Храм Великой Матери. Трилогия. Книга 1. Призыв

Ясна

Храм Великой Матери. Трилогия. Книга 1. Призыв

Часть I.

Призыв и Пробуждение

«Огонь – это форма памяти,

в которой дух узнаёт себя».

– Эрих Нойман

Глава 1: Лобстер в огне

«Прежде чем обрести свет,

человек должен пройти через тьму».

– Карл Густав Юнг

Корпоративная вечеринка – долгожданный выдох после четырёх месяцев пахоты.

Нам выдали премию, сняли дорогой ресторан, все счастливы: наконец-то отдохнуть, порадоваться, отпраздновать.

Я старалась радоваться вместе со всеми – в дорогом платье, с укладкой, в блеске бокалов, под музыку, которая будто обещала что-то новое.

Белые скатерти, тяжелый хрусталь, блеск ножей и вилок – всё как в рекламе успешной жизни.

Официанты скользят, будто по сценарию, каждый жест отточен.

Сейчас принесут что-то экзотическое – награда за месяцы рутины, бессонных ночей и бесконечных отчётов.

Я улыбаюсь. По инерции.

Внутри – детский восторг ожидания чуда, будто сейчас произойдёт нечто особенное, знак, подтверждение, что всё не зря.

И вот фокус вечера – в зал вносят замысловатую конструкцию.

На ней – огромного размера лобстер, в окружении какой-то немыслимой, но судя по сценарию вечера, съедобной красоты.

Официант взмахивает волшебной палочкой – зажигалочкой и … вспыхивает огромный факел огня, поглощая и морского жителя и всю красоту с ним.

Синий, густой огонь поднимается волной – живой, как дыхание зверя.

Пламя тянется вверх, подсвечивая лица за столом.

Коллеги ахают, аплодируют, смеются. Все в восторге.

А я застываю.

Огонь…

Слишком знакомый.

Не из этой жизни знакомый.

Он не просто горит

он смотрит на меня.

Из глубины,

из-под веков времени.

Я рефлекторно отодвигаю бокал

тот самый жест,

что всегда появляется, когда внутри что-то шевелится

слишком глубоко.

Пламя будто узнаёт меня,

и сердце отвечает странным, плотным толчком

– не страхом, а памятью.

Это было не впервые.

Но почему – именно сейчас?

Почему здесь, в этом шумном ресторане,

внезапно открывается трещина,

к которой я старалась не подходить много месяцев?

Пламя снова поднимается.

Зелёно-синий отблеск пробегает по скатерти.

Слишком знакомо.

Я подаюсь вперёд.

Не чтобы разглядеть – чтобы почувствовать.

И в этот момент происходит всё разом.

Зал меняется.

Свет меркнет.

Музыка в зале отходит на задний план – словно проходит сквозь стекло.

Смех вокруг становится неровным, мензурочным.

Я моргаю – и огонь над блюдом кажется живым.

Гул в ушах.

Мир – будто расфокус.

Сердце сжимается

будто огонь дотронулся до чего-то древнего во мне.

Становится прохладно,

пахнет камнем и ладаном.

Высокие колонны уходят вверх,

теряются в сумраке.

Вместо музыки – гул.

Шорохи, как шевеление старого храма.

Узнавание накрывает меня, как волна:

да, это оно.

То же самое, что приходило во снах.

То, что я так долго пыталась объяснить рационально

или забыть.

В груди поднимается не страх

ясность: что-то началось.

И это не связано

ни с рестораном,

ни с праздником,

ни с лобстером.

Это – про меня.

Фальшивый свет

Всё вокруг ещё было прежним: музыка, смех, стекло, свет, чужие голоса, которые на минуту казались родными.

И всё же что-то уже съехало.

Как картинка, которая вдруг не совпадает со звуком.

Я моргнула, пытаясь вернуть себе контроль.

Не получилось.

Внутри поднялась волна,

странная и двойная.

Одна часть меня потяжелела,

будто в позвоночник налили тёплого свинца.

Земля потянула вниз:

сюда, в тело, в правду, в память.

А другая часть, наоборот,

вспыхнула тонкой искрой где-то выше груди,

и от этой искры стало больно,

как от слишком яркого света в темноте.

Будто кто-то невидимый проверял:

выдержу ли.

Я посмотрела на людей и вдруг увидела не лица, а роли.

Улыбки как маски. Жесты как репетиция.

И не потому, что они фальшивят, нет.

А потому, что я…

как будто вышла из общего сна

на полшага.

Меня качнуло.

Секунда, когда мир теряет привычные подпорки,

и ты понимаешь:

сейчас либо держишься за “нормально”,

либо падаешь туда,

где уже не спасают слова.

Я судорожно вдохнула.

И в этом вдохе ясно услышала:

не один голос.

Один был глухой, древний, как камень в основании:

“Не отворачивайся. Смотри.”

Другой был горячий, высокий, как пламя над водой:

“Не бойся. Пройди.”

Я не знала, кому из них верить.

И почему они вообще звучат во мне,

как два крыла одного удара.

Но именно в этот миг реальность окончательно треснула.

Не снаружи.

Внутри.

И я вдруг поняла не мыслью, а кожей:

это не “мне показалось”.

Это я вспомнила.

Я знаю это место. Я уже здесь была.

Но когда?

И в этом узнавании было что-то странно взрослое.

Не просто “я помню”, а “я отвечаю”.

Словно меня узнало не только пространство,

но и закон, который когда-то держал его живым:

глубина не должна оставаться без смысла,

а смысл не может жить без корней.

Крушение Храма

Когда-то Храм стоял в сердце Города, как дыхание самого мира.

Его колонны отражали утренний свет, а священный огонь в центре алтаря не гас ни днём, ни ночью. Он светил ровно – не ярко и не угрожающе, а как сердце, которое знает свой ритм.

Каждое утро жрицы выходили в тишину – босыми ногами по холодным плитам, с открытым сердцем и трепетом, сливаясь с огнём, что соединял людей и богов, вслушиваясь в то, как мир входит и выходит через них.

Огонь был не просто пламенем.

Он был мерцанием духа, памятью рода, собранным опытом многих поколений, жизнью самой земли.

Пока он горел – город жил.

Дети рождались, урожаи зрели, реки текли в своих берегах, а люди чувствовали смысл в каждом дне.

Я вдруг поняла: этот огонь не “давал силу”.

Он держал настройку.

Он был тем местом, где встречались две правды мира:

принимающая глубина Земли

и ясное направление Духа.

Пока они звучали вместе, город не распадался.

Храм был телом мира, а мы – его пульсом.

Мы несли чистоту – не телесную, а внутреннюю, ту, что держит равновесие стихий.

Каждая молитва, каждая возложенная ладонь, каждая жертва – не просьба, а благодарность.

Мы были нитями, связывавшими небо и землю.

И пока эти нити были целы, Город сиял.

Но пришло время, когда люди стали забывать.

Огонь внутри их душ погас раньше, чем огонь на алтаре.

Им стало важнее владеть, чем хранить.

Служение стало называться слабостью, целомудрие – глупостью, тишина – пустотой.

Сначала перестали приходить юные девы.

Потом начали насмехаться над нашими обрядами.

Потом перестали приносить хлеб и молоко к алтарю.

И однажды Храм остался без песен.

Это был первый звук Крушения – тишина.

Не священная, а пустая.

И это была не тишина покоя.

Это была тишина разрыва.

Когда глубина остаётся без смысла, она тяжелеет.

Когда смысл отрывается от глубины, он становится сухим.

И именно между ними рождается пустота,

которая снаружи выглядит как “обычная жизнь”,

а внутри звучит как конец.

Мы чувствовали, как город тяжелеет, как тьма поднимается из-под мостовых, как слова теряют смысл.

Сначала исчезла Радость.

Потом исчез Лад.

А затем исчез Бог.

Когда на рассвете в город вошло войско, я стояла у огня.

Вокруг – мои сёстры, с лицами, освещёнными пламенем.

Мы знали – времени больше нет.

Они ворвались, как буря.

Колонны дрогнули, и камень загудел, будто сам город кричал.

Пламя взметнулось дрожащими языками.

Огонь взметнулся вверх – первый и последний раз, как живое существо, которое понимает, что его покидают.

Я протянула к нему руку – не чтобы удержать, а чтобы запомнить тепло.

Тепло, которое потом, много жизней спустя, вспыхнет во мне снова.

Мы держали ладони над огнём, и я произнесла последние слова к Матери:

«Да будет сохранён Свет, даже если тела падут.

Пусть в сердце каждой Жрицы останется искра,

и пусть она вновь зажжёт живой огонь Храма,

когда вспомнит Себя».

Клинки звенели, как холодный дождь.

Мир рушился, но я уже не чувствовала страха.

Я чувствовала, как Огонь входит в меня.

Как становится дыханием.

Когда сталь вошла в тело, я не упала.

Я шагнула – в свет.

Всё исчезло: стены, пепел, боль.

Только голос Матери звучал внутри:

«Ты вернёшься, когда Земля вновь вспомнит Служение.

«…и воздвигнешь Храм – не из камня…»

Дальше слова распались, как пепел на ветру.

Я услышала только: “в живом”.

И я знала – вернусь.

Не как жрица, не как праведница,

а как женщина, помнящая огонь.

Последнее, что я увидела —

как зелёное свечение поднялось вверх, к куполу,

и превратилось в световой столп, уходящий в небо.

Он входит в грудь – светом, болью, знанием.

“Береги дыхание. Оно вернётся.”

Мир разрывается вспышкой.

Белое.

Тишина.

…Я снова в ресторане.

Огонь на лобстере трепещет тем же цветом —

зелёно-сине-сиреневым.

На миг я вижу:

в нём – тот же Храм,

та же память.

Пламя гаснет.

Сердце бьётся.

И я понимаю:

во мне осталась искра.

А что она такое – я узнаю потом. Если переживу…

Кто-то хлопает по плечу, я вздрагиваю – реальность возвращается.

Смех, звон бокалов, вспышки телефонов.

Музыка снова прорезает воздух, но уже иначе.

Коллеги смеются, чокаются бокалами, обсуждают премии.

А я сижу в красивом платье

и понимаю, что моя жизнь только что дала трещину —

и эта трещина светится сине-зеленым огнём.

Огонь погас.

Всё как прежде, только что-то осталось в груди – привкус, как от прикосновения к тайне.

Тонкая нить воспоминания, идущая вглубь.

Я поднимаю бокал – шампанское горчит.

Кто-то рассказывает шутку.

Я улыбаюсь в ответ, но внутри уже началась другая история.

Словно изнутри раздвигаются стены: тень за тенью.

Сначала лёгкая тревога – будто что-то упустила.

Потом раздражение: всё это – мишура, декорации.

Суета ради суеты.

И вдруг – осознание пустоты.

Такой глубокой, что кружится голова.

Я смотрю на лица вокруг: весёлые, уверенные, слегка пьяные.

Каждый в своей роли.

И я тоже в своей.

Но где Я?

Настоящая?

Где та, что когда-то мечтала, чувствовала, верила?

Я ловлю своё отражение в зеркале напротив

– чужое лицо.

Глаза усталые, чуть опухшие,

губы вежливо улыбаются.

Мне 42.

Неплохая работа, квартира,

стабильность, всё «как надо».

И вдруг мысль,

режущая, как нож:

Это всё?

Вот это – моя жизнь?

И так будет всегда?

От этой мысли тело словно сжимается.

Сердце стучит в горле.

Хочется вскочить, выбежать, закричать,

сбросить всё это

маски,

платье,

чужие улыбки.

Но я сижу.

Сжимаю салфетку в руках.

Слышу, как внутри одна за другой просыпаются мои тени.

Одна – холодная, сжимает плечи: «Поздно. Всё уже решено. Смирись».

Другая – язвительная: «Смешно. Думаешь, ты особенная? Таких, как ты, тысячи».

Третья – тихая, детская: «Но ведь я хотела по-другому…»

И ещё одна – уставшая, тяжёлая: «Просто доешь и иди домой. Завтра снова отчёты».

Их голоса накатывают, как волны, заглушая музыку.

Глаза застилает туман, уши звенят.

Мир будто распадается на пиксели.

Я почти теряю равновесие.

Хочется закричать, но рот не открывается.

Тело будто парализовано – ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Люди вокруг продолжают смеяться,

не замечая, как я тону.

Я – внутри стеклянного колпака,

под который не проходит воздух.

И вдруг внутри поднимается хриплый, беззвучный вопль:

«Помогите… хоть кто-нибудь…»

Но никто не слышит.

Только пульс в висках, горячий, как тот синий огонь.

Я чувствую, как внутри всё рушится.

Как-то беззвучно, без пафоса,

тихо, будто дом после пожара,

когда от стен остался лишь запах.

Там, где было «я»,

теперь пустота.

Я понимаю – вот оно, дно.

И, может быть, только теперь

можно начать падать по-настоящему

вниз,

туда, где нет больше «надо» и «должна».

Где, может быть, впервые услышишь себя.

А пока – я сижу за столом,

среди смеха и хрусталя,

вглядываюсь в остывшее блюдо,

где отражается мой собственный огонь

тот, что когда-то погас,

и теперь, кажется,

снова начинает дышать.

Пыталась вспомнить, как обычно делают.

Когда становится плохо.

Когда всё идёт не по плану.

Когда нужно просто переждать.

В голове всплывали обрывки знакомых формул – не как мысли, а как заученные движения:

возьми себя в руки,

не драматизируй,

ты же всегда справлялась.

Я цеплялась за них, как за перила в темноте, не понимая, ведут ли они куда-нибудь…

Я вышла в холл.

Свет.

Резкий, белый, потолочный.

Такой, который обычно помогает собраться.

Комната стала чёткой, узнаваемой, правильной.

Вещи стояли на своих местах.

Ничего не происходило.

Вот, – подумала я.

Всё нормально.

Просто сбой.

Сейчас пройдёт.

Но внутри ничего не отозвалось.

Свет не успокаивал. Он делал всё ещё более чужим. Каждая деталь словно подчёркивала: снаружи всё на месте, а внутри – нет.

Я смотрела на свои руки и не понимала, что с ними делать.

Сесть?

Стоять?

Ходить?

Я попробовала занять себя чем-то простым. Встать. Пройтись. Налить воды. Эти действия всегда работали – возвращали в привычный ритм, помогали не думать.

Теперь они были пустыми.

Вода была просто водой.

Шаги – просто шагами.

Свет – просто светом.

Ничто из этого не держало.

Мне вдруг стало ясно:

всё, что раньше помогало,

принадлежало той версии меня,

которой больше нет.

И я продолжаю автоматически тянуться к её инструментам,

не понимая, что они больше не подходят.

Это было не осознание, скорее – тупик.

Свет, к которому я привыкла, оказался бесполезным.

Он не согревал, не направлял, не объяснял.

Он лишь подчёркивал пустоту, в которой я осталась.

Я села прямо на пол – не потому что так было нужно, а потому что дальше стоять было невозможно.

В голове не было ни одного ясного вопроса, ни одной опоры.

Только нарастающее чувство, что я больше не знаю, как быть человеком.

И в этой беспомощности, впервые за весь день, я перестала делать вид, что понимаю происходящее.

Я ничего не знала.

Ничего не умела.

Ничего не контролировала.

Свет продолжал гореть.

И именно тогда я поняла – не словами, а холодным, точным ощущением: этот свет мне не поможет.

Он был слишком привычным, слишком внешним, слишком из той жизни, которая закончилась.

И дальше оставалось только одно – провалиться глубже…

Ночь Души, когда свет забыл своё имя

После ресторана всё пошло наперекосяк. Я долго шла пешком.

Не потому, что не было такси – просто тело отказалось ехать.

Оно двигалось само, будто стараясь вынести меня на воздух.

Ноги сами вели куда-то, по пустым улицам, где неон отражается в лужах, а воздух пахнет усталостью города. От этих отражений становилось только холоднее.

Запах мокрого асфальта был слишком реальным – как якорь, который удерживал меня здесь, чтобы я окончательно не провалилась внутрь себя.

Я чувствовала себя выжатой до дна, как будто за вечер из меня вынули смысл.

Мир рассыпался на осколки.

То, что называлось «я», уже не держалось – куски сознания плавали в потоке мыслей, запахов, света, незнакомых голосов.

Память вспыхивала и тухла.

Иногда я видела, как сама себе что-то говорю, но не помню, что именно.

То ли молитву, то ли проклятье…

Слова мелькали, но не оставались.

Будто кто-то выключал звук на половине фразы.

Состояние было похоже на дурной трип – вспышки света, обрывки голосов, сальную кислотность эмоций.

Мысли скакали: от восторга до паники, от нежности до отвращения.

Мир стал театром, в котором актёры играли одновременно все роли и я не могла понять, где сцена, а где кресла.

Сон не приходил.

Тело лежало неподвижно, но внутри всё продолжало двигаться – медленно, тяжело, как если бы меня опускали в плотную тёплую воду. Я не плыла и не тонула. Я просто становилась тяжелее.

Мысли перестали складываться в цепочки. Они больше напоминали обрывки, которые всплывают и тут же тонут, не оставляя следа. Я не могла ухватиться ни за одну из них.

И вдруг появилось ощущение – странное, непривычное.

Вес.

Не боль.

Не страх.

И не усталость.

Вес был везде. В груди, в животе, в руках, даже в веках. Как будто само существование стало плотнее и больше не позволяло двигаться по инерции.

Я попыталась повернуться – получилось с трудом.

Не потому что тело не слушалось, а потому что любое движение требовало слишком много усилия.

Казалось, мир стал глубже, а я – меньше.

В этом состоянии не было угрозы.

Но не было и утешения.

Я вдруг ясно почувствовала:

здесь нельзя ускориться.

Нельзя перескочить.

Нельзя сделать вид, что этого нет.

Можно только быть.

Я не понимала, что происходит. Не знала, нормально ли это. Не могла сказать, хорошо это или плохо. Слова вообще перестали подходить.

В какой-то момент мне показалось, что я лежу не на кровати, а на чём-то твёрдом и древнем – не холодном, но основательном. Как на камне, который помнит больше, чем я.

Эта мысль не испугала.

Наоборот – в ней было что-то странно надёжное.

Я перестала ждать сна.

Перестала ждать облегчения.

Перестала ждать, что «утром станет лучше».

И именно тогда вес перестал давить.

Он никуда не ушёл.

Просто стал фоном.

Я поняла, что могу дышать в этом.

Могу лежать.

Могу не понимать и не объяснять.

Мир не рушился от моего непонимания.

Он просто был – таким, каким стал.

Это было первое состояние за всё время, в котором от меня ничего не требовалось.

Ни понимания.

Ни решения.

Ни усилия.

Только присутствие.

И где-то на границе сна и бодрствования мелькнула странная, почти равнодушная мысль:

может быть, я не падаю —

может быть, я возвращаюсь к весу.

Я не знала, что это значит.

И знать не было нужно.

Я лежала и не понимала, что делать дальше.

Не в смысле – какое решение принять.

А буквально: что делать телом, мыслью, временем.

Раньше в такие моменты всегда находилось действие. Позвонить. Встать. Переключиться. Сделать хоть что-нибудь, чтобы не оставаться в этом странном, вязком состоянии.

Теперь – не находилось.

Каждое возможное движение казалось лишним.

Каждая мысль – слишком громкой.

Каждое объяснение – преждевременным.

Я вдруг ясно почувствовала:

если я сейчас что-то сделаю,

я разрушу то немногое, что ещё держится.

Это было не решение.

Скорее – предел.

Я не выбрала оставаться.

Я просто не смогла уйти.

И в этой невозможности вдруг появилось нечто новое – не облегчение, не надежда, а странная, почти равнодушная устойчивость. Как будто мир на секунду перестал требовать от меня ответа.

Я не знала, что происходит.

Не понимала, куда всё это ведёт.

Но впервые за долгое время мне не нужно было немедленно что-то исправлять.

Я просто была.

И этого, как ни странно, оказалось достаточно, чтобы ночь продолжилась, не разрушив меня окончательно.

И вот снова они появились.

Роли-Личины.

Первая – Бунтарка.

Смеётся хрипло, облокачивается на стол, сигарета в зубах.

– Ну что, доигралась? Всё правильно. Хотела быть хорошей – вот и получила пустоту.

– Замолчи…

– А чего молчать? Ты ведь сама знала, что всё это – ложь. Работа, приличия, “взрослая жизнь”. Тебе тесно там.

– Я просто устала…

– Нет, ты боишься жить. Всё хочешь быть правильной. А я – твой голод. Твоя сила.

Я – та, кто ломает клетки.

Я закрыла глаза, но голос не стих.

Вторая – Любящая.

Тихая, с мягкими руками.

– Зачем всё рушить? Мы можем просто любить. Пожалуйста, не отпускай никого. Останься хоть с кем-нибудь.

– Мне больно, – шепчу я.

– Потому что ты одна. Потому что мы никому не нужны. Посмотри – если нас не любят, мы исчезаем…

И в этот момент в груди поднялась волна отчаяния – липкого, как детская тоска.

Я ощутила, как тело дрожит, как внутри всё просит тепла.

Но тут вмешалась третья.

Фанатичка главная из теней, та, что всегда держала меня в железных рамках.

В белом, глаза горят.

– Слаба! Тебе нужна дисциплина. Смирение. Покаяние.

– Я не могу больше верить…

– Тогда умри. Только через смерть – очищение.

Я кричала.

Не вслух – а где-то в глубине груди, где боль становится голосом.

И они кричали вместе со мной.

Бунтарка металась, швыряла мебель.

Любящая рыдала, пытаясь удержать, но всё вращалось вокруг одной – той, что стояла в пламени, молилась и требовала умереть, чтобы соответствовать.

Мир превращался в вихрь, и центр этого вихря был один: Фанатичка.

И в этот момент, среди всего внутреннего хаоса, случилось первое настоящее «стоп».

Такой тихий, почти незаметный – но ощутимый, как когда лифт останавливается между этажами.

Всё стихло.

Как будто кто-то нажал «пауза».

Воздух стал неподвижным, как тяжёлая вода.

«Если я вижу их снова, – промелькнуло, – значит, это не конец. Это переход.»

Звуки приглохли, воздух стал вязким, мысли остановились.

Тишина.

Гулкая, как в пустом храме после службы.

Не сразу.

Сначала просто странное чувство:

будто реальность чуть сдвинулась.

Шум улицы упал вглубь, свет стал резким,

люди – словно из другого времени.

Я шла домой, и каждая витрина отражала не меня, а кого-то другого – то усталую женщину, то девочку с испуганными глазами, то пустую маску с натянутой улыбкой. Все эти лица – тени, которые я таскала годами.

Дома всё казалось слишком громким – даже тишина.

Сняла платье, бросила на стул, выключила свет.

Осталась в темноте.

Думала, что усну – усталость ведь, вино, поздний час.

Но тело не подчинялось.

Сначала лёгкий тремор, потом дрожь, будто ток пробежал по венам.

Внутри росло что-то – не страх, не боль, а давление изнутри, будто душа не помещается в тело.

Я села на пол.

Сначала просто дышала.

Потом дыхание сбилось.

Грудь сжало, кисти сковало и зафиксировало в какой-то сложной мудре, тело выгнулось и забыло как двигаться.

Прозрение

Тело бьёт. Судороги.