Я и ты одной крови…

Через два дня в Энск прибыло высокое областное начальство. Не то, чтобы оно было сильно обеспокоено тем, что из-за повреждения высоковольтной линии почти весь город третий день жил без воды и электричества или тем, что несколько семей в одночасье превратились в бездомных, а другие ломали головы, где взять средства на ремонт залитых водой квартир.

Но Энск – город градообразующих предприятий, именуемых в народе «почтовыми ящиками», а вот это было уже серьёзно. За сорванные в «ящиках» планы и эксперименты можно было из Центра не только проблему огрести на свою голову, но и тёплое областное чиновничье место потерять. Тем более, что брошенный на произвол судьбы, город теоретически мог бы вместо экспериментального производства живительных вакцин с тоски сгенерировать и то, что во властных коридорах шёпотом называлось «бактериологическая война».

Так что прибыло начальство лично беду руками разводить. А по дороге к местам бедствия высокая комиссия заглянула в ресторанчик. Чайку попить, то да сё. Глядишь, время пройдёт, и на осмотр жилой части города со покорёженными крышами домов его уже и не хватит. А там и само рассосётся, не впервой.

Вольский встретил гостей на пороге, гостеприимно раскинув руки в приветствии. Чиновники прошествовали внутрь в предвкушении добротного сытного обеда и… открыли рты.

Ничто внутри, кроме горки поставленных друг на друга стульев в дальнем углу и пустых барных стоек, не напоминало о гастрономии. Скорее, это был не то вокзальный зал ожидания, не то приют, в котором на пожертвованных гражданами раскладушках и брошенных на пол матрасах мирно сосуществовало несколько семей с детьми и без, к тому же делившие пространство с котятами, собачками и что-то непрерывно бормотавшей парой попугаев.

Коварный Вольский тут же представил всех областному начальству, пояснив, что это наиболее пострадавшие от стихии энчане. Закрытая на ключ дверь в кухню явно сигнализировала о том, что сытного обеда высоким гостям не видать, как своих ушей.

– Энский дед Мазай! – хмыкнул один из чиновников.

С тех пор над дверью ресторана Вольского появилась вывеска «Энский дед Мазай», а сам Лев Михайлович стал живой легендой города.

Ивана Андреевича с Вольским связывала давняя дружба ещё с тех времён, когда после неудачного эксперимента в лаборатории и гибели одного из лаборантов, Иван с сердечным приступом попал в стационар. Мучаясь бессонницей, он по ночам тихо спускался из кардиологии вниз, в коридор поликлиники, располагавшейся на первом этаже медсанчасти. Меряя шагами длинный коридор, Иван многократно проигрывал в голове все стадии эксперимента, пытаясь понять, чья ошибка могла привести к трагедии.

Тут-то и столкнулся он однажды с несущим свою ночную вахту Вольским. Немало было ими переговорено в те больничные ночи, и мятного отвара с мёдом из термоса Вольского выпито немерено, а на душе потом становилось легко и спокойно, и спалось крепко. И впоследствии находили они время для задушевных бесед, сошлись, как две шестерёнки. Обоим общение было в радость.

После случая с ураганом Иван как-то спросил Льва Михайловича, что побудило его в ущерб бизнесу закрыть для посетителей заведение, целую неделю бесплатно кормить пострадавших от стихии горожан. Ведь и плату за аренду помещения за эти дни город ему не скостил, и персоналу зарплату полностью выплатил, и налоги в бюджет вынь да положь. Вольский, наморщив лоб, несколько секунд молчал.

Потом, вздохнув, ответил:

– Долг у меня перед людьми, Вань. Крови на мне, конечно, нет, но судьбы, мною поломанные, имеются. Сам знаешь, какой в начале девяностых бизнес был. Не ты, так тебя, волчьи законы. А хочется, чтобы люди меня добром поминали. Я ведь один, семью-то не уберёг… Самому много не надо, так что ресторан – это больше моё увлечение, чем бизнес. Прибыли не так много, но и не в убыток работаю, зато людям нравится. И погорельцы, глядишь, добрым словом вспомнят, а мне того и хватит.

***

Серебристая «хонда» Ивана плавно подкатил к дверям «Энского деда Мазая». Толкнув тяжёлую дверь, Иван Андреевич вошёл в зал, тут же окунувшись в океан ароматов свежесваренного кофе, корицы с ванилью и горячей выпечки. Увидев Ивана Андреевича, стоявший у барной стойки Вольский широко раскинул руки в дружеском приветствии и, улыбаясь, пошёл навстречу. Друзья обнялись.

– Вроде и город небольшой, и живём рядом, а видимся раз в пятилетку, – проговорил ресторатор, – С чем пожаловал? Может, кофейку выпьем?

– Прости, Михалыч, давно собирался позвонить или зайти, да текучка заела. На работе завал, Москва результат требует, а у нас не то, что мэнээсов, лаборантов не хватает. Дураков сейчас мало в наши дебри ехать. Вот кофейку с тобой за компанию с удовольствием выпил бы.

Друзья устроились за столиком у окна. Официант принёс две дымящиеся турки кофе, поставил чашечки и маленькие стаканы с водой. В центре стола красовалось блюдо горячих круассанов.

Наполнив свою чашку кофе, Иван осторожно втянул носом теплый ароматный пар, с наслаждением сделал маленький глоток и, расслабившись, слегка откинулся в кресле.

– Хочу у тебя сегодня столик на вечер забронировать.

– Не вопрос. На сколько мест? – приподнял брови ресторатор.

– На четверых, – улыбнулся Иван, – у Хельги сегодня день рождения. С подругами отмечать не хочет, говорит, летом, после сессии разом все дни рождения планируют отметить. Так что будут мои девочки, я, и очень бы хотелось, чтобы у тебя тоже нашлась минутка с нами посидеть. Девчонки рады будут.

– О, значит, в меню обязательно должен быть салат из кальмаров, шоколадное мороженое и молочный коктейль? – засмеялся Вольский.

– Молочный коктейль велено заменить на шампанское, – хохотнул Иван Андреевич, – Выросла наша снежная королева, восемнадцать лет уже.

– Ой вэй! – притворно горестно вскинул руки ресторатор, – Как время летит! Скоро оперится, замуж выйдет и улетит из гнезда. Для кого же я буду с такой любовью делать свои коктейли? Приходите, самый уютный столик оставлю для вас.

– Спасибо. И ещё на вечер четверга столик нужен, – Иван озабоченно вздохнул, – наверное, на двоих… или на троих.

Лев Михайлович вопросительно посмотрел на друга, но ничего не сказал.

– В среду из Москвы комиссия приезжает, – немного помолчав, продолжил Иван, – Возглавляет её Сергей Лисовец, я тебе про него когда-то рассказывал.

Вольский молча кивнул, ожидая продолжения.

Иван Андреевич отщипнул слоёный кусочек, задумчиво пожевал и сделал ещё глоток кофе.

– Позвонил он тут на днях, – продолжил он, – предложил встретиться всем нам троим в неформальной обстановке, вспомнить юность. Вроде отказать ему в этом повода нет.

– А что Ирма? Ты ей уже говорил?

– Нет пока. Даже представить себе её реакцию боюсь, если честно. Надо бы уже оставить всё в прошлом, да, может, вообще это и не Лисовец был. Но мне, конечно, проще, рассуждать, у меня шкура потолще, а Ирма тогда долго в себя приходила, я уже бояться за неё начал.

Ресторатор тоже отхлебнул кофе.

– Столик сделаю на троих, а там как у тебя получится, так и выйдет, – резюмировал он, глядя через стекло на подъезжающий к заведению небольшой фургон, – Извини, Вань, надо идти продукты принимать. Значит, вечером жду вас!

Друзья пожали друг другу руки, и Вольский исчез за дверью. Иван остался за столиком один, потягивая горячий напиток и наслаждаясь тишиной.

Через три четверти часа он уже сидел в своём кабинете, изучая свежие отчёты. Весеннее солнце, пробиваясь сквозь мутные после осеннего ненастья и зимних вьюг окна, ласково гладило своим теплом Ивана по щеке, дразнило прыгающими по столу задорными солнечными зайчиками.

Иван Андреевич усмехнулся, вспомнив, как когда—то маленькая Хельга трогательно ловила пухлыми пальчиками задиристых зайчиков и каждый раз смешно обиженно пыхтела и надувала губки, не сумев удержать их, ускользающих из-под ладошек.

Память уводила всё дальше и дальше. Он вспомнил, как восемнадцать лет назад, молодой, счастливый, он бежал к роддому с охапкой пушистых хризантем, которые так любила Ирма. Как трепетно взял в руки розовый свёрток, перевязанный нарядным белым бантом, в котором тихо кряхтел и посапывал крохотный беззащитный человечек, новорожденная дочка.

Вот её маленькое личико сморщилось и покраснело от беззвучного плача, который тут же перешёл в умиротворённое чмокание. Иван осторожно прикоснулся губами к её вкусно пахнущему молоком лобику. Вспомнил, как благодарно улыбнулась и прижалась к его плечу измученная Ирма.

Как давно это было и как недавно. Время залечивает раны, но шрамы остаются и, растревоженные, иногда и болят, и ноют. С этим надо смириться, с этим просто надо жить, жить счастливой наполненной жизнью, стараясь не переживать прошлое заново. Просто жить. Просто идти дальше.

Разминая затёкшие ноги, Иван встал, пересёк кабинет, открыл дверь и выглянул в коридор. Там было непривычно пусто и тихо. Не слышно стука каблучков смешливых лаборанток, бережно несущих в руках контейнеры с пробирками. Не подпирали плечом стены вечно спорящие аспиранты. Суббота, люди отдыхают, набираясь сил для новых поисков и открытий.

Окрашенные в унылый больничный голубой цвет стены коридора покрыты паутиной трещин, местами не очень умело зашпаклёванных или декорированных плакатами в стиле «В здоровом теле здоровый дух!».

Работники института, как могли, старались создать хотя бы видимость уюта там, где они проводили большую часть своей жизни, но царящее в стране безразличие к собственной науке практически не оставляло шансов хотя бы на минимальный комфорт для сотрудников. Дай бог, чтобы необходимые реактивы для работы на складе были, да зарплату получить с минимальной задержкой. А уж о том, чтобы хотя бы столовую с горячими обедами, как при СССР было, вновь открыли или собственный здравпункт с ежегодной диспансеризацией, даже и разговору не было.

Сами скидывались на микроволновки и кофеварки, чтобы в отсутствие ещё в девяностые закрытого здравпункта не загнуться от гастрита или язвы. Сами покупали шпаклёвку и приносили из дома оставшиеся от ремонта материалы, заделывали трещины в стенах, подкрашивали облупившиеся стены лабораторий и кабинетов.

Не жаловало государство своих научных работников, хотя нагружать любило под завязку и требовало, как правило, сурово бровь насупив, результаты в кратчайшие сроки.

Слушая эхо собственных шагов по затёртому серому линолеуму, Иван Андреевич всё глубже и глубже проваливался в внезапно нахлынувшие воспоминания.

***

Ваня Княжич, архангельский паренёк, первый ученик в классе и гордость школьной баскетбольной команды, с двенадцати лет имел свою большую мечту. Тогда на тренировке он, подпрыгнув в броске, неудачно приземлился на выкатившийся из подсобки, где хранился школьный спортинвентарь, теннисный мяч.

Охнув от острой боли в лодыжке, мальчик сел на пол. Школьный врач отвёз Ванюшку в травмпункт, где хмурый доктор с усталым лицом, просмотрев рентгеновский снимок, диагностировал перелом.

Проведя полтора месяца в гипсе, Ванечка не на шутку увлёкся чтением. Прочитав всё, что было в небогатой домашней библиотеке, Ваня, было, заскучал, но шестнадцатилетняя сестра Прасковья стала брать для него книги из школьной библиотеки, и мальчик опять с головой окунулся в книжный рай.

Однажды Паша принесла Ванечке толстенный том Вениамина Каверина. За три дня мальчик «проглотил» таинственную историю шхуны «Святая Мария» и взялся за «Открытую книгу».

Сначала роман показался ему слишком скучным. Девчонка какая—то, любовь… одним словом, фу. Но постепенно Ванюшка так увлёкся, что забывал о еде и сне. Ему вдруг до слёз захотелось так же, как и героям романа, в белом халате (да, обязательно в белом халате!) сидеть в лаборатории над микроскопом, вновь и вновь погружаясь в сложный и таинственный микромир.

Ванечка представлял, как он смело борется с эпидемиями, создаёт новейшие препараты, благодаря которым десятки больных или раненых (Ваня ещё толком не знал, что он будет создавать и для кого, но определённо то, что должно спасти мир) тут же пойдут на поправку.

Ванюшка даже представил, как он, конечно же в белом халате, уверенной походкой идёт по огромному залу между коек с лежащими на них спасёнными Ваней больными или ранеными (потом определимся), и больные или раненые пересохшими губами чуть слышно шепчут ему слова благодарности. Рисуя в своей голове эту картину, мальчик млел от счастья.

Лодыжка в конце концов срослась, а мечта стать микробиологом в душе парнишки поселилась навсегда.

Закончив с золотой медалью школу, Ванечка бесстрашно ринулся покорять Москву. Но столица вовсе не собиралась сдаваться наивному архангельскому парнишке. Не сумев сдать на «отлично» второй экзамен, Ваня растерялся, не справился с волнением, чтобы достойно сдать и два дополнительных испытания. В списках счастливчиков, прошедших конкурс, фамилии Княжич не оказалось.

Собирая в комнате общежития свои пожитки и стойко сдерживая слёзы разочарования, Иван мучительно соображал, что делать дальше. Возвращаться обратно в Архангельск не позволяла гордость, приём документов в другие столичные институты уже закончен, и как зацепиться в столице, семнадцатилетний паренёк совершенно себе не представлял.

Автоматически перелистывая уже бесполезный справочник ВУЗов, он случайно наткнулся на адрес военного училища, которое проводило вступительные экзамены позже остальных учебных заведений. Ванюшка так обрадовался, что даже не стал особо вникать, кем ему предстоит стать, получив диплом.

На утро следующего дня Иван стоял в приёмной комиссии. Седой как лунь, сухощавый полковник цепким взглядом, едва сдерживаясь от смеха, с весёлым интересом рассматривал симпатичного, похожего на молодого журавля, длинноногого и широкоплечего паренька, который просто катастрофически не подходил для выбранной им впопыхах профессии, к тому же, не прошедшего процедуру прибытия через военкомат, а влетевшего с улицы, размахивая аттестатом.

Но мальчишка понравился ему и своей неукротимой позитивностью, и провинциальной наивностью, и детской непосредственностью, и стремлением не сдаваться ни при каких обстоятельствах. К тому же, желающих поступить в училище в тот год было не особенно много. Набранных в институте баллов для поступления Ване хватало, физподготовку гордости школьной баскетбольной команды сдать труда не составило. Так Иван Княжич стал курсантом.

Учиться Ивану нравилось. Выросший без отца, он уже с младших классов имел свои обязанности по дому и всегда старался сразу исполнять их обстоятельно, чтобы мама или сестра Паша не заставили переделывать. Тогда оставалось время на тренировки или на интересную книжку.

В этой новой жизни такие навыки сильно помогали. Ваня даже после ночной вахты легко грыз гранит науки, не отнекивался, если кто—то просил растолковать непонятое, не тяготился незамысловатым курсантским провиантом.

Но через два года военной жизни Ванюшка вдруг загрустил. Детская мечта, на время отступившая, вдруг затрепетала крыльями, как первая весенняя бабочка и, опустившись на Иваново плечо, несмело заглянула в его глаза. Несколько дней парнишка ходил хмурым и поникшим, но потом взгляд его просветлел, а плечи расправились.

Сдав последний экзамен летней сессии, Ваня твёрдыми шагами прошел к кабинету начальника факультета полковника Судденка и постучал. В руках он держал рапорт с просьбой после практики отчислить его из училища по личным обстоятельствам.

Прочитав рапорт, Судденок изумлённо вскинул брови. Увидев в его взгляде немой вопрос, Ваня, забыв про устав, краснея, сбивчиво объяснил причину. Грузный полковник помолчал, вытер платком потную лысину, вытянув губы трубочкой, что-то обдумал.

– Да, Иван… я с самого начала понимал, что не наш ты человек, не приживёшься. И внешне ты слишком приметный, да и… – не договорив, безнадёжно махнул рукой полковник, – Но вот отпускать тебя всё равно жалко. Сметливый ты, соображаешь быстро, мыслишь неординарно.

Ваня молчал, не очень понимая, при чём здесь его приметность и неординарное мышление, но взгляд его говорил о твёрдой решимости следовать выбранным курсом.

– Ладно, – махнул рукой полковник, – Давай сделаем так. Армию ты, считай, отслужил. Впереди отпуск. Документы тебе выдадут, я отдам распоряжение. Поступай. Поступишь, подпишу твой рапорт. Не поступишь, вернёшься обратно в училище. Лады?

– Так точно! – обрадованно щёлкнул каблуками Ваня, – Спасибо, товарищ полковник!

Вступительные экзамены на биофак Иван сдал удивительно легко и вскоре, простившись с курсантской формой, с головой окунулся в бурную студенческую жизнь. Непосредственный, общительный и любознательный, он быстро завоевал симпатии и преподавателей, и однокурсников.

А вскоре в его жизни случилось то, что сделало её ещё ярче. В его сердце постучалась большая любовь.

Однажды поток, на котором учился Ваня, по какой—то причине объединили в большом лекционном зале с параллельным потоком, и тут Ваня увидел ЕЁ, черноволосую девушку с неожиданно светлыми бездонными глазами.

Довольно плотная, но хорошо сложенная спортивная фигура, прямые развёрнутые плечи, пухлые зовущие губы, чуть сходящиеся на переносице широкие чёрные брови. Девушка запыхалась от быстрой ходьбы, и щёки её пылали нежным румянцем. Длинные волосы были забраны в небрежную загогулину на макушке, и эта небрежность не только не портила девушку, но наоборот, придавала всему её облику бесконечную трогательность.

Вряд ли девушку можно было назвать классической красавицей, но было в её не совсем правильных чертах лица что-то такое, что неудержимо притягивало взгляд Вани.

С тех пор, собираясь на лекции, Иван неизменно загадывал встретить ЕЁ. Если сталкивался, ноги становились чужими и ватными, в груди порхали и били крылышками бабочки, а сердце колотилось так, что Иван старался придержать его локтем.

Познакомиться не пытался, прослышал, что она – дочка известного конструктора, чья деятельность была связана с достижениями новых высот в оборонной промышленности. Куда ему, архангельской безотцовщине до таких вершин, а вот любоваться тайком красавицей никто не запретит.

Особенно Ивану нравились её глаза. Обычно серые, но, когда она приходила на лекции в облегающем пышную грудь зелёном джемпере, то глаза приобретали удивительный бирюзовый оттенок, а при ярком солнечном свете превращались в настоящий изумруд. Ваня про себя называл её то «ящеркой», то «Медной горы хозяйкой».

На втором курсе Иван понял, что стипендии ему катастрофически не хватает. К матери обращаться не стал, пусть отдохнёт родная, для себя поживёт. Устраиваться сторожем или грузчиком тоже не хотелось. Работы не боялся, но задумал найти себе подработку в соответствии с будущей профессией.

Секретарь в деканате обещала помочь, и вскоре Ивану предложили для начала поработать лаборантом в студенческих лабораториях. Заодно можно и поприсутствовать на «лабах» у студентов родственных специализаций. Парень, не раздумывая, согласился. Секретарша улыбнулась, но посмотрела на него как-то странно и вроде бы задумчиво.

Пару месяцев спустя, закончив мыть пробирки, Иван закрыл лабораторию, намереваясь отнести ключ на вахту. Идя по коридору мимо кабинета декана, он почти нос к носу столкнулся с вышедшим оттуда высоким плотным лысоватым мужчиной.

Через открытую дверь Ваня разглядел в кабинете самого декана и сидевшего к нему спиной человека в неприметном сером костюме. Человек оглянулся, и парню показалось, что он узнал этот пронизывающий, как луч рентгена, взгляд.

Иван подумал, что, если бы не штатский костюм, то он похож на того полковника из приёмной комиссии, что тогда долго и пристально рассматривал наивного провинциального паренька. Но откуда ему было взяться здесь, в этом храме науки?

Ваня отдал ключи вахтёру и через минуту уже забыл эту странную встречу.

Двумя днями позже староста группы передал Ивану, что ему нужно зайти к декану. Декан, коротко глянув на паренька, не стал затягивать суть разговора.

– Тут вчера «купец» приходил, – сказал он, – Просил подыскать ему толкового помощника из студентов. Сперва на грязную работу, пробирки мыть, всякое такое. Потом обещает допустить к участию в экспериментах, упоминание фамилии в научных работах. Тему для диплома даст.

Ваня молчал, не понимая, куда клонит декан и ожидая продолжения

.Заметив это, декан добавил:

– НИИ хоть и малоизвестный пока что, но перспективный. Денежек подзаработаешь, да и место, куда распределиться после защиты диплома, будет. Ну, чего задумался-то? Пойдешь работать? Или деньги не нужны? Всё ж не институтские лаборантские гроши.

Очнувшийся Иван заторопился:

– Да, да, конечно, я согласен! Хоть прямо сейчас! Интересно применить теоретические знания на практике, да и деньги лишними не будут, пора уже о маме позаботиться.

Уже на следующий день Иван Княжич был принят лаборантом в небольшом и почти неизвестном НИИ вирусологии.

Впрочем, то, что институт не был известным, было как раз большим плюсом, ибо работало там немало таких же одарённых, как Иван, студентов, исследования и эксперименты частенько были слишком смелыми и слишком спорными, зато поглощали целиком. Всяческие же «высокие официальные комиссии» обычно обходили вирусологов стороной и работать своими посещениями не мешали.

Через год Ваня купил матери на день рождения дорогущие духи «Диориссимо», а однокурсникам гордо показал свежеизданную методичку, где в списке авторов последней мелким шрифтом была напечатана его фамилия.

Очень бы хотелось похвастаться перед зеленоглазой, но потоки теперь занимались в разное время, да и робел Иван по-прежнему перед девушкой.

Тем временем, годы учёбы уже миновали свой экватор.

На четвёртом курсе случилось событие. Деканат факультета предложил студентам побороться за право представлять Советский Союз на студенческом форуме в Швеции. Ходили слухи, что советских студентов приглашают туда не впервые, только вроде ни разу туда никто почему-то так и не поехал.

Конкурсный отбор выглядел непреодолимо сложным, но Иван решил всё же в нём поучаствовать, не столько питая надежду побывать в капиталистической стране, одной из тех, о которых Ваня ещё со школы твёрдо знал, что, в отличие от стран социалистического лагеря, там сплошное угнетение рабочего класса жадными капиталистами, сколько стремясь просто проверить свои силы на глубину знаний, а нервы – на прочность.

Конкурс проходил в нескольких крупных профильных ВУЗах страны. Иван с головой ушёл в подготовку.

Через месяц на дверях деканата появилось броский плакат, из нарисованного ярко-красной тушью крупного заголовка которого следовало, что факультет выиграл в конкурсе четыре места из пяти. Прежде, чем прочитать фамилии победителей, Иван несколько раз глубоко вздохнул, чтобы унять нахлынувшее волнение, принял выражение беспристрастное и даже скучающее, неспешной походкой подошёл к плакату и задохнулся от счастья.

Первой в списке стояла его фамилия. А вторым победителем была она! Она, зеленоглазая! Кроме их фамилий, в списке победителей значился комсорг потока и Президент студенческого научного общества Сергей Лисовец и аспирантка Суламифь Немерецкая.

Остававшееся до поездки время неслось со скоростью локомотива. Ваня, как на крыльях, летал по кабинетам, ставя подписи на характеристике, готовил материалы для выступления. Он неплохо читал по-английски, но говорил довольно неуверенно, поэтому по вечерам по несколько раз перечитывал вслух свою речь, стараясь произносить сложные английские дифтонги как можно чётче.

Правда, однажды, время слегка притормозило свой безумный бег. Это произошло в тот день, когда в кабинете декана Иван имел беседу с неприметным человеком с ничего не выражающим лицом, говорившим тихо и спокойно, но взгляд его при этом был жёстким, проникающим прямо в мозг.

Княжич вышел тогда из кабинета уставшим, поникшим, каким-то опустошённым и даже на мгновение подумал, не отказаться ли от поездки. Но пластичный юношеский ум быстро заслонил эту идею восторженной мыслью, что там будет ОНА. И это решило всё.

Позже, вспоминая тот день, он не раз и не два задавал себе этот вопрос: если бы он знал наперёд о том, что произойдёт, принял бы он тогда это роковое решение. И каждый раз понимал, что да, принял бы. Принял бы хотя бы для того, чтобы снова принять весь удар на себя.

Он ведь так сделать и пытался, но не вышло. Беда настолько сильно отрикошетила на зеленоглазую, что та чудом не сломалась.

Да и Ване досталось. Он по-прежнему учился и работал в НИИ, но после зимних студенческих каникул младший персонал вдруг сократили на одну должность, как раз на Ванину.

В марте началась обычная для выпускного курса суета. «Купцы» из различных организаций выбирали из выпускников самых достойных кандидатов для будущих побед над всевозможными вирусами.