек, подходя к иконе, оставляет Спасу частичку своей любви к нему, а, значит, частичку себя.

– Папа, а…а мама здесь тоже была? Она оставила Спасу частичку себя?

– Не знаю, доченька. Может быть, когда-нибудь и была, ещё до того, как мы встретились. Мы с ней вообще мало что успели. А вот с тобой мы сейчас оставили. И, когда твои правнуки лет через сто или двести придут в этот зал и посмотрят в глаза Спаса, они обязательно увидят в них нашу любовь.

***

Ирма сдержала подступивший к горлу ком, осторожно несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы не всхлипнуть.

После того, как Княжичи из Энска переехали в подмосковный посёлок Синезёрье, она не однажды приходила к Спасу. Здесь вспоминала отца и, казалось, действительно чувствовала его присутствие. Видимо, папе и в самом деле удалось оставить Спасу частицу своей любви.

Но каждый раз, когда Ирму захлёстывали детские воспоминания, в её голове как будто переключался тумблер, и в памяти возникала больничная палата и отец, бледный, с запавшими глазами и посиневшими губами, лежащий на койке, опутанный какими—то проводами и капельницами. Тяжелейший сердечный приступ. Шансов почти никаких.

Ирма сидит рядом, тоже бледная, но спокойная. Не плачет. Только в голове смертельно раненой птицей бьётся мысль:

– Я виновата. Я. Я виновата. Это только моя вина.

Девушка смотрит на свои руки. Сейчас она уйдёт из этой палаты, придёт домой и покончит свои счёты с жизнью. Это ведь так просто, лечь в горячую ванну, чиркнуть острой бритвой по запястьям и уже ни о чём не думать. Так делают героини телефильмов. Быстро и совсем не страшно. Жить намного страшнее.

Вдруг папины веки дрогнули. Его рука с усилием приподнялась и, как в детстве, накрыла холодные дрожащие пальцы дочери. Чуть слышно отец прошептал:

– Не мучайся и не кори себя, малышка… Ты ни в чём не виновата… Просто случайно стала жертвой чужой нечестной игры… И…я…тоже… Жаль… Живи… За себя и за меня живи…

Через полчаса отца не стало.

Наваждение исчезло. Ирма ещё раз глубоко вздохнула, успокаиваясь, и опять взглянула на икону. Спас смотрел на неё спокойно и строго, но не осуждающе.

– Ты ни в чём не виновата, – сказали ей его усталые тёмные глаза.

– Я ни в чём не виновата, – мысленно повторила Ирма.

Обычно после этого её становилось легче, тяжёлые воспоминания отступали, оставляя в душе лишь лёгкую пелену печали, но сегодня всё было не так. Что—то продолжало беспокоить Ирму, что—то, чему она пока не находила причины.

В её сумочке тихо тренькнул телефон. Пришло смс сообщение от Ивана. «Долетел. Уже в отеле. Целую».

Ирма наскоро проглотила бутерброд из свежего хлеба с ломтиком вкуснейшей белой рыбы сверху в музейном кафе, выпила чашечку крепкого ароматного кофе. Пора было возвращаться домой, в Синезёрье.

В электричке было многолюдно и шумно. Две пожилые женщины в ярких панамах громко обсуждали последние политические события. Стайка подростков чему-то оглушительно смеялась. В конце вагона надрывно плакал ребёнок.

По вагонам нескончаемой чередой тянулись, во весь голос расхваливая свой товар, продавцы всякой чепухи; несостоявшиеся певцы и музыканты пели на разные голоса под незатейливую музыку, попрошайки нараспев жаловались на трудную жизнь. Всё это смешалось в непрерывный раздражающий гул, от которого было трудно не только думать, но даже дышать.

Ирма знала, что это ненадолго. Как только электропоезд выберется из столицы и минует первый крупный железнодорожный узел, его вагоны начнут пустеть.

Так и вышло. Когда спокойный женский голос объявил: «Платформа Софьево», Ирма осталась в вагоне одна.

За Софьевым электричка умерит свой стремительный бег, пойдет неспешно, плавно, словно старомодный дачный поезд, останавливаясь на выщербленных платформах, чтобы собрать с окрестных деревень дачников с охапками нежных первоцветов, бабушек, возвращающих родителям отдохнувших щекастых, уже успевших загореть на весеннем солнышке, внучат; молодежь, выбравшуюся с утра на природу.

Поезд совсем сбавил скорость. Сейчас состав осторожно, будто на цыпочках, проползет по высокому мосту над древней, заросшей камышами, речкой и остановится на конечном пункте своего маршрута.

Женский голос с победной ноткой в голосе объявил: «Станция Синезёрье. Конечная. Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны».

Ирма задумчиво посмотрела на своё отражение в пыльном стекле вагона.

– Ты ни в чём не ви-но-ва-та… – рассеяно сказала она себе по слогам, направляясь к выходу, и неожиданно в голове сложился пазл. Она часто повторяла себе эту часть последней папиной фразы, но никогда не задумывалась над другой: «Просто случайно стала жертвой чужой нечестной игры».

– Игры? Какой игры? Если чужой и нечестной, то чьей именно? Раз папа так сказал, значит… значит он что-то знал… и дело могло быть совсем не в Ирме. Или не совсем в Ирме. Но тогда в чём? Чья нечестная игра смогла одним ударом отправить ещё молодого и крепкого Вадима Вадимовича на больничную койку?

От напряжения и усталости у Ирмы застучало в висках. Только сейчас, спустя много лет, она вдруг осознала, что тогда в юности, отдалившись от отца, она не просто перестала его понимать.