Слушай сердце. Перекрёстки судеб

– Привет. Ты что-то хотел?

– Я… Э-э… Хотел… Ну… Да… В общем…

Он смущённо опустил голову и протянул мне миленький букетик. Это был очень простой, но трогательный жест, которому я несказанно обрадовалась.

– Спасибо, – улыбнулась я.

– Ха-ха! Жених и невеста! Любовь – морковь! – дразнилась Машка где-то за спиной.

Я нахмурилась, взяла Карасьева за руку и поспешно выскользнула в подъезд.

– Пойдём-ка отсюда, пока мелкая не довела.

Веня послушно поплёлся за мной. Он не мог даже представить, как трепетало моё сердце. Кто бы мог подумать – парень?! А из него вышел бы отличный парень – честный, добрый, заботливый. И красивый. Особенно сегодня: чёрные кудрявые волосы аккуратно уложены, стёкла очков в тонкой оправе переливались на солнце. На нашу встречу он надел белую футболку, тёмные брюки и хорошенькую клетчатую рубашку.

– Как же ты узнал, где я живу? – поинтересовалась я, спустя несколько минут молчания.

– Я… Ну… – запнулся Венька. – Спросил… У классной… Сегодня…

Мы вышли из подъезда и двинулись в сторону парка.

На деревьях уже облетела листва и громко хрустела под подошвой. Веня шутил что-то про друга, небо, безответную любовь… Он оказался не просто забитым маменькиным сынком, каким мог показаться на первый взгляд, а начитанным и интересным собеседником. Он часто краснел, отчего казался младше своих лет. Но это было скорее не недостатком, а украшением.

Во время незамысловатой прогулки мы затронули множество тем, в том числе и увлечения.

– А я рок-музыку пишу, – ляпнул Карасьев. Мои глаза тут же загорелись.

– Правда?! Ты обязан мне показать! Это же так здорово! Я всегда мечтала…

– Нет, Алён, – Веня смутился и потупил взгляд. – Ты, верно, не так поняла… Я не думаю, что смогу…

– Венечка, пожалуйста! Очень-очень прошу тебя! – я состроила глазки, которым нельзя было отказать.

Карасьев недовольно покосился на меня.

– Эх, ладно, – сдался он и тяжело выдохнул.

– Ура! – в порыве чувств я бросилась ему на шею. Он пошатнулся, не ожидая от меня столь неразумных выходок. И всё же удержал меня, а я, взяв себя в руки, наконец, отстранилась и искренне улыбнулась, вглядываясь в его глаза. Веня побледнел, затем покраснел, потом почернел и закрыл лицо руками.

– Идём к гаражам, – сказал он глухо. – У меня там гитара оставлена.

Я поспешно кивнула и, пританцовывая, направилась в сторону, указанную моим новым другом. Удивляло меня лишь одно – место, выбранное Карасьевым в качестве музыкальной студии – «хорошим мальчикам» несвойственно шастать между гаражами.

Мы шли мимо старых разрисованных железных домиков. Напротив дверей одного из них Веня остановился, достал ключи из заднего кармана брюк, повернул их в замке и открыл.

– Добро пожаловать в мою обитель, – Карасьев сделал приглашающий жест.

Внутри царила полумгла. Солнечные лучи, проходившие через открытые двери, освещали хаотичные кучи предметов: порванные автомобильные шины, ржавую раму от велосипеда, старенький детский самокат. Пол был покрыт толстым слоем пыли, словно в гараж давно уже никто не заходил.

В воздухе витал неприятный запах – смесь бензина, затхлой сырости и гнили. Прохлада, веющая с тёмных дальних углов, проникала под лёгкую одежду. Казалось, время здесь остановилось, оставив после себя лишь отпечаток запустения.

– Здесь немного грязно, – сказал покрасневший Венька, запнувшись за гору мусора и едва удержавшись на ногах.

Он пробирался к дальней стене, перешагивая хлам. А, порывшись в залежах, достал старую гитару с несколькими порванными струнами.

– Ей где-то лет сто, – рассмеялся парень.

Он прижимал инструмент к себе и держал очень нежно. Сразу видно – фанат своего дела.

– Ты… Ты наверно устала? Подожди, сейчас…

Веня придвинул мне стул, а сам сел на пол.

– У меня ещё электрическая есть. Но я предпочитаю эту.

И он начал играть… Он ловко перебирал пальцами по струнам, подпевая своей же мелодии. Иногда останавливался и задумчиво вглядывался в потолок. Его голова слегка наклонялась, а глаза закрывались, ведь он и так знал каждый изгиб корпуса гитары, каждую лапу на грифе. Она – его лучшая подруга, больше, чем просто инструмент – его голос, его способ рассказать о том, что нельзя поведать словами.

Он играл что-то задушевное, с нотками меланхолии и грусти. Музыка, рождающаяся под его умелыми пальцами, невероятна. Она западала в душу. Пальцы скользили по струнам то плавно и медленно, то бешено и решительно.

Парень сосредоточенно хмурил брови, что придавало его виду мужественность и решительность. Местами он сбивался, но всегда возвращался к свой мелодии.

И вот – последний удар, аккорд и… конец!

Закончив игру, Веня несколько секунд сидел неподвижно, не решаясь открыть глаза. Его тонкие губы растянулись в мечтательной улыбке. Он вздохнул, запустил правую руку в волосы, а левой снял запотевшие очки. Его глаза ярко блеснули.

– Как же я скучал, подруга! – он притянул гитару и крепко её обнял.

– Это было великолепно! – воскликнула я, напоминая о себе. – Уму непостижимо! Ты гениален!

Карасьев густо покраснел, к чему я уже успела привыкнуть за это время, и несмело поблагодарил меня.

Проведя рукой по основанию музыкального инструмента, он сложил его в коробку у стены.

– Ещё увидимся, старушка, – обнадёживающе шепнул он, а потом повернулся ко мне. – Тебе, правда, понравилось?

– Конечно, ты ещё спрашиваешь!

– А я ведь раньше скалолазанием занимался, – усмехнулся он с грустью в голосе. – А, когда был ещё совсем маленьким, мечтал о мотоцикле. О красном мотоцикле с чёрной полоской на боку. Я бы и тебя на нём прокатил! Тебе бы понравилось, обещаю! Меня так дядя катал, когда мне шесть лет исполнилось. А потом я в школу пошёл и должен был учиться на отлично. Времени на детские забавы совсем не осталось.

– Должен? – удивлённо переспросила я. – Почему? Тебя заставляли?

– Нет. Я не знаю, – честно ответил Карасьев. – Я всегда хотел быть лучшим. Дурацкое желание, правда? – он взглянул на меня, ища поддержки. – Я хотел, чтобы родители мной гордились не потому, что я – их сын, а потому, что я чего-то добился в этой жизни. Сам. Всем родителям нравится, если их ребёнок хорошо учится. Это естественно.

Солнечный свет упал на лицо Вени, когда он поднял голову. И только тогда я увидела, насколько чисто-голубыми были его глаза с длинными ресницами. И в этих глазах отражалось небо… или море.

Нашу идиллию нарушил телефонный звонок. Карасьев нехотя ответил.

– Да, слушаю. Привет. Что хотел? Нет, сейчас занят. Не скоро. Вечером приходи. Сашка, отвали уже. Всё, пока. Да как ты достал! Хорошо, жди, сейчас приду.

Парень нахмурил брови и сердито сжал телефон в руке.

– Что-то случилось?

– Нет-нет, – успокоил меня Веня. – Василькин заскочет за домашкой. Скоро вернусь!

Но я приняла решение пойти с ним. Карасьев был и не против – он лишь пожал плечами и скромно улыбнулся.

У его дома нас уже дожидался Саша, подпирая обшарпанную стену дома плечом. Он стоял, чуть ссутулившись, засунув руки в карманы толстовки, прятал лицо от осеннего ветра и нервно переминался с ноги на ногу. Капюшон был накинут на голову, скрывая пряди русых волос. Развязанные шнурки на новых кедах волочились по земле. Парень оглядывался по сторонам, выискивая друга глазами.

– Наконец-то, а чего так долго-то? – Василькин отделился от стены и пошёл навстречу. Увидев меня, он присвистнул. – А это кто? Ого, вот как ты занят. Променять друга на девчонку? Хорошая мысль. Я не ожидал от тебя такой подлянки, Карась.

– Саш, не надо, – пробормотал Веня, но друг его не услышал.

– Теперь везде будешь с ней за ручку ходить? По улицам таскаться, по киношкам шастать…

Василькин не стеснялся обсуждать это при мне, что сильно меня оскорбило.

– А ты не обнаглел, а? – встряла я. – На минуточку, некоторые девчонки будут лучше некоторых «друзей»!

– Это ты на что намекаешь?

– А я не намекаю. Я всегда говорю прямо. Вот ты, например, – тот ещё дурак, это сразу видно. И грубиян!

Сашка вскипел и, схватив меня за воротник блузки, притянул к себе. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего, и я, клянусь, забыла, как дышать. Его горячее прерывистое дыхание обжигало кожу. Теперь я смогла рассмотреть его, подмечая каждую деталь: ровный нос, тонкие губы, россыпь еле заметных веснушек, глубокая ссадина на виске, не считая других повреждений, и разъярённые карие глаза. Глаза, от которых невозможно было оторваться. Карие глаза такого насыщенного оттенка, который не встречается в природе! Каким он был красивым тогда!

Я невольно потянулась к его виску, убирая прядь волос с раны. Я не контролировала свои действия. Мне просто хотелось так сделать, и я сделала. Пульс стучал где-то в ушах, мешая мыслить здраво.

– Идиотка, – зарычал Василькин и с силой оттолкнул меня. Я полетела на асфальт, испачкав новый костюм и волосы в грязи. Саша ухмыльнулся, посмотрев на меня сверху вниз, и зашёл в подъезд.

– Правильно, вали ко всем чертям! – прокричала я ему вслед с горечью и обидой. Однако в моей голове застыло его красивое лицо, а в душе смешались все возможные чувства. Голова кружилась, словно волчок. Я срочно должна была уйти домой.

– Прости его, – попросил Карасьев, протягивая мне руку.

– Я всё понимаю, не извиняйся за него, – улыбнулась я. – Только меня уже ждут дома. Пока!

– До встречи.

Я резко повернулась и побежала домой, унимая громкий стук сердца.

Веня грустно смотрел мне вслед.

Глава 7

Сашка зашёл в подъезд. Отчего же так ноет под рёбрами и гудит голова?

«Реально дура-ак, повёлся на тупую провокацию», – тихо шепнул он сам себе и прислонился лицом к холодной стене подъезда, которая должна была охладить его пыл.

Кто тянул его за язык?! Ведь надо же было втягиваться в эту игру, что-то кому-то доказывать… Вляпался знатно, теперь и Карась не простит – обидел его подружку в конце концов.

Василькин грустно вздохнул и скатился вниз по стене на ступеньки, затылком чувствуя ветерок, шевельнувший несколько прядей. Идти домой совсем не хотелось. Наверняка родители ещё ругаются. И Снежки не будет. Да кому он вообще нужен без сестры? Не отдельная личность, а жалкая пародия на успешных сестричку и отца. Гнусное, противное чувство прочно засело в мальчишеской груди.

Он мечтал о любви, спокойствии и тишине. О настоящем семейном ужине, когда все собираются за одним столом. О том, чтобы им гордились. О признании. Но вместо этого в который раз получал холодный подъезд, обиду, глубоко засевшую в детской душе, ссору с другом и вечное чувство безысходности.

Саша отсчитывал секунды до того времени, когда должен вернуться в квартиру. Он бы не вернулся, если бы не обещал маме. Он не хотел возвращаться…

Нехотя поднявшись, Шура направился к двери. Прислушался. Тихо. Постучал.

Дрожащими руками ему открыла мама. Она была бледна и холодна, как первый декабрьский снег. Её опухшие, красные глаза, полные слёз, скользнули по Сашке.

– Мамочка, что с тобой? – заволновался парень.

– Са… – только и успела выдохнуть мама, как её ноги подкосились. Она повалилась прямо на сына и обмякла в его руках, потеряв сознание.

– Мама! Мама!

Василькин склонился над ней, лихорадочно пытаясь привести её в чувство. Паника сжимала его горло. Что делать? Он беспомощно оглядывался по сторонам. Превозмогая дрожь в руках, он попытался нащупать пульс на шее. Как это обычно делают?

На лестничную клетку, словно сама спасительница, вышла пожилая соседка.

– Ты чего скулишь малой? – спросила она с крайне недовольным видом. Но, увидев маму, ужаснулась. – Ой, милочек! Скорую! Скорую!

Парень внезапно вспомнил, чему их учили в школе, и судорожно стал искать телефон в карманах.

– Не надо скорую, – обессиленно прошептала мама, приходя в себя. – Со мной всё хорошо.

– Совсем молодёжь взбаламутилась, – проворчала соседка и тут же скрылась в квартире.

– Мамочка, что случилось? – обеспокоенно спросил Саша, не обращая внимания на старушку.

– Снежка, – только и смогла выдавить мама. Глаза Шуры широко раскрылись.

– С… Снежка…

У него перехватило дыхание. Что-то произошло со Снежаной?

В один миг мир потерял все краски и утоп в беспросветной темноте. «Снежка… Снежка… Снежка…» – заело в голове. Парализующий страх за жизнь и здоровье любимой сестры охватил его. Голова кружилась и болела, живот выворачивало и мутило. Даже слёз не было, только в душе образовалась некая дыра, заполненная пустотой.

– Мама, где она?

Мама поднялась и взяла в свои холодные руки Сашкины.

– Мы сейчас поедем к ней. Только тебя и ждали.

***

Над землёй возвышалось белое здание больницы. Одним своим видом оно внушало обжигающий страх.

Сашка шёл по длинным узким белым коридорам мимо белых дверей. «Белый» символизировал уже не чистоту, а неконтролируемый ужас.

Сердце колотилось, как бешеное, не предвещая ничего хорошего. Рядом шагала мама, пошатываясь на «ватных» ногах. По коридору их вела полная женщина-медсестра в толстых очках и медицинской форме.

Всё происходящее походило на сон. Сашка не помнил, как добрёл до кабинета. «Очнулся» уже у постели, на которой лежала Снежка… Его Снежка… Его любимая старшая сестра… Капельница, трубки, кислородная маска – всё это заставляло сердце сжиматься, а слёзы наворачиваться на глазах.

– Она попала в аварию, – спокойным тоном сообщила женщина. Всем своим видом она показывала безразличность к бедной девушке и её родственничкам. Они её совсем не волновали. Она смотрела на Снежану только как на лишние хлопоты. От всей этой несправедливости Сашке хотелось бить кулаками о стену.

– Почему вы ничего не делаете? – обиженно спросил парень, еле сдерживая себя.

– Мальчик мой, мы делаем всё, что в наших силах.

– НЕТ! – возразил Шура, срываясь на крик. – Вы – бездушные существа! Вот вы кто! Почему вы смотрите на неё, как на обузу? Скажите, у вас есть сёстры? Братья? Дети?

Сашкин вопрос застал женщину врасплох. Она растерянно переводила взгляд с Василькина на его маму, и наоборот.

Мама же устало положила руку на плечо парня.

– Сашенька, нам всем тяжело, но это не повод грубить. Люди выполняют свою работу.

Медсестра брезгливо фыркнула.

– Вот именно! А Вам бы не помешало заняться воспитанием сына и научить его основам вежливости!

– А я давно об этом говорю. – За спиной матери возник отец. Даже в такой страшной ситуации он не воздержался от колкого комментария.

Шура сердито взглянул на него. Лицо его было сурово и измученно, руки устало опущены по бокам. Он, ссутулившись, стоял перед постелью дочери. Казалось, за какие-то доли секунды он превратился из молодого и энергичного мужчины в дряхлого старика. Сашка никогда не видел его таким. Всегда безупречный, одетый «с иголочки», с идеальной осанкой, ему нельзя было дать больше тридцати пяти. Но сейчас он больше выглядел лет на семьдесят.

К нему молча подошла мама и положила голову на плечо. Шура, не думая, побрёл к ним. К его удивлению, папа взъерошил ему волосы и с горькой улыбкой шепнул:

– Всё будет хорошо, не беспокойся, Саша.

Но парень не верил. Сколько раз его обманывали родители? Они обещали поездку к бабушке и счастливое детство, рассказывали про домовых и зубных фей… Так с чего бы ему верить сейчас?

Он удивлялся, как же общее горе сближает людей. И, не в силах сдержать эмоции, дал волю слезам, появившимся столь внезапно. Мама поглаживала его по голове, а папа всё твердил: «всё будет хорошо», больше убеждая себя, нежели сына. А Сашка продолжал тупо смотреть на сестру, не в силах даже пошевелиться.

Вскоре отцу позвонили. Родители вышли из палаты. Шура остался наедине с сестрой.

– Снежана, это твой младший брат. Я знаю, что ты меня слышишь. Ужасно неловко говорить с тобой сейчас. Ты прости, что я это редко говорю, но я люблю тебя, сестрёнка. Я не хотел, чтобы ты уезжала. Я бывал груб, но ты всегда относилась ко мне с добротой и пониманием. Я не выживу без тебя, Снежечка, – он глотал собственные слёзы, сжимая сестринскую руку. – А я вот с отцом всё отцом воюю – он не признаёт во мне человека! Ты бы меня защитила, я знаю. Ты всегда меня защищала и спасала. Спасибо, сестрёнка. Я врал, когда говорил, что мне всё равно на твой переезд. Я… – он запнулся, – очень переживаю… Ты единственная, кому я доверяю больше, чем самому себе.

Слова сами находились и произносились. Слёзы рекой текли по его щекам.

Вдруг, когда Сашка в очередной раз коснулся Снежкиной руки, пальцы сестры сомкнулись, пряча Шурину ладонь в своей. Парень улыбнулся и на мгновение подумал, что всё будет, как прежде.

– Александр, пошли, – крикнули из коридора родители в самый неподходящий момент.

– Снежа, я скоро вернусь, обещаю, – шепнул он, вытирая щёки рукавом и осторожно вынимая руку. – Пока.

Шура вышел из палаты, беззвучно прикрыв за собой дверь.

– Мам, поехали домой быстрее, – попросил он.

Дома Сашка уселся напротив окна и долго просидел, глядя на улицу. Внутри не было ничего, кроме непонятного опустошения и какого-то смутного ощущения, что всё наладиться. Со Снежкой ведь всё будет хорошо?

Глава 8

Я сидела на кровати, сгорбившись над раскрытой книгой, и пыталась заставить себя прочитать хоть слово. Пальцы нервно перелистывали страницы, но глаза безуспешно просматривали строчки. В голове мелькали ухмылка Саши и его самодовольный взгляд тёмных глаз.

Я ненавидела Сашу. Его надменность, его вседозволенность, его власть над Карасьевым. Я ненавидела то, как легко он унизил меня. То, как он толкнул меня в грязь. То, как высокомерно прошёл мимо.

Но, чем больше я думала об этом, тем больше понимала, что его глаза не давали мне покоя. Стоило мне подумать о нём, как внутри жглись костры и вспыхивали салюты, разрывая меня на тысячу кусочков. Сердце бешено колотилось, щёки заливала краска, руки дрожали. Это было не просто презрение, не просто обида…

Наконец, я отложила книгу. Через силу прочитать что-то стоящее вряд ли удастся. Хотя книги – моя вечная любовь и страсть. Что же пошло не так?

Машка сидела рядом, увлечённо играя в планшет. Её брови удивлённо дёргались, а иногда она высовывала язык, чтобы доказать усердие.

– Чуточку ещё! Есть! Нет-нет-нет, только не туда!

Из гаджета раздался тоненький звоночек, повествующий об окончании игры. Сестра недовольно отбросила планшет в сторону и надулась.

– Неправильная она какая-то! Я вечно проваливаюсь на одном и том же задании!

Я не ответила, будучи погружённой в свои мысли.

– Алёна! – Маша ловко соскочила с кровати, подошла ко мне и помахала ладонью перед лицом. – Ты слышишь меня? Или специально игнорируешь?

– А? – я перевела затуманенный взгляд на неё, и пару секунд видела лишь темноту, а когда та рассеялась, увидела взволнованное лицо сестры. Она прищурилась и пригладила растрёпанные волосы.

– Фу, напугала. Думала, что я поверю? – девчонка расхохоталась.

Я вопросительно выгнула бровь.

– А кто был тот мальчик? – перевела тему Машка.

– Мальчик? – мои губы растянулись в нелепом подобии улыбки. Я закрыла глаза, погружаясь в воспоминания, во вчерашний день. Я не скоро поняла, о ком спрашивала сестра и подумала на Василькина, что было очень глупо. Лишь спустя минуту я вспомнила про Веню. – А, это мой одноклассник. Веня Карасьев. Хороший человек. Знаешь, он первый со мной заговорил.

– Просто одноклассник? – ехидно поинтересовалась сестрёнка. – Я ведь заметила, как ты на него смотришь. И краснеешь, как сейчас! – она засмеялась. – Могу сказать – он красивенький, если б не эти уродливые очки. Он же тебе нравится? Нравится, да?

Глаза мелкой округлились и стали похожи на две огромные тарелки.

– Нет, конечно. Я его совсем не знаю. Всего-то несколько дней!

– Жа-аль, – расстроилась Маша. – Я бы даже позволила ему дружить с тобой.

– Ты? Позволила? С каких это пор ты выбираешь мне друзей?

– Ну не могу же я разрешить каким-то недотёпам, которые тебя недостойны, общаться с тобой! – искренне удивилась она.

Я рассмеялась. Всё-таки, несмотря на очевидные недостатки, моя сестра была очень хорошей. Она всегда приходила на помощь мне и подбадривала тогда, когда это было необходимо. Язвительная, непреклонная, непослушная и порой эгоистичная, она была мне дороже любой, пусть даже самой доброй и честной, сестры.

Я весело обняла её. Та сморщила нос и скрестила руки на груди, но повиновалась.

– Спасибо, Маш.

– Всегда пожалуйста, – ответила она, махнув рыжей косой. А, вырвавшись из моих объятий, ушла, успев крикнуть на ходу:

– У тебя, между прочим, кружок скоро!

Переехав в новый город, я сразу же нашла себе занятия по душе: вязание, вокал, рисование – всего понемногу. Любовь к творчеству мне досталась от папы.

Я заплела косу на скорую руку, надела худи и свободные джинсы и, взяв папку для рукоделия, отправилась на улицу. День стоял ужасный: холодно, сыро, ветрено и пасмурно. Ни о какой «золотой осени» и речи быть не могло. Ветер продувал до костей, пробираясь под толстовку. Стало зябко и неуютно. По спине побежали мурашки. Из серых туч моросил мелкий дождь. Кроссовки хлюпали, наступая в очередную лужу, и вскоре насквозь промокли. Ненавижу осень!

Вдруг я почувствовала на себе чей-то пронзительный взгляд и обернулась. Никого. Но, осмотревшись, увидела его… Он лениво смотрел на меня пустыми глазами. Моё сердце бешено застучало в пятках, а щёки предательски вспыхнули алым. Папка медленно выпала из рук и упала в грязь. Сделав шаг назад, не отводя с него глаз, я почувствовала холодную стену здания за спиной. Саша. Я была совершенно не готова к этой встрече – мятое худи и жалкая растрёпанная косичка это явно выдавали. Ну что за закон подлости!? Сказать, что мне было стыдно и неловко – ничего не сказать.

Он не двигался, пряча руки в карманах куртки. Его насмешливые глаза прожигали меня.

Я не хотела это признавать. Я не верила в это. Я боялась своей же реакции на его присутствие. Я хотела бежать, но не могла и пошевелиться. Это было похоже на гипноз.

Саша, наконец, отвёл от меня взгляд и отвернулся от резкого дуновения ветра, а потом и вовсе исчез в дверях подъезда.

– Василькин, подожди! Прошу! – я поняла, что это был мой шанс, который я упустила. – Открой!

Зная свой упрямый характер, я стала барабанить в двери. Чего я хотела добиться? Не знаю. Я просто чувствовала, что должна попытаться, сделать хоть что-то. Иначе я себя не прощу.

Естественно, никто мне не открыл. Лишь одинокая старушка, проходя мимо, осуждающе скосила глаза.

И я поняла… Я влюбилась. Так банально и глупо. И главное в кого? В двоечника-разгильдяя, которому до меня совсем нет дела! С первого дня. С первого выстрела, ранившего в самое сердце.

– Открой мне, дурак! Чёрт, открой же! – кричала я, пиная проклятую дверь. Я ничего не могла сделать, но продолжала надеяться на чудо. И ждать.

– Алёна?

Я вздрогнула, услышав своё имя. За моей спиной стоял Венька и удивлённо разглядывал меня.

– Что ты здесь делаешь?

Я отпрянула от входа в подъезд и опустила голову.

– Я искала тебя, – соврала я, краснея.

– Правда? Я так рад это слышать! Только ты чуть-чуть ошиблась – я живу в соседнем подъезде, – Карасьев неожиданно легко поверил в мою наглую ложь и широко улыбнулся. Я кивнула ему в ответ, почувствовав глубокое чувство вины, ударившее меня под дых. – О, ты куда-то идёшь? Давай я тебя провожу?!

Отказаться было неудобно, поэтому Веня сопровождал меня до самой секции.

– Если нужно подождать, ты только скажи! – крикнул он на прощание.

Весь оставшийся день проплыл как в тумане. Я не могла думать ни о чём, кроме позора перед Сашей и своего вранья Веньке. На вязании петли получались кривыми и неровными. На вокале я не попала ни в одну ноту. А дома проигнорировала просьбу сестры помочь ей с уроками. К своим же урокам я даже не притронулась.

Уже поздно вечером, когда было совсем-совсем темно, в комнату вошла мама. Шторы окон были плотно задвинуты. Ночник слабо освещал её обеспокоенное лицо.

Чтобы избежать ненужных расспросов, я крепко зажмурилась, притворяясь спящей.

– Алёночка, я знаю, что ты не спишь. Если тебе тяжело в новой школе – я сделаю всё возможное, чтобы это исправить. – «Машка нажаловалась» – подумала я. – Знай, мы с папой всегда рядом. Ты можешь подойти к нам в любое время, мы всегда поможем и подскажем, как поступить. Я знаю, что тебе сейчас трудно. И знаю, что ты никогда не попросишь помощи. Я и сама через это прошла. И знаешь, иногда единственно верным вариантом бывает – обратиться к своим родным. Поверь мне, дочка.

Она ласково погладила меня по голове и вышла. А я беззвучно заплакала. Слёзы катились по щекам, падали на подушку, закатывались за шиворот.