Золото времени

«Виктор Иванович говорит, что обучение только начинается. Что самое главное впереди. Иногда мне кажется, что он готовит меня к чему-то, о чём я даже не догадываюсь. Но я не спрашиваю. Потому что знаю: когда придёт время, он скажет сам. А пока – я просто делаю то, что он велит. И это правильно».

Он захлопнул дневник и пошёл домой, в свою коммуналку, где пахло щами и соседским табаком. Там его ждала мать с вечными вопросами о женитьбе и нормальной работе. А он думал о другом – о том, как завтра снова придёт в музей, сядет в кресло напротив Снигирева и продолжит учиться.

Потому что другого пути у него теперь не было.

Глава 11. Студенты

Прокуренная комната в старой хрущёвке на Лисихе. На стене, прикрывая вырванный клок обоев, висел вырезанный из журнала портрет Высоцкого. Журнальный стол держал на себе несколько стаканов и тарелку с бутербродами. Рядом кипа бумаг, исписанная шутками и сценами для студенческого клуба.

На диване, на полу, на подоконниках – человек десять. Кипел чайник, в пакете бутылки с портвейном. Две пустые уже отправились в мусорное ведро.

Юрий раздавал карты «в дурака». Пока раскидывал колоду двумя руками, дым от сигареты попал в глаз. Девушки рассмеялись, глядя, какую он «сморщил рожу».

– Хватит ржать! Наливай и ходите уже! – Юрий смеялся вместе со всеми. – Андрюха! Если ты сегодня на разливе, не задерживай.

Сценарий выступления в студенческой лиге был написан, и можно было «расслабиться».

Ксюша сидела в кресле, поджав ноги. Ей было восемнадцать, длинные рыжие волосы, большие серые глаза. Она смотрела на Юрия не отрываясь. В руке у неё был блокнот, куда она что-то записывала.

– Слушай, Иванов, а правда, что там в подвале музея остались кандалы декабристов? – спросил парень по кличке Профессор, капитан команды.

– Правда, – кивнул Юрий, делая серьёзное лицо. – И, если долго смотреть на них, можно услышать звон цепей. А если хорошенько накануне выпить, можно их прикладывать к голове. Снимают даже порчу.

Ксюша что-то записывала, улыбаясь.

– Ксюх, это ты чего? – обернулся к ней Юрий.

– Шутки записываю. Потом в стихи переложу. Будет поэма «Клуб студентов и декабристы: параллели и метафоры».

– А там есть параллели? – подколол кто-то.

– Конечно. За те же слова ссылали. Только время идёт. Кого-то в Москву, кого в Колыму. Везёт паровоз – голоса раздаются со всех сторон.

Комната снова взорвалась смехом. Ксюша довольно щурилась и записывала летящие фразы.

– Ладно, орлы, – капитан хлопнул в ладоши. – До Иркутской лиги осталось две недели. Шутки про музей – наша фишка. Иванов, тащи из своего музея всё, что разрешат— для сцены. Ксюха, рифмуй. Остальные – учим текст.

Уже за полночь, когда компания поредела, Ксюша подсела к Юрию на подоконник.

– Ты какой-то другой стал, – сказала она тихо, чтобы никто не слышал. – Раньше проще был. А сейчас… будто уехал куда-то далеко, а вернулся не до конца.

Юрий пожал плечами:

– Работа, учёба. Ты же знаешь.

– Знаю, – Ксюша внимательно посмотрела на него. – Только работа и учёба так не меняют. Ты будто тайну носишь. Или груз какой-то.

– Всё нормально, Ксюх.

– Ну смотри, – она легко коснулась его руки. – Если что – я рядом. Даже если ты в своих декабристах утонул.

Она улыбнулась и пошла собираться. А Юрий смотрел в окно на ночной город и думал о том, как странно устроена жизнь. Несколько часов назад он сидел в кабинете Снигирева, разбирал старые письма, учился слышать голоса прошлого. А теперь сидит на подоконнике в общаге, и девушка с рыжими волосами говорит ему, что он изменился.

Он действительно изменился. Только сам ещё не понимал – насколько.

На следующий день, вернувшись в музей после репетиции, он застал Снигирева в необычном состоянии. Тот сидел за столом, перед ним лежала раскрытая папка с пожелтевшими бумагами. Лицо было бледным, сосредоточенным.

– Садись, Юра, – сказал он, не поднимая головы. – Помнишь тот вечер? Приём французского посла, девяносто четвёртый год?

Юрий кивнул. Каждая секунда того дня сохранилась в его памяти.

– Тогда, после того как ты ушёл, у нас состоялся разговор. Я не рассказывал тебе раньше. Думал, время не пришло. Но теперь… – Снигирев поднял глаза. – Теперь пора.

И он начал рассказывать. О том, что произошло в кабинете после того, как за Юрием закрылась дверь. О предложении, которое сделал ему де Вэланс. О документах, которые тот оставил. О тайном Ордене, о золоте, о том, что всё это время, все эти годы, он не просто учил Юрия истории.

Он готовил его к войне.

Глава 12. Тени Парижа

– Это случилось в девяностом, – начал Снигирев, откидываясь в кресле и глядя куда-то мимо Юрия, в прошлое. – За четыре года до того фуршета. Я получил приглашение от профессора Сорбонны, с которым давно переписывался. Перестройка, гласность – границы открылись, и меня позвали читать лекции о декабристах в Париж.

Он помолчал, будто собираясь с мыслями.

– Я тогда впервые оказался за границей. Представляешь? Сорок пять лет, а за пределами Союза – ни разу. И вдруг – Париж. Латинский квартал, старые улочки, кофейни, где сидели Хемингуэй и Фицджеральд. Пахло жареными каштанами и историей. Я ходил как во сне.

Юрий слушал, затаив дыхание. Снигирев редко рассказывал о себе.

– Лекции мои прошли хорошо. Студенты слушали, профессора кивали. Я рассказывал о том, как декабристы жили в Сибири, как строили дома, как их жены ехали за ними через всю страну. Французам это было близко – у них своя революция, своя эмиграция. После одной из лекций ко мне подошёл пожилой господин, представился бароном, пригласил на ужин в загородный замок. Сказал, что там соберутся потомки тех, кто когда-то помогал декабристам, кто переписывался с ними, кто хранит семейные архивы.

Снигирев усмехнулся:

– Я думал, это будет обычный светский вечер. Вино, разговоры о прошлом, старые фотографии. Оказалось – не совсем.

Он встал, подошёл к окну, за которым уже сгущались сумерки.

– Замок назывался Ла Морисьер. Небольшой, из серого камня, среди холмов. Хозяйка – графиня де Ламарк, урождённая Шувалова. Представляешь? Русская фамилия, французский титул. Её предки уехали после революции. В доме всё дышало Россией – иконы, портреты, книги. Она показывала мне альбомы с акварелями, письма, дневники. И среди них – письма декабристов, которые её прабабка пересылала тайно, через дипломатическую почту.

Юрий представил себе эту картину: старый замок, камин, седая графиня с тёплыми глазами, пахнущие воском страницы.

– За ужином собралось человек пятнадцать. Потомки Оболенских, Муравьёвых, французские аристократы, чьи предки когда-то сочувствовали нашим ссыльным. Мы говорили о памяти, о том, как важно сохранять связь поколений. А после ужина ко мне подошёл тот самый барон, что пригласил меня. Он сказал: «Месье Снигирев, вы необычный человек. Вы чувствуете историю не умом, а сердцем. Таких мало. Я хочу предложить вам нечто большее, чем просто научное сотрудничество».

Снигирев замолчал, глядя в темноту за окном. Тикали часы, где-то вдалеке слышался шум трамвая.

– Он предложил мне вступить в Орден. Не политический, не религиозный. Орден, который веками собирал знания, методики развития человека, способы раскрытия его потенциала. Ньютон, Леонардо, Тесла – все они, по словам барона, были связаны с этим братством. Не потому, что им давали эликсиры или тайные формулы. Просто рядом оказывались наставники, которые умели разбудить в человеке его собственный гений.

Юрий молчал, переваривая услышанное.

– Я согласился, – просто сказал Снигирев. – Прошёл обряд посвящения в том самом зале, где за час до этого мы пили вино и говорили о декабристах. Барон дал мне в руки старинный меч и сказал: «Прими оружие для сокрушения невежества и защиты знаний». А я ответил: «Возвращаю оружие, ибо теперь я и есть то орудие Просвещения». Так я стал рыцарем Ордена. Или, как они говорят, «посвящённым».

Он повернулся к Юрию:

– Я думал, что нашёл дело всей жизни. Что буду учиться сам и учить других, продолжать традицию, нести свет. А через четыре года, на том самом приёме, де Вэланс привёз мне документы. И я понял, что Орден – это не только просвещение. У него есть и другая сторона. Тайная. Жадная. Та, для которой золото важнее истины.

– И вы?.. – тихо спросил Юрий.

– А я остался в Ордене. Но выбрал свою дорогу. Ту, которую считал правильной. И теперь, Юра, ты часть этой дороги. Потому что одному мне не справиться.

Он сел в кресло напротив ученика и посмотрел ему прямо в глаза.

– Теперь ты знаешь, с чего всё началось. И знаешь, кто я на самом деле. Вопрос в том, готов ли ты и дальше идти со мной?

Юрий молчал всего секунду. Потом ответил твёрдо:

– Готов.

Снигирев кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

– Тогда завтра мы начинаем новый этап. Документы, которые оставил де Вэланс, – это только верхушка айсберга. Настоящая работа впереди.

За окном совсем стемнело. Где-то в городе зажигались фонари, трамваи гремели на поворотах, люди спешили по домам. А в маленьком кабинете старого музея двое сидели друг напротив друга и молчали, потому что слова были уже не нужны.

Всё важное было сказано.

Глава 13. Золото

Утро в Усть-Куте начиналось с тумана. Он поднимался от Лены, тяжёлый, молочный, оседал на стёклах гостиничного номера мелкой водяной пылью. Юрий сидел у окна, смотрел, как река медленно несёт свои воды на север, и слушал, как за стеной возится Снигирев.

Вчера они приехали сюда на открытие филиала музея, посвящённого истории политической ссылки. Место выбрали не случайно: здесь, на краю области, заканчивались дороги, и среди вечной тайги начинала свой бег великая Лена – серебряная дорога, по которой когда-то шли экспедиции на Аляску, везли хлеб, пушнину, а в лихие годы – и золото.

Снигирев вышел из-за перегородки уже одетый, с папкой в руках. Лицо у него было сосредоточенное, даже суровое.

– Позавтракаем и поговорим, – коротко бросил он.

Завтракали в гостиничном буфете: жидкий омлет, пересоленная каша, жидкий чай в граненых стаканах. Снигирев ел молча, машинально, думая о чём-то своём. Юрий не мешал.

Потом они вернулись в номер. Снигирев плотно закрыл дверь, достал из сейфа ещё одну папку, потолще той, что носил с собой, и разложил на столе карты, схемы, копии старых документов.

– Садись, Юра. Разговор будет долгий и непростой.

Юрий сел. Он уже привык к тому, что каждое такое начало означало что-то важное.

– Ты знаешь, что такое Орден. Знаешь, что я в него вхожу. Но ты не знаешь главного, – Снигирев помолчал, подбирая слова. – Орден огромен и стар. Как всякий старый организм, в нём есть разные клетки. Есть те, кто и вправду стремится к просвещению, к развитию человека. А есть те, для кого цель оправдывает любые средства. И их цель – золото.

Он развернул карту Сибири, испещрённую пометками.

– Не как символ богатства. Как материю. Чистый металл, высшей пробы. Тысячи тонн. Хранилища, разбросанные по миру, но управляемые из одного центра. Мировая финансовая система – их рук дело. Все эти банковские расписки, акции, облигации – только ширма. Реальная ценность – золото. И они собирают его. Понимаешь? Зачем им именно золото?