Лес будет помнить наши следы

– Кто такой? Откуда? – Дрей встряхнул вялое тело.

– Ме-мм-и-с… На…п.. ри! Я! – невнятно сообщило тело.

– Сейчас тебя в реку обратно положу, сученыш, – не шутя сообщил Дрей, зло выжимая из носков речную воду. – Слово скажи.

– Ммам—ма…

Дрей заинтересованно посмотрел на реку.

– Ри… са… ия… – проскулил щенок.

«За что мне все это?» – устало подумал Дрей, глянув на небо. Ответов там не рисовали, поэтому он глаза отвел, поднялся. Обделанный сосунок не мог даже идти и Дрею пришлось взвалить его на плечи. Куда нести этого вшивого плывунца, он уже понял.

Глава 7. Неожиданное плечо

Порой единственным реальным убежищем и укрытием от внешнего мира становится кровать. Одеяло превращается в низкое обволакивающее небо, подушка и матрас становятся опорой, и вот ты уже в другом мире, который принадлежит тебе одной. Там пушистое небо, мягкая земля; там нет проблем, а вместо них есть все, что ты можешь вообразить. Это второй дом, который, в отличие от первого, ничего от тебя не требует. Накройся одеялом, закрой глаза и войди.

Но когда внешний мир тянет за руку, укрыться в убежище не получается. Я лежала в кровати, по ощущениям, целую вечность, но уснуть никак не удавалось из-за необъяснимой, сложной тревоги. Грудь распирала такая гнетущая тяжесть, что лежать становилось все тяжелее, и я, наконец, вскочила. Пытаясь успокоиться, начала метаться по комнате, но получалось только накручивать себя еще больше.

День был ужасным, долгим. Всех то ли солнце прижгло, то ли осы покусали. Мама капризничала: сначала отказалась есть кашу, говорила, что горячая; потом не пожелала есть холодную. Все ей не нравилось. Не захотела и делать гимнастику, поворачиваться. Я рассердилась, ведь ей нельзя лежать в одном положении, и в какой-то момент, тягая её, потянула плечо. Накричала на нее. Мама заявила, что я сама виновата, я… Поругались мы, в общем.

Обозлившись, пошла бороться с сорняками, Рикона тоже заставила. Все сорные травы этим летом как взбесились, размножались быстрее комаров и росли буквально на глазах. За полдня я одолела только треть огорода. Рикон, выползший из комнаты к полудню, что помогал, что не помогал – двигался не быстрее улитки и только делал вид, что работает. В сердцах, сказала, чтобы шел куда хочет, что кормить лодыря не собираюсь. А он просто собрался и ушел.

К ночи я о брошенных словах пожалела. Куда он ушел, вернется ли, натворит ли что? Вопросы терзали, рука окончательно разболелась. Сердце было неспокойно: из списка всех моих головных болей, Рикон оставался самой большой. Куда только делся тот мальчик, который в любую секунду говорил: «Мамочка, я люблю тебя»? Казалось, теперь сына раздражает все, что я говорю, и он демонстративно делал наперекор. Говоришь «делай» – не делает, просишь «не ходи» – идет, просишь сходить – не идет. И правды не говорил. Даже ловить его на горячем было бесполезно – все равно не сознавался. Глядя на нервный огонек свечи, я винила себя. Без отца растет, вот и…

БУХ!

Калитка хлопнула так, что я подпрыгнула.

«Рикон!»

Как была – в ночной рубашке – я выскользнула на улицу, но под слабым лунным светом увидела не Рикона. Вместо него стояла большая мужская фигура. Кто он, тут же поняла: Дрей! Ужас возрос в разы. Сына я углядела повисшим на мужском плече. Темная голова безвольно покачивалась где-то на уровне мужского пояса, руки свисали как плети. Только увидев, я сама покачнулась. Сердце оборвалось.

«Убили…»

– Рикон! – выкрикнула, метнувшись к мужчине.

– Сын твой… – начал мужчина. Говорил медленно, а я ждать не смогла.

– Что ты с ним сделал? – хватаясь за Рикона, быстро начала предполагать я, приходя в ужас от мысли, что Дрей, должно быть, избил моего сына. – Он же еще маленький! Если ты его тронул, я убью тебя! Убью, слышишь! Если ты…

Я никак не могла нащупать шею левой рукой, чтобы послушать пульс.

– А ну успокойся, женщина! – ругнулся мужчина, отстраняя меня. Сделал он это так уверенно, что я действительно немного успокоилась – в основном, потому что виноватые так уверенно не ругаются. – Нашел я его. В лесу. Нажрался твой маленький. Только мамку и смог назвать. Вот, принес.

– Чего… нажрался? – с ужасом спросила, цепляясь за рубаху сына. Почему-то я боялась, что, если отпущу хоть на миг, Дрей утащит сына назад в лес.

– Известно чего… – проворчал Дрей, двигаясь к дому с ношей и мной на прицепе.

– Почему он мокрый?! – по пути хватая сына, я нащупала мокрый пояс штанов.

– В реке купался, – получила ответ.

– Рикон?

– Все купались, – мрачно молвил Дрей, останавливаясь на крыльце. – Куда его?

– Давай мне!

Не противясь, Дрей начал сгружать мне сына, но правая рука меня не слушалась, и тяжелого сына я удержать не смогла, вскрикнула от боли. Рикон начал оседать и Дрей опять подхватил его.

– Да что с тобой? Безрукая? – раздраженно рыкнул где-то рядом с ухом.

– Ничего… – простонала я, держась за руку. – Донеси его до комнаты… Если можешь…

Хмуро гукнув, Дрей без воодушевления прошел в темный тихий дом, удерживая Рикона на руках. По пути свалил несколько курток с вешалки, громко брякнул об пол длинную рукоять метлы, припертую к стене. Я распахнула перед ним дверь комнаты Рикона. Входить в свое убежище сын запрещал. Внутри царил хаос, очертания которого были заметны даже в темноте. Что-то захрустело, застонало под мужскими ботинками. Дрей рывком свалил Рикона на смятую постель. Голова сына запрокинулась, он пьяно всхрапнул, что-то пробормотал. Я быстро потрогала руки, ноги… Следов избиения на сыне не было, только налипшая грязь и листья. Запах реки стоял отчетливый.

Дышит! Меня немного отпустило.

Постояв несколько секунд серой глыбой, Дрей потянул носом, огляделся и четко прошел к окну. Затем начал бесцеремонно шарить над ним.

– Что ты… – шепотом возмутилась. Мужчина вытянул из щели над окном и показал мне на раскрытой ладони небольшой мешочек. – Что это?

Не успев подивиться хорошему нюху, я вопросительно потянулась к находке здоровой рукой, но Дрей мне мешочек не отдал.

– Сама как думаешь? – вполголоса спросил, сотрясая воздух низким шепотом. Мешочек сунул себе в карман. – Скажешь ему, что я забрал.

Он плюнул на руку, и припечатал плевок над окном.

– Вот так точно поймет.

– Дрей! – меня возмутил жест. – Куда… Что?

Глянув на бессознательного сына, я побежала за мужчиной. Закрыв дверь в комнату, Дрей выпрямился, оглядел меня, негромко, но с внушением, заговорил.

– Значит так, трепетная мать… Как выползет, не спрашивай его ни о чем. Не трезвонь, не пили! Дай воды, молока там, бульона… Передай, что я велел зайти. Поняла? Не проси, не требуй! Просто передай, что старший за должок велит зайти. Он поймет.

– Что значит «за должок»? – переспросила, насторожившись. В ночном доме мы переговаривались шепотом.

– То и значит. Будет возвращать, – серьезно ответил Дрей, пристально глянул на меня и, раньше, чем я пришла в ужас от слова «должок», хмыкнул. – Да не бойся ты… Поучу немного. Знаю я что он жрет, и как с этим бороться… Всё.

Он уже собрался развернуться. Я схватилась за его бок левой рукой, не собираясь отпускать без ответов.

– Стой. Как бороться?

– Лучше спроси «кто».

– Кто?!

– Не ты, – получила неприятный ответ. – Где отец?

Я поняла, что он спрашивает про отца Рикона. Говорить об этом я не собиралась.

– Кабаны в землю зарыли, – буркнула.

– Тогда или отрывай, или не лезь, – безжалостно сообщил мужчина. – Тебя все равно не послушает.

Он оглядел мое озабоченное лицо и кивнул на руку.

– Что с рукой?

Прижимая руку, я помотала головой.

– Ничего…

– Вижу я твое «ничего».

Широко шагнув к двери, Дрей вздохнул, резко развернулся и неожиданно сжал мое многострадальное плечо пальцами. У меня аж искры из глаз полетели от боли. Не удержавшись, я вскрикнула, стряхнула его руку.

– М-м! Не трогай! Уходи!

Дрей снова шумно выдохнул, сдвинул брови.

– Беда за бедой. Что ж за ночь такая… – пробормотал. – Давай уж гляну.

Он потянулся к моей руке.

– У себя посмотри, – не далась.

– Сорвала? Я даже не нажал.

– Не надо ничего! Иди.

– Надо.

– Иди домой!

– Показывай плечо, я сказал! Где твоя комната? Здесь?

Несколько минут мы шепотом препирались. Стоя в темном коридоре в ночной рубашке, я обороняла руку, а Дрей наступал. Боясь разбудить маму, толком шуметь я не могла, обороняться одной рукой получалось плохо, поэтому мужчина все-таки дотолкал меня до комнаты, где все еще горела одинокая свеча.

– Сядь. Я сказал, сядь на кровать и молчи, – приказал, закрывая дверь и предупреждая мою попытку выбраться. – Рисания! А ну… Да не съем я тебя! Знаю, что делаю.

– Не трогай!

– Потом хуже будет.

– Пусть!

– Дура ты. Опухло уже, горячее. Живо руки вниз!

Я снова дергалась, пытаясь увильнуть от мужской руки, но Дрей, не церемонясь, убрал ладонь, которой я прикрывала плечо, и деловито ощупал кожу.

– Пальцами двигаешь? Тут больно? А так?

– Да… Нет… Да! Да! Ай!

Плечо покраснело, налилось и, по ощущениям горело. Я не могла толком поднять руку.

– Как получилось?

Вопрос был строг и серьезен. Дрей не в шутку осматривал мою руку, как заправский лекарь, правда лекаря он совсем не напоминал. Придвинув стул к кровати, он сидел передо мной полностью одетый, широко расставив ноги, хмурый. Свеча освещала резкое лицо мужчины с одной стороны, ярко подчеркивая шрамы и скулы; тени с другой стороны полностью скрывали вторую половину лица.

– Маму переворачивала… – созналась, смирившись с осмотром, и невольно потерла голую кожу. Моя ночная сорочка была длинной, но без рукавов.

– Ясно. Вперед сорвала… Неприятно, но не страшно. Обычное дело, – уверенно заключил Дрей. – Я помогу.

– Как ты поможешь… Ты лекарь что ли?

– Вроде того… Много раз вправлял… Лечь надо. Не дергайся, я знаю, что делать.

Не успела я ничего понять, как уже лежала на кровати, а Дрей, нависнув сверху, складывал мне руку на пояс. Действовал он со знанием дела, я только подивиться успела.

– Это больно? – испуганно спросила, глядя на темнеющее надо мной лицо.

– Да. Но терпимо… Я осторожно, – он настойчиво подтянул мой локоть к животу, развернул, и крепко сжимая двинул от себя. В плече щелкнуло. Я только охнула. Из глаз невольно полились слезы.

– Все уже, не плачь.

Жесткие мужские пальцы отпустили локоть.

– Сейчас… Подвяжу тебя еще.

Вытирая слезы, я всхлипнула. Дрей оглянулся по сторонам и просто подхватил со стула передник, быстро сложив его в одну длинную полосу.

– Давай, поднимайся.

Он помог мне приподняться; усадил, придерживая за спину.

– Руку на пояс положи. Теперь замри… Сейчас.

Один край передника, Дрей обмотал вокруг предплечья, затем протянул полосу ткани над левой грудью, под руку, затем по спине. Перевязывая плечо, он наклонялся ко мне совсем близко. Я чувствовала его запах: кожи, волос, тела. Свежий пот, река, земля, дым, мужчина. Я вдруг поняла, что у него чистое дыхание. И одежда – вся пахнет рекой.

– Ты… за ним в воду бросился?

– Теперь поберечься надо будет… – негромко сказал Дрей вместо ответа. – Не тягай никого.

Еще один оборот над грудью и – случайное касание. Мне показалось, что на мужских щеках проявился слабый румянец.

– Извини.

– Ничего…

На этот раз никаких определений про «дыньки» Дрей не сказал, только сильнее сжал челюсти.

– Готово. Ложись.

Снова мужская рука на спине – заботливая, поддерживающая. Дрей подтянул и уложил меня на подушку, затем решительно накрыл одеялом по самую шею. Одеяло неожиданно подоткнул – под плечами, на поясе, тщательно завернул под ноги. Я только пораженно хлопала ресницами.

Дрей – он же друг Шира, правая рука.

– Лучше?

Растерянно кивнула.

– Спасибо…

В этот момент свеча, догорев, погасла, и по комнате побежала, забираясь в носы, тонкая пахучая лента дыма. Дрей помедлил, покусал губы. Он сидел рядом с кроватью, не двигаясь. Я чувствовала, как его руки широко упираются в матрас.

Мальчишка, кричащий вместе с другими: «Сосна ходячая!»

– У тебя бывало так… – Дрей заговорил в темноте, сбивая мои воспоминания. – Живешь – и обнаруживаешь, что не понимаешь… Что делаешь, зачем делаешь, куда пришел…? Вокруг суетятся, как-то живут, им нормально, а ты… Как будто другой дорогой шел и забрел… Куда-то. Вообще не понятно, зачем ты тут… Глаза другие, иначе смотрят. Зачем топчешь траву, зачем живешь… Бывало у тебя так, Риса?

Внезапная откровенность, по сути, малознакомого мужчины, прозвучала почему-то естественно и близко.

– Не знаю… – прошептала. – У меня бывает так, что живешь… А на самом деле – нет жизни. Глаза вроде смотрят, ноги вроде ходят, а не чувствую ничего, как мертвая… Жизнь закончилась давно, лет десять назад. И меня уже нет давно, просто не похоронили. А никто не замечает, потому что никто и… не заметил.

На глаза почему-то навернулись слезы – поверх тех, что от боли. Мужские костяшки мягко коснулись щеки.

– Тоже мучаешься, кувшинка? Есть ты, есть… Живая. Красивая…

Я видела, как блестят глаза Дрея в полумраке и, затаив дыхание, смотрела только на них. Слов почти не слышала.

– А ты же… Женщина Шира? – тихо и прямо спросил.

А вот «Шир» услышала. Его имя сейчас прозвучало неприятно. И так горячие щеки заполыхали еще сильнее.

– Что? – я аж возмутилась. – Нет! С чего ты взял?

– Так… – Дрей неопределенно мотнул головой, со странным смущением поводя головой. Хотя, может мне так показалось. – Я это… Калитку твою сломал. Утром приду, починю.

– Она не…

С языка чуть не сорвалось, что калитка уже была сломана, но я вовремя прикусила язык.

– Приходи…

– Лежи. Сам выйду.

Лежа в кровати, я прислушивалась к удаляющимся мужским шагам. Прослушала, как Дрей осторожно закрыл дверь и пошел через двор. Мне не хотелось, чтобы он уходил, но сказать «не уходи» я не могла, язык не повернулся. Я ведь его совсем и не знала; он должен был уйти, конечно, должен, но…

Я лежала с открытыми глазами долго, боясь пошевелиться. Не из-за плеча, его я как раз почти не чувствовала. Я боялась стряхнуть с себя, со своих рук и кожи неожиданную заботу. Мне же с детства никто не подтыкал одеяла.

Сон не шел. Ночь за окном тихо пела… Обычно она напевала мне заунывную мелодию о былом, про одиночество и тоску, но сегодня песня изменилась – в ней томительно тонко тянулась, выплетаясь другая, забытая песня. На разные лады в памяти крутилось, сказанное Дреем и дошедшее до меня с запозданием: живая, живая, красивая, живая, красивая, живая, красивая, красивая…

«Красивая…?»

Глава 8. Калитка

Утром, как всегда, была мама, кухня, огород, стирка, опять мама, выползший из комнаты Рикон. Все ежедневные дела тянулись мимо меня, ползли как в тумане, и я фиксировала их только краем сознания и глаза, сосредоточившись на одном: Дрей придет чинить калитку. Одновременно я пыталась уговорить себя перестать на этом сосредотачиваться, потому что объективно в происходящем не было ничего такого уж обнадеживающего или необычного…

«Что такого? Мужик будет приколачивать калитку. Все. Сосна ходячая, помнишь? Риса?!»

Маму я обихаживала одной рукой. Увидев мою наплечную повязку, она неожиданно испугалась, забеспокоилась и расшевелилась – хоть какая-то польза от травмы. Выползшему из комнаты Рикону я дала воды и сказала ровно то, что велел Дрей. Сын порозовел, посерел, покраснел, позеленел и… ненадого скрылся в комнате, но уже через несколько минут поспешно вышел из дома. Понимая, куда и к кому он направился, я убежала к себе.

Летнее небо безмятежно светлело нежно-голубыми облачками, а у меня в груди грохотало и содрогалось.

В последний раз я так прихорашивалась уже и не помню, когда. Наверное, еще до Рикона. Тщательное обтирание с ополаскиванием кожи ароматным отваром, укладка волос то так, то эдак. Перед зеркалом стояла бесконечно, пока пыталась заплестись – рука плохо поднималась, поэтому пришлось просто собрать волосы слева. Порывшись в сундуке, вытащила давно забытые ленты и засомневалась. Незамужние девушки часто вплетали их в волосы, но я… Красная лента на мне смотрелась уж очень нарочито.

«Тут же поймет, что я готовилась», – расстроенно оглядев себя в зеркало, я ленту отвергла. Нужно было выглядеть лучше обычного, но незаметно! Хорошо, но не слишком! Нарядно, но не так, будто сегодня праздник и я на него собралась! Ко мне придет мужчина чинить калитку, только и всего! И единственное, что нужно – выглядеть лучше обычного.

Я с внушением посмотрела в зеркало, пытаясь внушить себе тот самый правильный вид в нужных пропорциях.

Сначала я вплела ленту по всей длине волос, потом расплела. Без ленты было не то, а с лентой – слишком. Белая лента смотрелась глупо, красная – вызывающе, синяя выглядела непонятно как. Зачем только купила? Большой бант буквально кричал о том, что я наряжалась, поэтому я от него отказалась. Порядком промучившись, в итоге завязала самую маленькую красную ленточку на основание косы – без банта. Так, будто у меня просто не нашлось под рукой обычной серой веревки.

«Он просто придет чинить калитку!!!»

С выбором одежды тоже пришлось потерзаться. Во-первых, из-за руки. Во-вторых, из-за сомнений. Нельзя было выглядеть и слишком серо, и слишком ярко. Плохо смотреться строго. Развязно – тоже никуда не годится. Я двигала вырез на платье по меньшей мере полчаса. Немного приоткрыть или побольше? Закрывать нельзя, я же не совсем дура. Решила немного приоткрыть. Но на сколько? Так, чтобы была видна только ложбинка или.. ниже? Ниже, оно как-то надежнее… Но там в дело вступала развязность.

Остановилась на ложбинке, ослабив шнурок на рубашке достаточно, чтобы он немного приоткрывал.

Вооруженная грудью и ленточкой притаилась в засаде у дома. Стояла в тени яблони, в руках держала котелок с пшеном и пеструху, которую коварно отловила во время завтрака. Чтобы не слоняться вокруг Дрея без дела, я планировала делать вид, что очень занята птицей. Пеструха подозрительно квохтала и сучила длинными желтыми ногами, пачкая землей свежий передник, который я надевала всего два раза.

– Тихо, идут, – прошипела я, углядев две мужские фигуры, двигающиеся к моему дому. Точнее полноценная мужская фигура была одна, вторая – гораздо поменьше – принадлежала Рикону. – Делай вид, что нормальная, поняла?

– Ко-ко-коооо? – издевательски переспросила курица.

– Что слышала!

Стоя за домом, я держала ее здоровой рукой, издалека услышав разговор.

– …а это еще что? Сам не видишь? – низкий голос принадлежал Дрею.

– Все там нормально! – высоко бурчал Рикон.

– Нормально? Ограда вот-вот землю взасос поцелует.

– Нормально!

– О, тоже к землице хочешь приложиться, малыш? Не проблема, устрою, – Дрей говорил многообещающе. – Послюнявишь землицу, может одумаешься.

«Угрожает сыну?» Тут я чуть сильнее сжала пеструху, от чего она истошно вскрикнула.

– Извини… – прошептала ей, вслушиваясь дальше.

– …нет! Не надо! – Рикон благоразумно отказался.

– А то может надо?

– Не надо!

– Решил поработать – похвально. За своей территорией почему не следишь?

– За какой?

– Чья земля?

– Мамина.

– Мама чья?

– Моя.

– Кто за нее отвечает?

– Она сама.

– А за тебя кто отвечает?

– Сам я!

– То есть все-таки считаешь себя взрослым? Или еще сосунок? А то я чего-то не понял. Если взрослый, найди уже в себе мужика! Принимай на себя территорию. Мать зови и возвращайся!

Поняв, что «мать», это я – попятилась, поспешно скрываясь в зарослях огурцов. Точнее, огурцы были… где-то там. Могучие зеленые стебли уверенно заслоняли чахлые ростки, посаженные месяц назад. Тогда мама вдруг заявила, что у нее волшебные руки и все, что она ими не посадит, взойдет с оглушительным успехом. Она заставила меня притащить ее на огород, где сажала огурцы, которые точно затмят огуречные рекорды ее заклятой подруги, по совместительству соседки, дамисы Дайниры. Мне запретили прикасаться к огурцам для чистоты эксперимента, и вот уже несколько недель я наблюдала, как волшебные огурцы бледнеют рядом с волшебными сорняками: мама обладала чудесным свойством не замечать то, что замечать не хотела. А может у нее и вправду волшебные руки, точнее рука – только по сорнякам. Никогда не видела таких махин. Это же, считай, кукуруза!

– Мам, – Рикон обнаружил меня в кустах быстро. – Иди там… Тебя зовут. Чего ты тут с курицей-то?

Он глаза прятал. Я свои тоже прятала, но не от того.

– Кормлю… – деревянно вымолвила, следуя за сыном.

Мягкий ветерок тепло водил по коже, подтягивая за собой аромат пыльцы и лимонника. Едва я увидела пепельную макушку с собранными в небрежный пучок волосами, меня бросило в жар. Дрей возвышался над поверженной калиткой, сурово сложив руки на груди. Одет он был в простую серую рубаху, да штаны. Покрытое шрамами лицо выглядело строгим, а вот глаза… Нет, в глазах светилась не строгость. Мозги и чувства сцепились, смешались в тугой клубок, блокируя друг друга, и я не успела определить, какое у него настроение.

– Доброго дня… Дрей, – произнесла, держа курицу за пазухой. Кажется, у меня получилось поздороваться непринужденно.

– Доброго дня, Рисания, – кивнул Дрей, с интересом глянув сначала на мое лицо, потом в район груди, потом на курицу под рукой. Едва я успела порадоваться, что удачно ослабила шнурок на вороте рубашки, как пеструха истошно завопила и со всей дури тюкнула меня в палец. Вскрикнув, я разжала кисть. Пестрая тень стремительно порхнула к мужчине.

– Осторожно! – крикнула я.

Не то, чтобы я боялась за Дрея. В основном я имела в виду: «Не прибей курицу!»

Пеструха напала на взрослого мужчину с яростью, которую я от нее не ожидала. От неожиданности Дрей крякнул, даже отшатнулся, но затем аккуратно двинул рукой, отбрасывая птицу от себя. Это не подействовало. Отлетев, курица снова накинулась на Дрея, беспорядочно молоча его ногу крыльями и пытаясь заклевать колено.

В воздух взметнулась пыль, перья и кусочки травы.

– Э! Тихо! Тихо! Какая… темпераментная цыпа! – Дрей тряс ногой, стараясь не наступить на атакующую пеструху. – Я твою маму съел?

– Фу! Назад! – я всплеснула рукой, бросаясь на помощь.

Рикон захохотал баском.

– Маму съел!

– Злая птица! Не кормишь ее что ли?

Я прыгала около Дрея, пытаясь поймать птицу. Стыд-то какой!

– Бешеная! – удивленно произнес Дрей, ухитрившись подхватить курицу за лапы. Он держал ее на вытянутой руке подальше от себя. Вися вниз головой, пеструха яростно раскрывала клюв, пучила глаза, орала и широко хлопала крыльями.

– Рикон, она никакой твоей травы не поджрала? – уточнил Дрей, с удивлением разглядывая птицу.

– Нет! – обиделся Рикон. – Я ее хорошо прип…

Он осекся.

– Прости! – я зажала крылья истошно орущей курицы, которая не сдавалась, мотая длинной шеей и все пыталась извернуться. – Не знаю, что с ней… Особенная родилась! Не несется, петухов не подпускает, ну и я ей предложила двор охранять. Кажется, она серьезно восприняла…

Дрей слушал, удивленно и весело щурясь, пока пеструха билась между моим локтем и туловищем. Где-то через три предложения с подробными объяснениями я поняла, что прямо сейчас сознаюсь в беседах с курицами.

– В общем, в общем… Рикон! Унеси ее и запри! – оперативно свернув объяснение, я поспешно повернулась на сына, сдавая ему психующую пеструху.

– Сама не… Угу… – Рикон по привычке попытался огрызнуться, но снова осекся. Под взглядом Дрея сын принял птицу, и, бурча под нос, неохотно, вразвалочку направился к сараю.

– Говоришь, двор предложила курице охранять? – услышала сзади и снова обернулась. Смеющиеся лучики собирались вокруг светлых глаз. – Так ее вооружить надо, надежнее будет, а то клюв туповат. Я бы ножичек к шпоре притянул.

Дрей все шире улыбался.

– Она хорошая… – смутилась я, тоже начиная улыбаться.

– Я даже испугался! – серьезно сообщил Дрей, поднимая сбитую калитку. – Как рука?

– Лучше…

– Куриц поспокойнее выбирай, пока не заживет.

Он не спешил. Осмотрел ограду, калитку, затем припряг к работе Рикона, велев ему копать. Сам начал выворачивать гвозди из свернутых петель. Постояв рядом, я нехотя пошла в дом, потому что при сыне было толком не поговорить, да и Дрей по большей части общался с ним – учил. Почувствовав, что мешаю приправлять науку правильными словами, я нехотя отошла, принявшись бестолково мотаться около крыльца с веником. Из рук все валилось, я превратилась в уши, слушая каждое слово, каждое движение. Солнце поднималось все выше, начиная немилосердно палить. Мужчина сосредоточенно утрамбовывал в землю шаткий опорный столб ограды, периодически отмахиваясь от мошек. Услышав, как Дрей отсылает Рикона выпрямлять гвозди, подхватила кувшин с водой и вернулась обратно.