Кукушонок

Ксения Волкова

Кукушонок

Глава 1

Есть такая известная песня – «Лето – это маленькая жизнь». А июль – макушка лета. Но этот июль в Москве превратился в маленькую смерть. Он методично дожевывал город. Вяло, лениво, без аппетита. Ему тоже было жарко. Жара в спальне стояла такая, что воздух, которому по законам физики полагается быть газообразным, казался твердым предметом. Его приходилось втягивать в себя силой, проталкивать в легкие, и на языке оставался привкус пыли и выхлопных газов с улицы. Открытое окно не спасало, скорее наоборот – с улицы тянуло не прохладой, а тяжелым, жирным духом плавящегося асфальта. В то утро я хотел быть не человеком, а пятном на простыне. Не двигаться. Не существовать. Прикинуться ветошью и не отсвечивать.

Но у солнца было свое мнение.

Чертов луч нашел-таки щель в шторах. Он не просто светил – он целился. Ударил в глаз тонкой, раскаленной спицей. Я дернулся, зашипел, натягивая одеяло на голову, но спасения там не было – под одеялом духота становилась совсем невыносимой.

Лиза, блин! Опять шторы раздернула! У нас с ней вечная, вялотекущая война за темноту. Я баррикадируюсь, заклеиваю щели, строю бункер, а она с упорством маньяка вскрывает оборону. Ей нужен свет. Ей нужно, чтобы солнце выжигало сетчатку. Сегодня она снова взяла верх.

Я спустил ноги с кровати. Ламинат был теплым, почти горячим. Неприятно. Пошарил ступней. Пусто. Зато из коридора доносился звук – влажный, утробный хруст. И тяжелое, довольное сопение. Боцман. Наш лабрадор, который где-то в глубине души явно считал себя термитом (хотя, как по мне, не термит он – козёл!). Он не грыз тапок – он его разбирал на атомы. С чувством, с толком, с расстановкой. Третья пара за месяц превращалась в кучку слюнявых ошметков. Убирать их на ночь под подушку уже стало в нашей семье нездоровой традицией, но… я забывал… иногда забывал.

Я набрал воздуха, чтобы рявкнуть, шугнуть пса (хотя ему глубоко пофиг на мои крики), но тишина в квартире показалась мне… странной. Неправильной. Она была слишком плотной. Натянутой.

– Лиз? – позвал я, но ответом была тишина. Вернее, не совсем тишина. С кухни доносился странный звук. Не звон посуды, не шум воды. Какой-то сбивчивый, приглушенный бубнеж. Она явно с кем-то говорила по телефону, но интонация мне не понравилась. Она то ли задыхалась, то ли всхлипывала. В девять утра в субботу так не разговаривают – если только не случилось чего-то непоправимого.

Я сел на кровати. Позвоночник хрустнул, напоминая, что гарантийный срок организма истекает. Ощущение было такое, будто меня разобрали, а потом собрали заново, но пару деталей забыли, а инструкцию потеряли. И тут дверь открылась. На пороге стояла Лиза.

Я посмотрел на неё – и остатки сна смыло. Словно ледяной водой в морду плеснули. Она была серой. Не бледной, а именно серой, цвета той пыли, что лежит годами на подоконнике. Губы сжаты так, что побелели, хотя нет… скорее даже посинели. Телефон в руке пляшет, выписывая кренделя – дрожит, бьется о кольца на пальцах. Дзынь. Дзынь. И взгляд. Она смотрела не на меня. Она смотрела сквозь меня, как в фильме "Привидение", сквозь стену, куда-то туда, где мир уже кончился. За всё время, что мы вместе, такой Лизу я не видел ещё ни разу.

– Паш… там… в общем… – она запнулась на полуслове, как будто слова жгли её изнутри. – Сестра моя… Маша. Из полиции звонили… Пенза… Она… пожар был. Сгорела она, Паш.

Я замер, так и не дотянувшись до футболки. Рука зависла в воздухе. Я явно чего-то не догонял. От слова совсем. Сестра? Она, что, бредит?

– Погоди, – я тряхнул головой, пытаясь прогнать остатки сна. – Какая еще Маша? Какая нафиг сестра?

Сколько мы женаты? Два с половиной года, даже больше, и это хоть и небольшой, но достаточный срок, чтобы узнать человека как следует. Я знал о Лизе всё – или думал, что знаю. Любимый сорт кофе, страх высоты, привычку грызть ручку, когда злится. Но «сестра» в этот список не входила. В моей картине мира Лиза была единственным ребенком, выросшим в казенных стенах интерната в городе Пенза.

– Ты мне не говорила, – сказал я, стараясь, чтобы голос не звучал обвиняюще. Получилось не очень. – Мы почти три года знакомы, Лиз. Я только сейчас узнаю, что у тебя есть… то есть была сестра?

Она опустила голову. Плечи вздрогнули.

– Я не хотела… – выдавила она. – Мы после детдома почти не общались. Разошлись, как в море корабли. Маша в Пензе осталась, дочку от какого-то хмыря родила в девятнадцать, а он её и бросил сразу же. Замуж вроде так и не вышла. Мы с ней… ну, не ладилось у нас. Характер у неё, конечно… А теперь ее нет. Просто нет. Понимаешь?

Она вдруг вскинула голову и почти закричала:

– Мне ехать надо! Прямо сейчас! Там же… там дела, похороны, я не знаю… У нее же нет никого, кроме меня…

Я встал и подошел к ней. Наступил босой ногой на огрызок тапка, но даже не поморщился.

– Нам, – поправил я, обнимая её за плечи. – Мы едем вместе.

Лиза уткнулась мне в ключицу и наконец-то разревелась по-настоящему, содрогаясь всем телом. Я гладил её по волосам и думал о том, сколько еще таких «закрытых комнат» скрывается в душах людей, которых мы считаем самыми близкими.

– Спасибо… – донеслось откуда-то снизу, из-под моего подбородка.

Я просто кивнул, глядя на залитую солнцем спальню. Суббота официально закончилась, так и не успев начаться. Впереди была Пенза, чужое горе и правда, которую Лиза так долго пыталась оставить за закрытой дверью.

Свадьба Генки, моего старинного друга, ещё с армии. Начало августа, жара плюс тридцать, кондиционеры в ресторане сдохли на этапе закусок. Я помню тот день, как будто вчера было…

Рубашка прилипла к спине, а тамада был настолько плох, что хотелось воткнуть вилку себе в ногу, лишь бы пластинку сменить. Лиза была там, но отнюдь не гостьей. Она убирала со столов. Кейтеринг – слово красивое, а суть дрянная: таскай грязную посуду, пока не отвалятся ноги, и уворачивайся от пьяных рук, норовящих схватить за задницу.

Я вышел курить на задний двор, к мусорным бакам. Просто чтобы не слышать очередной дежурный тост «за молодых», от которых уже блевать хотелось. Она была там. Сидела на ящике из-под пива, сняв одну туфлю, и разминала пальцы ног. В зубах – незажжённая сигарета, тонкая, женская. Что я в ней тогда увидел? Красоту? Некую «усталую грацию»? Ничего подобного. Просто человек, который задолбался вусмерть. Она подняла глаза. Серо-зеленые, злые.

– Прикурить не найдется?

Я дал зажигалку. Руки у неё реально уже тряслись от усталости. Ногтей нет, сострижены под корень. Мы простояли там минут десять. Она курила жадно, втягивая щеки, а я смотрел, как дым уходит в раскаленное небо. И меня переклинило. Не жалость. Скорее, узнавание. Я увидел в ней что-то своё. Такое же поломанное. Телефон я не выпрашивал. Она сама написала номер на салфетке, сунула мне в карман и вернулась к своей грязной посуде.

Два года, одиннадцать месяцев и восемь дней. Я, в отличие от большинства мужиков, помню. Поженились быстро, даже слишком, честно, сам от себя не ожидал. Я – закоренелый холостяк со стажем, сдался без боя. Свадьба, простая донельзя, не то, что у Генки. ЗАГС, Мендельсон, штамп, ужин с родителями. Ну, и пара моих друзей, во главе всё с тем же Генкой, пара её подружек, имён которых я тогда даже не запомнил.

Лиза поначалу пыталась изображать столичную штучку, у которой просто «трудный период в жизни. Ага… ну конечно… нашла дурака. Я терпел месяц. Потом сказал:

– Лиз, хорош звиздеть.

Она, конечно, сначала начала изображать оскорбленную невинность», но быстро сдулась, видимо самой врать надоело. Ну, и вывалила всё как есть. Родом с Пензы. Детдом, вернее, интернат №4. После выпуска, прямо сразу – покорять столицу, по проторенной кучей таких же наивных провинциалочек, дорожке. Дальше всё банально до жути: провал в институте, общага, череда работ, в основном на подхвате… в общем, случайные заработки. Ну, и ранний брак с каким-то уродом (куда ж без этого), долги, беготня от коллекторов. Стандартный набор выживания.

Как лишилась родителей – не рассказывала. Я пытался несколько раз вывести её на откровенный разговор, но она всегда избегала этой, явно неприятной для неё, темы. Ну, я и решил не лезть человеку в душу. Захочет – сама расскажет.

Мы жили нормально. Притерлись быстро. Я привык к её разбросанным ватным дискам, она – к моим носкам в самых неожиданных местах и постоянным задержкам на работе (тогда я еще горбатился «на дядю»).

Лиза практически сразу заговорила о ребенке. Для нее это был больной вопрос. Нет, ну я тоже хотел, даже очень, но, в отличие от неё, без фанатизма. Мы пытались. Честно. Ещё до свадьбы начали, никакого предохранения, в принципе. Но… не получалось. Почему? Это и была самая большая загадка.

Врачи разводили руками: «Оба здоровы, анализы в порядке, патологий нет. Ждите, природа сама решит». Но природа оказалась дамой капризной и, судя по всему, никуда не торопилась. Я-то был готов и подождать, не старые же ещё. Мне тридцать два, Лизе двадцать девять только исполнилось за неделю до свадьбы.

А вот для Лизы это ожидание превратилось в её личный, персональный ад. Желание стать матерью переросло в навязчивую идею, в настоящую манию. Наш настенный календарь напоминал карту боевых действий: красные кружочки, крестики, дни овуляции, «благоприятные окна». Секс перестал быть удовольствием, быть тем, чего хочешь. Он превратился в работу по графику, причём работу без отпусков и выходных.

«Паша, пора!» – и неважно, устал я на работе, хочу спать или просто не в настроении. Надо – значит надо. Дошло до того, что я стал ждать её месячных, как праздника.

Она, с упорством маньяка, перерыла весь интернет, все эти мамские форумы и сайты с народной медициной. В квартире повсюду валялись пучки каких-то странных трав, от отваров которых на кухне воняло, хуже, чем на болоте. «Боровая матка», «Красная щетка» – я выучил эти названия наизусть, они мне до сих пор в кошмарах снятся. Она и меня заставляла их пить, да ещё и какие-то сомнительные БАДы, от которых у меня вся рожа опухала, а глаза превращались в щелочки. После секса меня больше никто не обнимал, не целовал и не говорил «люблю». Лиза, после каждого акта сразу же становилась в «березку» и стояла так по полчаса, задрав ноги на стену, потому что где-то вычитала, что так «сперматозоиды лучше доходят». Ну бред же! Только ей хрен докажешь…

Верила в приметы, покупала фикусы (говорят, помогают забеременеть), развешивала по квартире картинки с ангелочками. Всё было бесполезно. Тест показывал одну полоску. Лиза рыдала в ванной, потом вытирала слезы и с остервенением начинала новый цикл.

Однажды она заикнулась про усыновление. Осторожно так, за ужином, прощупывая почву. Мол, Паш, столько брошенных деток, давай возьмем малютку, воспитаем как своего, полюбим… Я тогда отрезал жестко: «Нет». У меня, наверное, сработал этот пещерный инстинкт собственника – мне нужна была моя кровь. Мои гены. Чтобы нос мой, уши мои, характер мой. Эгоистично? Возможно. Но воспитывать чужого ребенка я был не готов, я себя знаю. Чужое есть чужое.

Тогда Лиза заговорила об ЭКО. Для неё это был последний шанс, свет в конце туннеля. Она притащила буклеты из клиники, расписала схему. А для меня это стало красной тряпкой. Я встал в позу. Начитался в интернете всяких жутей, насмотрелся историй про знаменитостей, которые сгорали от рака буквально за год после мощной гормональной стимуляции. Форумы пестрели заголовками: «сделала ЭКО – через год глиобластома», «родила долгожданного сына и умерла». Я боялся. До дрожи, до холодного пота боялся её потерять.

– Никаких пробирок, – сказал я тогда, глядя в её заплаканные, полные мольбы глаза.

– Ты не хочешь детей!

– Я не хочу вдовцом остаться, Лиз. Ты мне живая нужна. Мы здоровы! Врачи патологий не видят. Сами сможем. Давай еще попробуем, время есть.

Мы орали друг на друга. Били посуду. Она швыряла в меня эти буклеты, я орал, что не дам ей гробить здоровье ради пробирки. Мы так и не договорились. Зависли в холодной войне.

И вот теперь. Суббота. Утро. Огрызок тапка. И новость, которая выбила пробки. Оказывается, у Лизы есть дубликат. Сестра-близнец. Маша. О которой она молчала почти три года. Скрывала не просто факт. Скрывала целый пласт жизни. И судя по тому, как тряслись её руки, когда она говорила про пожар, там, в этом прошлом, было что-то похуже, чем просто «не сошлись характерами».

Мы ехали на моей «Тойоте». Боцмана я отцу сбагрил. Слава богу есть у меня такая опция. Соврал что-то там про командировку в глушь, в Саратов (в моем случае – в Пензу), где нет связи, и медведи с балалайками ходят. Батя только бровь поднял, но собаку забрал молча. Он у меня старой закалки: меньше знаешь – крепче спишь.

Трасса М5 – это бесконечная серая лента, зажатая между фурами и лесополосой. Лиза молчала километров двести. Смотрела в боковое стекло, на мельтешение ёлок вперемешку с берёзами, на заправки. Слова из неё приходилось клещами вытягивать.

– Родители погибли, когда нам двенадцать было. Газ. – Голос глухой, придушенный. – Колонка газовая, старая. Сломалось там что-то… не помню уже. Мы с Машкой у подруги были, на днюхе. Торт ели. Домой пришли, а там…

– А как же родственники?

– Да не было никого. Ну… почти. Тетки там какие-то, седьмая вода на киселе, но мы им нафиг не упали. Два лишних рта… у самих семеро по лавкам. Нас в детдом определили.

– Хоть не разлучили, повезло.

Лиза повернулась от окна. Посмотрела на меня каким-то мутным, тяжелым взглядом.

– Ну, как сказать… Уж лучше б разлучили. Она покрутила в руках пустой бумажный стаканчик из-под кофе. Сжала его так, что картон хрустнул. – Маша была… с браком, Паш. Мы близнецы, внешне – один в один, а прошивка разная. Она злая была. Не вредная, а именно злая. По-настоящему.

Ближе к Пензе её прорвало. Видимо, надо было выблевать весь этот яд, пока мы не доехали до морга.

– Паш… она актрисой была. Гениальной. С родителями – ангелочек. Уси-пуси… «Мамочка, папочка». Глазки в пол, ресничками хлоп-хлоп. А я в углу стояла. Потому что просить не умела, стеснялась, скромная слишком, за что и огребала по полной. Машке – всё. Игрушки, шмотки, внимание. Она смяла стаканчик в плотный комок.

– Если у меня что-то появлялось – она просто зверела. Как это так – у этой есть, а у неё нет. Выманивала, а если не получалось – отбирала. Или воровала. А если я жаловаться бежала – она так ситуацию выворачивала, что я же ещё и виноватой оставалась. Получалось, что я, такая нехорошая, ябеда, стукачка, наговариваю на бедную девочку. Меня же и наказывали, а эта ходила, ржала надо мной.

– И родители верили? Прямо всегда?

– Ну, до поры до времени… Пока совсем жесть не пошла.

– Какая жесть?

Лиза замолчала. Смотрела на фуру впереди, на грязные брызговики.

– Дверь она соседскую подожгла. Прикинь? Скучно ей было, развлечений мало. Взяла спички, пошла да подожгла. И стояла, смотрела, как дермантин плавится, как вата внутри занимается. Сосед поймал, за руку, с поличным. Мусор шёл выносить и увидел. Скандал был на весь дом… Отец её тогда выпорол. В первый раз в жизни ремень взял, хотя всегда говорил: «это не мой метод».

Она судорожно вздохнула. – А потом собака. У нас дворняжка мелкая во дворе жила, безобидная, смешная такая, уши длинные, смесь бульдога с носорогом, в общем. Машка её палкой…

Лиза зажмурилась. – Забила. Просто стояла и била. Молча. Я в окно видела. Мужики еле оттащили. Кровищи было… Представляешь, у неё на платье кровь, на лице, а ей пофиг, стоит и бьет… Ей одиннадцать всего было. Родители тогда реально испугались. Шептались на кухне ночами. Соседи её стали стороной обходить… Отец орал, что девку лечить надо, что она на всю башку больная, в психушку надо сдать, пока она кого-нибудь не прирезала. Хотели в диспансер отвезти, на обследование. Не успели. Газ… и… и всё.

– А в детдоме? – спросил я, перестраиваясь в левый ряд.

– Ууу… в детдоме. Там у неё тормоза совсем отказали. Выживать надо было. Машка быстро вписалась, кодлу вокруг себя сколотила, таких же девчонок отмороженных. А меня… меня травила. Представляешь? Родную сестру! Близнеца! Стучала воспитателям, тёмные мне устраивала. Но это ладно, проехали, как говорится. Там похуже кое-что было…

Мы проехали знак «Пензенская область». Асфальт резко стал хуже, машину затрясло на стыках.

– Парень у меня был. Перед выпуском, за пару месяцев. Первая любовь, сопли, прогулки под ручку за котельной. Я думала – навсегда. Ну, и он тоже говорил «люблю». Планы уже строили…

– И?

– И Машке завидно стало. Как всегда. Ей-то он нафиг не нужен был. Ей нужно было мое забрать. Она горько усмехнулась. – Мы же одинаковые. Она подкараулила его вечером. Прикинулась мной. Переспала. А когда вскрылось – сказала ему, что я шлюха. Что я всему интернату даю, а из себя целку строю.

– А на самом деле?

– Да не было у меня никого! Я девочка была! – выкрикнула Лиза так, что я дернулся. – А он поверил. Машка его попользовала месяц и бросила. Как использованную салфетку. Ей нужен был не он. Ей нужно было меня растоптать.

Она вытерла лицо ладонью. Резко, зло. – Я поклялась тогда, что не прощу. Сдохну, но не прощу.

Я взял её за руку. Пальцы были ледяные.

– А теперь… – она посмотрела на меня красными, опухшими глазами. – Теперь всё. Едем хоронить. И знаешь, Паш… Пусто как-то. Злость ушла. Перед смертью это всё – пыль.

После выпуска они разлетелись. Лиза – в Москву, Маша осталась в Пензе. Связь – пунктиром. Раз в год смс на день рождения. «Жива, родила, работаю». Я крутил руль и думал. Каково это – знать, что где-то ходит твоя точная копия, способная забить собаку палкой ради развлечения? И каково ехать туда, где эта копия превратилась в пепел?

Пенза в июле – это духовка, которую забыли выключить. Ветра нет. Солнце жарит через серую дымку так, что к обеду рубашка становится мокрой насквозь и липнет к спине. Пыль везде. Окно в машине откроешь на минутку – торпеда вся пыльная. Протирай – не протирай, толку чуть.

Лиза носилась по городу, как заведенная. Видимо, боялась остановиться. Потому что если остановишься – накроет. Морг. ЗАГС. Контора ритуальных услуг, где продавщица с фиолетовыми тенями и трауром под ногтями деловито впаривала нам гроб с «элитной обивкой». Я ходил следом, работал банкоматом и водителем. Кивал. Платил. Подписывал.

А потом в уравнении появилась новая переменная. Ксения. Ксюша. Двенадцать лет. Самый дрянной возраст. Ты уже не милый пупс, но еще и не взрослый человек, способный отвечать за свои закидоны. Опека сработала быстро, как конвейер на птицефабрике: девчонку упаковали в интернат. Родственников – ноль, если не считать Лизу, о которой в Пензе этой уже сто лет, как забыли, и если бы полиция не нашла контакт где-то в облаке, то и не вспомнили бы.

Мы сидели в машине у ворот интерната. Здание старое, из силикатного кирпича, который от времени стал похож на грязную губку. Окна первого этажа закрашены белой краской до половины. Чтобы дети на улицу не глазели? Или чтобы с улицы не видели детей?

Лиза крутила обручальное кольцо. С остервенением. Кожа вокруг покраснела.

– Паш… Она смотрела на облезлый фасад. – Она там одна. Как мы с Машкой когда-то. Те же двенадцать. Голос у неё сел.

– Ты не знаешь, что это за место. Это отстойник. Тебя там нет. Есть единица учета – инвентарный номер. Койко-место. И запах этот… казенный. Он потом годами не выветривается, въедается в тебя намертво.

Она повернулась ко мне. Глаза, как у собаки.

– Давай заберем? Я не смогу уехать, если оставлю её здесь. Ну родная же, племянница… Я жрать не смогу, Паш. Спать не смогу. Она набрала воздуха в грудь.

Ну всё, приплыли… Сейчас начнется. Про долг, про кровь, про «мы же люди». Я видел, как её трясет.

– Оформляй, – сказал я.

Лиза поперхнулась заготовленной речью. – Чего?

– Иди в опеку. Узнавай, какие справки нужны. Забираем.

Никакого благородства. Просто усталость. Я понимал: если мы уедем одни, Лиза себя сожрет. А заодно и меня. Жить с женщиной, которая каждую ночь воет в подушку от чувства вины – так себе перспектива. Проще забрать. Ничего, потерплю как-нибудь. Тем более Лизу я любил. По-настоящему. А когда любишь, то готов на многое, даже на багаж в виде напуганного подростка с сомнительной наследственностью.

В опеке нас принимала крупная дама, напоминающая школьного завуча, уставшего от смены поколений. Антонина Петровна. Она долго, как пограничник-зануда, изучала наши паспорта. Сдвигала очки на кончик носа, смотрела на фотографию, потом на оригинал. Наконец, когда ей надоело это занятие, она горестно вздохнула и посмотрела на нас почти с жалостью.

– Значит, решили облагодетельствовать? – голос у неё был сухой, из тех, что принято называть «канцелярским». – Дело хорошее. Богоугодное. Только я вас, голубчики, предупредить обязана. Ксения – девочка… специфическая. У Марии, говорят, характер был далеко не сахар, а дочка её и вовсе экземпляр непростой. Скрытная, вредная, колючая. С коллективом не ладит. Я бы на вашем месте сто раз подумала. Опека – это ведь вам не котенка на улице подобрать. Это на всю жизнь.

Она помолчала, сняла очки и потерла переносицу, словно решаясь на что-то неформальное.

– И еще. Злая она. Не по-детски.

– Хамит? – спросил я, мечтая только об одном: выйти на улицу и закурить.

– Если бы, – Антонина Петровна поморщилась. – Хамство – это мы лечим. Быстро. Тут другое. Холодная она. Как рыба.

– В смысле? – не понял я.

– В прямом. Вот вчера ЧП у нас было. Пацан мелкий, новенький, палец дверью прищемил. Железной дверью, в изоляторе временном. С размаху.

Чиновница потерла шею. – Ноготь сорвало, мясо висит, кровища хлещет. Пацан орет дурниной, аж уши закладывает. Дети в истерике, кто ревет, кто воспитателя зовет. Паника. Она сделала паузу, глядя на нас тяжелым взглядом. – А Ксения ваша сидит рядом. На лавочке. И смотрит. Не испугалась, не отвернулась. Голову набок склонила и наблюдает. Я прибегаю, ору ей: «Ты чего сидишь, дура, зови медсестру!». А она поворачивается ко мне и говорит. Спокойно так, рассудительно: «Зачем? Кровь сейчас свернется, болевой шок пройдет, он и замолчит». И дальше смотрит.

В кабинете стало тихо. Слышно было, как за окном, во дворе, кто-то матерится, пытаясь завести машину.

– Жутко мне стало, граждане, – призналась тетка. – Натуралист юный, блин. Может, это у неё шок так выходит. А может… В общем, смотрите сами, думайте. Я предупредила.

– Мы подумали, – отрезал я, пропуская мимо ушей этот странный пример. Мало ли, что ребенок ляпнет со страху. Лиза только кивнула, но я заметил, как у нее дрожат руки.

Нас повели в «комнату для встреч». Стены в цветочек, убогая казенная мебель, на окне – полуживой фикус.

Дверь открылась, и вошла Ксюша.

У меня на мгновение перехватило дыхание. Это был сбой в матрице. Маленькая Лиза из прошлого, только чуть более хрупкая, прозрачная какая-то. Те же русые волосы, те же серо-зеленые глазищи, только в них вместо жизни была какая-то бесконечная, тупая тоска. Она выглядела так, словно её долго держали в темном чулане, а потом резко вытащили на свет.

Она села на край стула, сложила руки на коленях. Чистенькая, аккуратная, в каком-то нелепом казенном, застиранном платьице в горошек.

Здравствуй, Ксюша, – голос Лизы дрогнул.

Девочка подняла голову. Секунду, даже скорее долю секунды она сканировала нас. Холодно, расчетливо, как таможенник сканирует багаж. Оценила Лизины слезы, мой костюм, обстановку.

А потом включилась сирена. Ксюша всхлипнула. Плечи затряслись. Лицо мгновенно пошло красными пятнами.

– Тетя Лиза? – шепот. – Вы правда приехали?

Она сползла со стула. Не встала, а именно стекла на пол, на колени. По-киношному? Возможно. Но Лизу это добило мгновенно.

– Пожалуйста… – девочка тянула к ней тонкие руки. – Заберите меня! Я буду хорошей! Я всё-всё буду делать, честно! Я мешать не буду! Только не оставляйте меня здесь… Тут страшно… мама… мамы больше нет!

Лиза рухнула рядом с ней. Обняла, прижала к себе. Две почти одинаковые блондинки в центре грязной комнаты. Одна рыдает от жалости, вторая – от ужаса (или очень талантливо его изображает). Я стоял у окна, ковырял ногтем облупившуюся краску на подоконнике и чувствовал себя зрителем в партере. Сцена была сильной, достойной «Оскара». Антонина Петровна в углу громко высморкалась в платок.

– Всё, – сказал я. – Лизок, вставай. Пол грязный. Забираем. Я тогда не знал, что подписываю приговор нашей спокойной жизни. Я просто хотел закончить эту истерику.

Бюрократическая машина, обычно неповоротливая, как ржавый танк, вдруг включила пятую передачу. Любой, кто сталкивался с усыновлением, знает: это ад. Школа приемных родителей, медкомиссия, справки из МВД, осмотр жилья (инспектор должен проверить, есть ли у ребенка отдельная кровать и не варите ли вы мет на кухне). На это уходят месяцы. Но тут система решила сбросить балласт.