Кукушонок

– Дядя Паша, а посиди со мной? Ну пожааалуйста! – это вечером, когда я уже клевал носом. – Мне страшно одной засыпать. Снится всякое.

И я сидел, вдыхая легкий аромат детского крема. Она лежала под одеялом, свернувшись калачиком, и рассказывала мне какие-то школьные байки, или спрашивала про мою работу, про машины, про детство. Она слушала так, как ни одна женщина в моей жизни не слушала. Впитывала. Иногда она просила обнять её.

– Просто подержи за руку, ладно? Рука у неё была узкая, прохладная. Она сжимала мои пальцы крепко, иногда прижималась щекой к ладони. Это было на грани. Я гнал от себя дурные мысли, списывая всё на дефицит отцовского внимания. Ну не было у ребенка отца, тянется к мужчине. Это нормально. Психология. Фрейд и всё такое.

Лизу это бесило. Я видел. Она ходила с поджатыми губами, иногда бросала фразы типа: «Может, хватит уже нянчиться? Ей двенадцать, а не пять».

В такие моменты Ксюша включала режим «ангел». Подбегала к Лизе, обнимала, чмокала в щеку:

– Тётечка Лиза, ты самая лучшая! Извини, я просто соскучилась по папе… ну, то есть, по дяде Паше. И Лиза таяла. Растекалась лужицей. Глупая, добрая Лиза.

А утра… Утра стали моим любимым временем. Лиза – «сова». Утром её поднять можно только с помощью домкрата и ведра ледяной воды. Она спала до последнего, потом носилась в панике. Ксюша вставала раньше меня. Я выходил на кухню после прогулки с собакой, а там уже пахло свежесваренным кофе. Не растворимой бурдой, а нормальным, из турки. На столе – горячие бутерброды, именно такие, как я люблю: сыр чуть расплавлен, но не течет.

– Доброе утро, – она стояла у плиты в аккуратном фартучке. Волосы собраны, ни следа заспанности. – Я твою рубашку погладила, та голубая мятая была. Повесила на стул.

Это был удар ниже пояса. По Лизе.

– Спасибо, Ксюш, – я садился за стол, чувствуя себя английским лордом. – А Лиза?

– Тётя Лиза спит, – Ксюша говорила это с едва заметной полуулыбкой. Сочувственной такой. – Пусть отдыхает. Она же устает… наверное.

В этом «наверное» было столько яда, что хватило бы отравить колодец. Но подано всё было под соусом заботы. Смотри, мол, я – маленькая, но я уже хозяйка. Я забочусь о тебе, кормлю, одеваю. А она – спит.

Она подавала мне одежду. Поправляла воротник перед выходом.

– Тебе очень идет этот цвет, дядя Паша. Глаза сразу такие… синие.

Я смущался. Мне тридцать пять лет, я взрослый циничный мужик, но, черт возьми, это было приятно. Мужское тщеславие – самая уязвимая мишень.

Лиза тоже начала что-то подозревать. Женщины – они как звери, чуют угрозу на гормональном уровне.

– Она ведёт себя не как ребенок, – сказала мне Лиза однажды вечером, когда Ксюша ушла в душ. – Паш, ты не видишь? Она… она как будто заигрывает.

– Лиз, ты в своем уме? – я даже рассмеялся. – Ей двенадцать! Какое заигрывает? У тебя паранойя. Или ревность к ребенку, что еще хуже.

Лиза замолчала, но взгляд у неё остался тяжелым.

А через пару дней, когда Ксюша пошла погулять с Боцманом, Лиза всё-таки решилась на откровенный разговор. Я тогда весь день мотался по делам (поставщик подвел, надо было срочно разруливать), но заехал домой перекусить по-быстрому. Кухня встретила меня пустым столом. Ни тарелок, ни запаха еды, только Лиза, которая бродила по периметру комнаты. От окна к холодильнику. От холодильника к плите. Три шага туда, три обратно. В руках она душила кухонное полотенце, скручивая ткань в тугой, жесткий жгут. Лиза долго мялась, не выпуская из рук несчастное полотенце, то садилась, то вставала.

– Паш, выслушай меня, пожалуйста, только не перебивай, – начала она тихо, не глядя мне в глаза. – Может, у меня правда паранойя… Может, прошлое не отпускает, и я стала слишком подозрительной. Но мне страшно.

– Чего тебе страшно, Лиз? – я вздохнул, предчувствуя очередной раунд «женских глупостей».

– Я не могу отделаться от ощущения… – она запнулась. – У меня жуткое дежавю, Паш. Я смотрю на Ксюшу, а вижу Машку. Не внешне, нет… хотя и внешне, пожалуй, тоже. Но в основном внутри. Те же интонации, те же жесты. То, как она смотрит исподлобья, а через секунду улыбается так сладко, что зубы сводит.

Она подняла на меня глаза, полные тревоги. – Она подлизывается, Паш. Точно так же, как Маша в детстве подлизывалась к родителям, чтобы выклянчить новую куклу или чтобы меня наказали. Это не искренняя забота, Паш. Это схема. Она щупает нас, ищет слабые места. Она видит, что ты поплыл от её «дядя Паша, ты такой сильный», и давит на эту кнопку.

Я слушал её и, честно говоря, офигевал. Я даже покрутил пальцем у виска.

– Лиз, ты себя вообще слышишь? Это реально паранойя. Ты проецируешь свои детские травмы на ни в чем не повинного ребенка. Ксюша – несчастная девочка, которая только-только лишилась единственного близкого человека! У неё мать сгорела заживо! У неё стресс, ей плохо, она ищет опору. Она пытается быть полезной, чтобы её снова не вышвырнули, как котенка. А ты… ты её тут невесть в чем готова обвинить. В коварных планах, в интригах. Ей двенадцать лет, Лиза! Очнись! В таком возрасте не интриги плетут, а в куклы играют!

Лиза сжалась от моего тона. По её щекам потекли слезы.

– Да… – прошептала она, вытирая лицо тем самым полотенцем. – Наверное, ты прав. Я просто дура. Я накрутила себя. Но, Паш… мне так тяжело. Это всё… этот призрак Маши… он мешает мне её полюбить. Я хочу, честно хочу, я стараюсь, но не могу. Как только я пытаюсь её обнять, у меня перед глазами встает сестра и её ухмылка. И я отстраняюсь. Я боюсь, Паш.

Мне стало её жаль, но я списал это на её нервозность и тот факт, что она так и не смогла забеременеть, что тоже давило на психику. Я обнял её, сказал, что всё наладится, что Ксюша отогреется, и Лиза увидит, какая она на самом деле замечательная. Лиза кивнула, но я чувствовал, что она мне не поверила.

Первое сентября напоминало парад тщеславия на выезде. Линейка, гимн, букеты размером с клумбу. Я стоял в толпе родителей, чувствуя себя немного инвестором, который удачно вложился в стартап. Ксюша в форме элитной гимназии смотрелась органично. Как будто она родилась не в Пензе, а в пределах Садового кольца. Моя работа. Мой проект.

Три недели были раем. Электронный дневник сиял зелёным цветом пятерок. Ксюша взахлеб рассказывала про учителей, про то, как её хвалила русичка, как она подружилась с девочками.

– Там такие классные девчонки, дядя Паша! Мы команду создали, готовимся к осеннему балу!

Дома – идеальный порядок. Уроки сделаны до моего прихода. Помощь по хозяйству – нарочитая, показательная. «Тётя Лиза, иди полежи, я сама посуду помою». «Тётя Лиза, давай я пропылесошу». Я смотрел на это и думал: ну вот же! Отогрели. Получилось. Зря Лиза нагнетала.

Гром грянул в конце сентября. Во вторник. Звонок был не от классной руководительницы, а из приемной директора. Сухой, ледяной голос секретаря:

– Павел Сергеевич? Срочно в школу. Вместе с супругой. Вопрос об исключении.

Я летел по Ленинскому, нарушая все мыслимые правила. Лиза сидела рядом бледная, теребя ручку сумки.

– Что она натворила? – шептала Лиза. – Господи, что?

– Разберемся, – процедил я. – Наверняка недоразумение.

Директор гимназии, Эдуард Витальевич, был похож на постаревшего римского патриция. Он сидел в своем огромном кабинете за дубовым столом и смотрел на нас как на грязь под ногтями. Ксюша сидела на стуле у стены. Сжавшаяся, маленькая, несчастная. Глаза на мокром месте.

– Ваша… подопечная, – слово он выделил брезгливой паузой, – обвиняется в создании организованной травли. Буллинг, вымогательство, физическое насилие. Он подвинул ко мне планшет. – Смотрите.

Я нажал Play. Видео вертикальное, снято на телефон. Смотрел, не отрываясь. С первых же кадров мне реально захотелось попросить, чтобы открыли окно. Воздуха не хватало. На видео, снятом в школьном туалете, три девочки зажали четвертую – полноватую, в очках. Они заставляли её раздеться. Голос за кадром, командующий парадом, был до боли знакомым.

– Снимай лифчик, жирная. Или по роже сейчас получишь. А потом и это видео в чат класса скинем. Девочка ревела, закрывалась руками. Потом её макнули головой в унитаз. Под дружный гогот.

Я поднял глаза на директора.

– Это… это Ксюша снимала?

– Ксения руководила, – жестко сказал директор. – Она собрала вокруг себя «свиту». Организовала, так сказать, иерархию. Собирали дань с младших. Тех, кто не платил, наказывали. Вот так.

– Это неправда! – Ксюша вскочила. Слезы брызнули из глаз фонтаном. – Это не я! Они врут! Это всё Соня и Алина! Они меня заставили! Они сказали, если я не буду снимать, они меня побьют! Я новенькая, я боялась! Она подбежала ко мне, вцепилась в рукав. – Дядя Паша, они меня ненавидят! Потому что я из Пензы, из детдома! Они меня «бомжихой» называют! Они всё подстроили!

Я смотрел на неё. Трясущиеся губы, глаза полные ужаса. Моя бедная девочка, которую мы вытащили из ада, и которую теперь снова окунают в грязь эти мажорные сучки.

– А где доказательства, что руководила именно она? – в моём голосе появились металлические нотки. – На видео её нет. Голос? Похож, но это не экспертиза. А вот то, что она новенькая и удобная мишень для списания грехов – это очевидно.

– Павел Сергеевич, – директор поморщился. – Дети говорят…

– Дети могут говорить что угодно, чтобы прикрыть свои задницы! – рявкнул я. – Мой отец, кстати, очень интересовался успехами гимназии. Думаю, ему будет интересно узнать, как здесь организована воспитательная работа, если новенькую заставляют участвовать в таком…

Упоминание отца сработало как заклинание. Лицо директора дернулось. Он знал, чей я сын. И знал, что проверки Рособрнадзора – это хуже чумы.

– Хорошо, – он сцепил пальцы. – Прямых доказательств действительно… маловато. Но дыма без огня не бывает.

– Вот и ищите огонь там, где он есть. Среди тех, кто тут годами учится и чувствует безнаказанность.

Мы вышли из школы победителями. Условно. Ксюшу не исключили. Исключили ту самую Соню – дочь какого-то вполне себе успешного бизнесмена, но у которого не нашлось волосатой лапы в министерстве. Дело замяли.

Дома был ад. Лиза устроила допрос с пристрастием.

– Ксения, смотри мне в глаза! – кричала она, что ей вообще не свойственно. – Ты это сделала? Ты?! Я слышала голос! Это твои интонации!

– Нет! – Ксюша валялась у неё в ногах, рыдая так, что хотелось заткнуть уши. – Тётя Лиза, за что? Почему ты мне не веришь? Я просто стояла рядом! Я боялась! Они сказали, что убьют меня! Она билась в истерике, задыхалась.

Я не выдержал.

– Хватит! – я стукнул кулаком по столу. – Лиза, прекрати это гестапо! Ты не видишь, до чего ребенка довела? Ей и так досталось! Вместо того, чтобы поддержать, ты её топишь!

– Паша, ты слепой? – Лиза посмотрела на меня с ужасом. – Ты защищаешь чудовище!

– Я защищаю нашу дочь! – отрезал я. – А ты ведешь себя как истеричка. Марш в комнату, Ксюша. И успокойся. Никто тебя не тронет.

Ксюша шмыгнула носом, бросила на Лизу быстрый, затравленный взгляд и убежала.

На кухне повисла тяжелая тишина. Лиза стояла у окна, крестив руки на груди, её плечи слегка подрагивали. Потом она резко повернулась ко мне.

– Паш, – голос дрожал, на глаза наворачивались слёзы. – Ты правда не слышал? Этот ледяной тон на видео… Это же она. Это Маша. Один в один.

– Опять ты начинаешь? – я устало потер переносицу.

– Я не начинаю, я заканчиваю! – воскликнула она. – Я же говорила тебе, Паша! Помнишь? Я говорила, что вижу в ней сестру, что это не паранойя. Вот оно! Во всей красе! Маша точно так же травила меня в детдоме, с такой же изощренной жестокостью. И не только меня! Она получала от этого удовольствие. И Ксюша туда же. Это в крови, Паш! Это наследственность! Раскрой глаза!

Я поморщился, как от зубной боли, и отмахнулся от неё, как от назойливой мухи.

– Хватит тащить сюда призраков, Лиз. Ксюша всё объяснила. Четко и ясно.

– И ты ей веришь? Ты дебил? После всего, что услышал?

– Верю! – рявкнул я. – Я знаю, как в таких элитных гадюшниках относятся к сиротам без роду и племени. Там же одни мажоры, дети королей жизни. Им проще свалить всё на новенькую, на «бомжиху», чем признать вину своих драгоценных чад. Это логично, Лиз. Это социальная травля, а не «ген зла». Ксюшу просто сделали крайней, потому что всем так было удобно. Это вполне похоже на правду. Я ей верю. И точка. Закрыли тему.

Лиза посмотрела на меня долгим взглядом, в котором читалось отчаяние, смешанное с жалостью к моему идиотизму, и молча вышла из кухни.

А я остался, налил себе водки (хотя был вторник) и выпил залпом. Руки тряслись. Где-то на задворках сознания, где-то очень глубоко, я понимал: голос на видео был её. И ледяные, командирские нотки – тоже её. Но я загнал эту мысль так глубоко, что её почти не было видно. Потому что признать это – значило признать, что я пригрел не просто змею. Я пригрел дьявола. А дьявол уже варил мне кофе по утрам и гладил рубашки. И я не готов был от этого отказаться.