Охотники за таинственным. Красный Октябрь

***

Середина декабря не радовала их пушистым снегом и предновогодней суетой — серая давящая мгла нависла над самым заводом. Воздух в столовой был пропитан запахом дешёвого обеда и ощущением всеобщей подавленности. За столом у окна, за которым медленно оседала на землю мокрая снежная крупа, сидели Ася и Галя.

Ася, обхватив ладонями кружку с остывшим чаем, смотрела в одну точку, не обращая внимания на стоящие перед ними практически нетронутые тарелки. Её взгляд был прикован к согнутой фигуре старшего мастера, который, не притронувшись к еде, медленно брёл между столами к выходу, словно неся на плечах невидимый тяжёлый груз.

— Смотри, — тихо, почти беззвучно, прошептала Ася, — Семён Игнатьевич. Говорят, и его в следующую волну сокращений включили. Он же… он же почти пенсионер. Осталось меньше года. Куда он теперь? Кто его возьмёт в таком возрасте?

Она ждала ответа, слов сочувствия и поддержки, но в ответ лишь повисло неловкое молчание. Галя сидела, уставившись в свой поднос, и бесцельно водила вилкой по остывшему картофельному пюре, оставляя на нём причудливые борозды. Её обычно оживлённое лицо было скрыто под маской отстранённости.

— Галя? — Ася нахмурилась, чувствуя закипающее внутри раздражение. — Ты меня вообще слышишь?

— А? — та вздрогнула и подняла на подругу пустой несфокусированный взгляд. — Да, да, конечно… Семён Игнатьич… да, тяжёлое время…

— Ты меня совсем не слушаешь! — в голосе Аси прозвучало раздражение, переходящее в обиду. — Или тебе уже совсем наплевать на людей, с которыми столько лет проработала бок о бок? Скоро, гляди, и нас с тобой по разным углам разбросает, а ты и внимания не обратишь!

Галя отложила вилку, с тяжёлым стуком опустив её на стол, словно та весила несколько килограммов. Её пальцы нервно переплелись на столе, после чего вцепились в его край, едва не царапая ногтями покрытие.

— Нет, Тась, мне не всё равно. Особенно на тебя. Поэтому я… я просто не в себе сегодня. Совсем.

По спине Аси пробежал знакомый холодок, не тот, призрачный, что она почувствовала тем вечером в безлюдном цехе, а другой, живой и липкий, предвещающий беду.

— Что случилось? — спросила она, понизив голос до доверительного шёпота. — Говори. Мы же с тобой всегда и всем делились.

Галя заерзала на стуле, её взгляд забегал по сторонам, словно она искала путь к отступлению. Она отчаянно пыталась подобрать нужные слова, избегая встречи с глазами подруги.

— Понимаешь… тут такие разговоры пошли… — она сглотнула комок в горле. — Девочки из бухгалтерии… ну, те, что в нашем районе живут… они вчера вечером видели…

— Кого? Андрея? — Ася тут же насторожилась, её пальцы непроизвольно сжали кружку.

— Да… И… понимаешь, не одного…

— В каком смысле? С кем?

— Ну… — замялась Галя. — Со Светкой. Той, из планового.

— Ну и что? Они же знают, что он теперь у её отца работает. Рабочие моменты, наверное. Мало ли что понадобилось, вот и пересеклись.

— Да не по работе они были… — выдохнула Галя, разжимая побелевшие пальцы. — Они видели их… в центре. Выходящими из ювелирного магазина на Ленина. И… — она закрыла глаза на секунду, собираясь с силами, — …они целовались. Прямо на улице, у витрины.

Слова повисли в воздухе, густые и ядовитые, как смог. Ася замерла. Сперва она просто не поняла, не смогла сложить эти слова в осмысленную картину. Потом смысл сказанного дошёл до неё, но сознание отказывалось его принимать, словно всё это была какая-то чудовищная, невозможная ошибка.

— Нет… — это было даже не слово, а скорее стон, вырвавшийся из самой глубины души. — Это ложь. Они врут. Или ты что-то перепутала. Не могло этого быть. Мой Андрей… он не такой. Он не мог. Он бы никогда… — её голос дрожал, срывался, в глазах читалось дикое смятение и нарастающая животная паника. — Зачем ты это говоришь? Зачем повторяешь эти грязные вонючие сплетни?

— Тасенька, я же как родной… я должна была тебе сказать… — попыталась оправдаться Галя, но Ася её уже не слышала.

В её сознании с грохотом рушился хрупкий мир, который она пыталась выстроить за последние недели. Все те твёрдые убеждения и слепая вера в Андрея, её собственные гневные, даже категоричные слова о неверности, брошенные подруге всего неделю назад — всё это с чудовищной силой обрушилось на неё же саму.

Тася встала так резко, что стул с оглушительным грохотом отъехал назад и упал на пол. Схватив свой поднос, так и не притронувшись к еде, она, не глядя на подругу, пошла к конвейеру с грязной посудой. Движения девушки были резкими и угловатыми, будто бы её дёргали за ниточки.

Поднос с оглушительным лязгом приземлился на металлическую столешницу, тарелки звякнули, кружка перевернулась, оставляя на грязном подносе лужу. Не оглядываясь и не произнося больше ни слова, она вышла из столовой, оставив ошеломлённую Галину сидеть одной в тишине под пристальными взглядами других работниц.

***

Февраль 1993-го вывернул город наизнанку. Небо было низким и грязно-серым, словно прокопчённое заводское перекрытие. Снег, выпавший ночью, к полудню превратился в холодную жидкую кашу, противно чавкающую под сапогами прохожих. Атмосфера была наполнена тоской — особой, февральской, безысходной.

Тася шла по скользкому асфальту к центральному универмагу, зажав в кармане старого пальто кошелёк с деньгами. Внутри неё всё было сжато в один тугой тревожный комок. Прошло почти два месяца с разговора с Галей. Два месяца, в течение которых она не проронила своей подруге ни единого слова. Когда Галина с виноватым и растерянным видом пыталась заговорить с ней, либо же окликнуть в раздевалке или столовой, Тася просто отворачивалась и молча уходила, оставляя её одну в гулкой и неловкой тишине. Теперь они, словно, существовали в параллельных реальностях, разделённые ядовитым семенем сомнения, что Галя так неосторожно бросила в почву Асиной души.

Андрей тоже стал далёким и отчуждённым. «Работа, Тась, понимаешь? Дела. Надо же крутиться», — твердил он, а она верила, потому что не верить — значило признать, что та, с кем она больше не разговаривала, была права.

Но вчера, глядя на календарь, в котором красным цветом был обведён день Защитника Отечества, она приняла решение. Она купит ему хороший подарок. Небольшой, но дорогой. Новый складной нож, о котором Андрей как-то недавно обмолвился. Это будет не просто подарок любимому человеку, а примирительный жест — мост через растущую пропасть непонимания. Она представила, как его лицо озарится удивлением и радостью, как он обнимет её, как всё вернётся на круги своя. Эта мысль согревала её изнутри, словно глоток дешёвого портвейна в зимнюю стужу.

Универмаг встретил её разноголосым гомоном и ярко-белым, хоть и слегка тускловатым, светом люминесцентных ламп. Девушка пробралась через толпу к отделу «Охотник-Рыболов», её пальцы заскользили по витрине, выбирая среди довольно скудного ассортимента. Наконец, выбор был сделан — пусть и не складной, как предполагалось, но весьма изящный нож с костяной ручкой и клинком из дамасской стали. Она отсчитала купюры, чувствуя лёгкий укол сожаления о потраченных деньгах, но тут же подавила его.

«Он того стоит. Мы того стоим».

Сверток, туго перевязанный бечёвкой, теперь лежал в её сумке, словно талисман. Уголки её губ сами собой потянулись вверх, складываясь в робкую, почти забытую улыбку. Она уже представляла, как вечером, за чаем, вручит Андрею этот маленький, но твёрдый комочек надежды.

Тася вышла из отдела в общий зал, полный людей, и остановилась, давая глазам привыкнуть к свету. В этот миг её взгляд, скользя по снующей туда и сюда толпе, наткнулся на них.

Они стояли у прилавка с галантереей, в луче света, падающего с потолка. Андрей и Света: он — в кожаной куртке поверх тёмно-синего джемпера, который она ему связала, она — в ярко-алом пальто, словно капля крови на сером фоне. Андрей что-то говорил, склонившись к её уху, а Света, задрав голову, смеялась звонко и беззаботно, выставляя напоказ ровные ряды белых зубов. Её рука лежала на сгибе его локтя, владея им так естественно и уверенно, как Тасе даже и не снилось.

Он обнял Свету за талию, притянул к себе и поцеловал. Не коротко, не по-дружески, а долго, с наслаждением, прямо посреди зала, не обращая внимания на прохожих. Это был поцелуй человека, который не боится быть увиденным, который счастлив и хочет, чтобы все об этом знали.

У Таси перехватило дыхание. Волна леденящего холода, страшнее самой лютой февральской стужи, прокатилась от макушки до пят, сжимая сердце ледяной хваткой. Улыбка на её лице застыла и медленно сползла, словно ненужная маска. Внутри всё оборвалось и рухнуло в бездонную немую пустоту.

Она не плакала, не кричала — она просто стояла, превращаясь в соляной столб, в памятник собственному наивному дурачеству. Пальцы разжались сами собой, сумка с заветным свертком выскользнула и с глухим стуком упала на грязный кафельный пол. Этот звук был до смешного тихим и потонул в общем гуле, но для Таси он прозвучал громче любого взрыва. Звук разбивающегося мира.

Андрей оторвался от губ Светы, его объятый эйфорией взгляд скользнул по залу и наткнулся на неё. Улыбка мгновенно исчезла с лица, а в глазах мелькнуло нечто — не раскаяние, нет, скорее, паника, быстро сменившаяся досадой и раздражением. Будто бы она, Тася, была вовсе не невестой, заставшей его с другой, а назойливой мухой, испортившей столь красивый момент.

Андрей что-то крикнул ей, возможно, оправдание, а может быть, даже её имя. Но она не слышала. Звук будто доносился через толстое стекло, глухой, искажённый и бессмысленный. Тася видела, как шевелятся его губы, видела испуганное лицо Светы, прижавшейся к нему, но её собственное сознание отвергло эту реальность. Оно не могло, не хотело это принимать.

Она медленно развернулась, механически, словно заводная кукла с перебитой пружиной, и пошла. Не побежала, не бросилась прочь — она просто пошла, оставляя за спиной упавший подарок, крики Андрея и свой разбитый мир. Тася шла по магазину, сквозь толпу смеющихся над её потерей людей, и с каждым шагом что-то внутри неё безвозвратно ломалось, черствело и умирало. Она уходила, а часть её — та самая, что ещё могла любить, надеяться и верить, — осталась лежать на грязном кафельном полу универмага, рядом с маленьким свёртком, в котором была укрыта её последняя иллюзия.

***

Поздняя весна не принесла с собой никакого обновления. Она приползла на «Красный Октябрь» усталая и обессиленная, словно полудохлая рыба, выброшенная на берег. Завод агонизировал. Весёлый гул, когда-то бывший его душой, сменился натянутой звенящей тишиной, прерываемой лишь эхом редких шагов по пустым коридорам. Большинство цехов стояли пустыми, их ворота были наглухо заварены. В тех же немногих, где ещё теплилась жизнь, работали оставшиеся — по одному-два человека на всё огромное пространство, словно последние жрецы умирающего культа.

Ася стала безликой тенью. Всего лишь тенью той жизнерадостной девушки, что год назад с сияющими глазами слушала признание Андрея. Теперь это была безжизненная кукла с маской вместо лица. Её движения стали механическими, взгляд — пустым и отсутствующим, зачастую устремлённым куда-то вглубь себя, в ту бездонную чёрную дыру, что образовалась на месте её разбитого сердца. Она приходила на завод, молча делала свою работу — если она была — и так же молча уходила.

Галя не бросала подругу. Чувство вины всё ещё грызло её изнутри, и она с завидным упорством, достойным лучшего применения, изо дня в день пыталась достучаться до подруги.

— Тась, может, сходим в кино? Новую комедию показывают, — лепетала она, загораживая ей дорогу в раздевалке.

— Нет, — односложно, без интонации, отвечала Ася, обходя её.

— Или просто посидим, поговорим? Я пирог испекла…

— Не хочу.

Её ответы были короткими и сухими. И хотя в них не было даже оттенка раздражения, а лишь плоская безразличная пустота, для Гали это было сродни удару по лицу. Она пыталась говорить о работе, о старых подругах, о чём угодно — но наталкивалась на глухую и непроницаемую стену.

В один из таких дней, когда Ася, переодевшись, молча вышла из раздевалки, Галя в отчаянии опустилась на скамейку рядом с Марией Афанасьевной, старой уборщицей, трудившейся на заводе ещё со времён Брежнева. Та, не поднимая глаз, методично мыла пол шваброй, будто бы двигаясь с древней неторопливой мудростью.

— Да что же с ней такое? — чуть не плача, выдохнула Галя. — Как будто подменили.

Мария Афанасьевна остановилась, опершись на швабру, и посмотрела на Галину усталыми выцветшими глазами.

— Душу у неё, Галенька, испортили, — тихо и уверенно произнесла она. — И завод этот, и люди здешние… и парень тот, подлец. Вынули из неё всё светлое да выбросили, как фабричный шлак. А душу-то пустую чем заполнить? Тьмой её заполняют. Место это… — она обвела взглядом промозглую раздевалку, — оно нехорошее. Оно, как губка, всю боль человеческую, всё отчаяние в себя впитало. И тянет теперь, в себя тянет тех, у кого защиты не осталось. Страшно, что оно с девочкой-то нашей сделает.

Дверь скрипнула, и в проёме показалась Ася, вернувшаяся за забытой перчаткой. Её взгляд скользнул по ним — по растерянной Гале и молча продолжавшей своё дело Марии Афанасьевне. Тася явно слышала каждое их слово, но на её лице не дрогнул ни один мускул. Ни тени обиды, ни гнева, ни даже простого интереса не промелькнуло в её глазах. Она просто подняла перчатку с грязного пола, развернулась и снова вышла, не произнеся ни звука.

В её мыслях царила та самая пустота, о которой говорила старая и мудрая уборщица. Но это не было простой пустотой — это была прекрасно подготовленная и плодородная почва. Теперь, лишённая привычных страхов и надежд, Ася начала видеть и слышать то, что всегда было здесь, но скрывалось за шумом бурной жизни. Она замечала, как в дальних углах даже днём сгущаются неестественно густые бархатистые тени. Девушка слышала далёкий неразборчивый шёпот, доносящийся из-за стен, будто бы эхо давно забытых разговоров, шорох, похожий на шаги, но не по твёрдому бетону, а по чему-то мягкому и влажному.

Но она больше не боялась.

Теперь она часто оставалась одна и закрывала цех, деля очередь с Петром Ивановичем — из всех мастеров к весне осталась лишь она одна. В один из череды похожих друг на друга вечеров она снова была в цехе. В синеватом свете аварийных фонарей почерневшие станки напоминали окаменевших исполинов. Тася медленно проходила между ними, безликой тенью проплывая в этом бескрайнем океане безмолвия и пустоты.

«…всё пройдёт…» — сухо прошелестело у неё за спиной.

«…здесь тихо… здесь нет боли…» — подхватил другой голос, более ласковый и глубокий.

«…мы с тобой… мы похожи… отдохни…»

Голоса окружили её, обволакивая саваном из тишины и мрака. Они не пугали её, лишь обещали покой, тот самый, которого она столько времени была лишена. В ледяной пустоте её души их шёпот звучал самой сладкой и долгожданной из всех колыбельных. Тася стояла посреди мёртвого цеха, но впервые за долгие месяцы на её лице не было маски страдания, лишь полное и безоговорочное принятие. Она нашла то, что не могло её предать. Она нашла родную пустоту.

***

Середина октября 1993-го была холодной и колючей, пахнущей не первой зимней свежестью, а гарью, тревогой и всеобщим распадом. Город, как и страна, был раскалён до предела и разорван на части чужими политическими играми. Из распахнутых окон троллейбусов, из радиоприёмников в палатках «Союзпечати», из уст разгорячённых толп на углах — отовсюду доносилось одно и то же, шипящее и злое, словно раскалённая окалина: «Белый дом… танки… Ельцин… стреляют…».

Тася шла по этому городу, словно призрак. Гулкие и взвинченные голоса прохожих разбивались о её сознание, не оставляя на нём ни царапины. Ей было абсолютно всё равно, ведь её личный Белый дом — её вера, любовь и надежда на будущее — был разрушен до основания несколько месяцев назад. Что для неё могли значить чужие битвы?

Она свернула с шумной улицы на безлюдную дорогу, ведущую к «Красному Октябрю». Завод встретил её гробовым молчанием. Ворота были распахнуты настежь, словно пасть мертвого зверя. Единственная живая душа, находящаяся здесь, — старый сторож Василий Сергеевич, вышел из своей будки. Увидев Тасю, он ничуть не удивился её виду. В его потухших глазах читалась та же самая вселенская усталость.

— Таись? Ты куда? Всё ведь кончено, — сиплым голосом произнёс он.

— Документы, — односложно, без какой-либо интонации, ответила она, не остановившись и даже не сбавляя шаг. — В цехе кое-что забыла. Сдать надо.

Сторож лишь махнул рукой — бери, мол, что хочешь, всё равно уже ничего не имеет значения — и, покачиваясь, поплёлся обратно в свою конуру к неизменному бреду из старого транзистора.

Она шагнула на территорию и её охватила Тишина. Не та, что была раньше, — настороженная, полная скрытого гула, а абсолютная. Мёртвая… В этом неподвижном кристально-холодном, вымороженном воздухе не могла более согреться ни одна живая душа. Её шаги гулко отдавались в бетонном ущелье между корпусами, и этот звук тут же поглощался ненасытной пустотой.

Тася прошла через открытые ворота главного корпуса, на пятом этаже которого было помещение её родного цеха №3. Гигантское пространство, когда-то бьющееся в ритме тысяч сердец, лежало в оцепенении. Станки, покрытые саваном серой пыли, застыли в немых неестественных позах. Лучи слабого октябрьского солнца, пробиваясь сквозь разбитые стёкла, выхватывали из мрака клочья свисающей изоляции вырванных проводов, ржавеющие без ухода механизмы и груды мусора на полу.

Она медленно прошлась между рядами, её пальцы скользнули по застывшей рукояти фрезерного станка. Под слоем пыли кожей ощущался холодный мёртвый металл. Никакой жизни, никакой памяти — только прах.

Не задерживалась надолго, Ася поднялась по лестнице, достигла седьмого этажа и вышла в длинный центральный коридор. Шахта грузового лифта радостно приветствовала её огромным чёрным, ничем не огороженным провалом. Лифт отключили больше месяца назад на последнем издыхании, после безуспешных попыток «ремонтировать» то, что уже было мертво. Теперь это была просто дыра, врата в ничто.

Девушка подошла к самому краю и заглянула вниз. Её взору открылась абсолютная бархатная чернота, не отражающая свет и не рождающая даже эха. В этой бездне не было никакого страха, лишь покой. Голоса поднялись из глубины шахты, нежно обволокли Асю, зашептав не в ушах, а прямо в её израненной душе.

«…всё кончено…» — ласково прошелестело позади неё. — «…завод умер…»

«…любовь оказалась ложью…» — подхватил другой голос, глубокий и печальный. — «…друзья отвернулись…»

«…будущего нет… ничего нет…» — зазвучал целый хор, сливаясь в единую монотонную мелодию. — «…только боль… а здесь… здесь её нет… здесь тишина… здесь покой… здесь мы…»

Голоса не лгали девушке, они говорили чистую правду. В её жизни не осталось ничего, за что можно было бы зацепиться. Ни работы, что была смыслом. Ни любви, что была верой. Ни дружбы, что была опорой. Только выжженная пустыня, полная призраков прошлого.

Тася не плакала. На её лице, бледном и почти прозрачном, не было ни отчаяния, ни гнева, ни даже печали. Была лишь полная и безоговорочная капитуляция, решение уйти туда, где наконец-то прекратится боль. Принятие…

Её нога зависла прямо над чёрной бездной, покачнулась несмело пару раз, будто бы пробуя на прочность воздух носком, и уверенно ступила в пустоту. Она не прыгнула, не бросилась вниз, а просто сделала шаг вперёд. Спокойно и уверенно, словно ступала на знакомую дорогу, ведущую домой. Тело девушки мягко отделилось от края и растворилось в чёрной пасти шахты.

***

Мелодичный женский смех, идущий из самой бездны, сплёл вокруг Трисс невидимые сети. Он не слышал больше ничего: ни слов Лисы, ни предупредительного окрика Каина. В его голове наконец-то воцарилась та самая, желанная тишина. Не было ни Тэма, ни Мии — только ласковый бархатистый голос, что звучал теперь будто бы из глубины его души.

«Не бойся… Здесь нет боли. Нет страха. Только покой. Вечный покой. И тишина… Сделай шаг… и всё закончится…»

Это было так просто и очевидно — единственный выход из лабиринта его личного ада. Стеклянный и пустой взгляд Трисс был прикован к черноте шахты. Мускулы ног напряглись для последнего решающего движения. Время замедлилось до предела.

— НЕТ!

Рывок был отчаянным и скоординированным. Каин, словно тень, метнулся вперёд, его железная хватка впилась в куртку Трисс в тот самый миг, когда пятки парня уже оторвались от бетонного пола. В то же самое время Лиса ухватилась за его руку. Они оба рванули на себя, с силой отбрасывая сталкера от зияющей пропасти.

Трисс грузно рухнул на пол, ударившись задом о бетон, но не почувствовал боли. Сеть очарования разорвалась, и в его сознание с рёвом и визгом ворвались подавленные голоса.

«ПОЧЕМУ?! ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ПРЫГНУЛ?! ЭТО БЫЛА СВОБОДА!» — орал Тэм искажённым яростью и разочарованием голосом.

«Ты жив… ты жив… слава… всему… дыши, просто дыши…» — лепетала Мия, дрожа от слёз облегчения.

Истерика, которую Трисс сдерживал все эти недели, вырвалась наружу с такой силой, что его тело затряслось в сильнейших конвульсиях. Он не плакал — он рыдал, захлёбываясь воздухом и собственными слюнями, его пальцы впились в предплечья Каина, яростно цепляясь за него.

— Она… она звала… — он выдавил сквозь спазмы в горле, его глаза, полные слёз, были дикими и невидящими. — Голос… такой добрый… Он сказал… что там не будет больно… что там только покой… Только тишина… Я так хотел тишины!

Каин, не отпуская его, перевёл взгляд на Лису. Та сидела на корточках, бледная как полотно, её рука крепко сжимала запястье Трисса. В глазах девушки читался не просто испуг, а глубокое экзистенциальное потрясение. Виктор, Сергей и Дима стояли в оцепенении, понимая, что стали свидетелями чего-то, выходящего далеко за рамки обычной сталкерской легенды.

В тот момент, когда всё их внимание было приковано к рыдающему Трисс, воздух в коридоре сгустился, став тяжёлым, словно перед грозой. Давящая тишина, воцарившаяся после потустороннего смеха, сменилась чем-то новым — ощущением присутствия.

Холод не хлынул на них волной, тонкими струйками он сползал по стенам, вытягивая влагу из бетона и превращая её в иней. Он просачивался под одежду, обжигая кожу не морозом, а неестественным могильным холодом, что выдавливал воздух из лёгких. Горячее дыхание взвилось густыми клубами пара.

Они все почувствовали это одновременно. Медленно, будто против своей воли, Каин поднял голову. Лиса, Виктор и остальные — все повернулись к шахте лифта.

Она стояла там.

Не в самой шахте, а в метре от неё, в тени, где сходились стены коридора. Она не была чудовищем, не была разложившимся трупом или же скелетом с горящими глазами. Она была… прекрасна.

Молодая девушка в простом, но чистеньком платье, светлом, почти белом, с мелким неброским цветочным узором. Волосы цвета спелой пшеницы были аккуратно убраны в скромную причёску, открывающую тонкую бледную шею. На фоне её нежных, безупречных черт лица ярко выделялись большие тёмные глаза, в которых колыхалась бездонная, вселенская печаль, способная растопить любое сердце.

Она была призраком, но её облик дышал такой тоской и утратой, что на мгновение забывалось, кто она на самом деле. Казалось, стоит протянуть руку — и можно было утешить эту несчастную, как-то помочь, спасти от всего того зла, что причиняло ей боль.

Прекрасное обличье девушки не внушало угрозы, но один лишь факт её присутствия отозвался физическим ударом по реальности. Температура упала ещё на несколько градусов. По коже побежали мурашки, а дыхание застывало в лёгких. Она не излучала злобы, лишь холод. Холод смерти, холод предательства, холод вечного одиночества.

Тёмный, влажный взгляд медленно скользнул по лицам ребят, задержался на плачущем Трисс с лёгким, почти неуловимым разочарованием и, наконец, остановился на Каине. Её губы, бледные и идеально очерченные, тронула едва заметная печальная улыбка.

— Я ждала тебя, — тихо произнесла Невеста мелодичным, но пронизывающим до костей голосом. — Наконец-то ты пришёл.