Дом номер двенадцать

Она стояла у окна своей комнаты на втором этаже дома Гильбихов и смотрела во двор. Глаза улавливали то, чего не видели обычные люди.

Вечер опускался на Чистопрудный бульвар. Последние лучи августовского солнца золотили верхушки лип и зажигали стёкла в окнах соседних домов. На улице стояла тишина, какая бывает в городе между дневной суетой и ночной жизнью, – краткий миг равновесия.

Во дворе работал Илья Андреевич, чистил упряжь. Движения были размеренными – широкие плечи мерно поднимались и опускались, руки двигались по коже сбруи с уверенностью человека, тысячи раз повторявшего одни и те же действия. Кучер снял рубашку из-за вечерней духоты, и капли пота блестели на загорелой спине.

Августина наклонила голову, рассматривая работающего мужчину. Что-то изменилось в воздухе. Сначала она не поняла, что именно, но потом осознала: Илья Андреевич поднял голову и посмотрел на её окно. Он не мог видеть её за тюлевой занавеской, но словно почувствовал чей-то взгляд. И в этот момент она впервые ощутила это – желание, ставшее осязаемым.

Запах был терпким, чуть кисловатым, с нотами железа и соли. Этот аромат не улавливался обычным человеческим обонянием, но для Августины он был так же реален, как запах сирени или свежеиспечённого хлеба. Она глубоко вдохнула, позволяя ощущению заполнить лёгкие, проникнуть в кровь, распространиться по телу.

Пустота внутри на мгновение отступила. Но едва Илья Андреевич отвернулся, вернувшись к работе, аромат исчез, и пустота накатила с новой силой.

Августина отошла от окна. Серое платье с высоким воротом, которое ей подобрали из одежды дочерей Гильбиха, показалось тесным. Она расстегнула верхнюю пуговицу, глубоко вдохнула, ощущая, как внутри шевелится что-то новое – смутное, неясное, но определённо голодное.

Последние дни она замечала похожее ощущение рядом с аптекарем Трофимом Семёновичем. Уже две недели Карл Густавович позволил ей помогать в аптеке – убирать склянки, раскладывать бинты, записывать расход медикаментов. «Социализация», – говорил создатель, хотя в глубине его глаз она читала иное: страх перед тем, что он создал, желание контролировать, направлять, сдерживать. И рядом с ним она тоже ощущала этот аромат, но иной – сдержанный, приглушённый. Его вожделение было окрашено страхом и виной.

А вот от Трофима Семёновича исходили волны горячего, нетерпеливого желания всякий раз, когда она проходила мимо, случайно задевая его рукавом или наклоняясь за упавшей коробкой. Августина не сразу поняла, что происходит, но постепенно начала замечать, как тело реагирует на эти сигналы – бёдра чуть покачиваются при ходьбе, спина выгибается, подчёркивая грудь, голос становится ниже, мягче, мелодичнее.

Однажды она провела эксперимент – нарочно уронила карандаш и наклонилась подобрать его прямо перед Трофимом Семёновичем. Платье натянулось на бёдрах, обрисовывая их форму. Аптекарь не произнёс ни слова, но аромат его желания стал таким густым, что Августина почти задохнулась. Когда она выпрямилась и повернулась к нему, его лицо было пунцовым, а руки, державшие рецепт, заметно дрожали.

– Вы что-то уронили, Августина… э… простите, не знаю вашего отчества, – пробормотал он, глядя куда-то мимо неё.

– Просто Августина, – ответила она. – Без отчества.

И снова волна невидимого аромата накрыла её, заставив томительную внутреннюю пустоту отступить на несколько секунд.

С тех пор она стала наблюдать за мужчинами внимательнее. Замечала, как меняется их дыхание, когда она проходит мимо, как расширяются зрачки, как голоса становятся чуть ниже, а движения – резче, неувереннее. Их желание было для неё физически ощутимым – и единственным, что хоть ненадолго заполняло пустоту.

Даже Карл Густавович, её создатель, не был свободен от этого. Когда он думал, что она не видит, его взгляд задерживался на её шее, губах, изгибе талии. А потом он резко отворачивался, щурился, протирал очки, бормотал что-то о препаратах и инвентаризациях.

Августина вернулась к окну. Двор опустел – Илья Андреевич закончил работу и ушёл в людскую. Небо над Москвой наливалось сумеречной синевой, в которой зажигались первые звёзды. Где-то вдалеке колокола отбивали вечерню. Она не чувствовала связи ни с этим миром, ни с его ритуалами. Пустота внутри – вот что определяло её существование.

В дверь постучали – три коротких удара, такие тихие, что человеческое ухо едва уловило бы их. Но Августина не была человеком. Она обернулась.

– Войдите, – сказала она.

Дверь приоткрылась, и в комнату проскользнула Евгения. Щёки раскраснелись, глаза блестели.

– Я принесла тебе кое-что, – сказала она с заговорщицким видом, протягивая небольшой свёрток. – Думаю, тебе пойдёт.

Августина развернула бумагу. Внутри лежало платье – не строгое и закрытое, какие обычно носили женщины в доме Гильбихов, а лёгкое, светло-голубое, с вырезом, обнажающим шею и ключицы, и поясом, подчёркивающим талию.

– Это слишком открыто для приличной девушки, – с лёгким смешком пояснила Евгения, – но иногда полезно выглядеть не слишком прилично. Особенно, когда хочешь произвести впечатление.

– Впечатление, – повторила Августина, ощупывая мягкую ткань платья. – Это связано с тем, как мужчины смотрят на женщин?

Глаза Евгении расширились, а потом она рассмеялась – тихо, чтобы не услышали в коридоре.

– Именно так, – кивнула она.

Когда Евгения ушла, Августина некоторое время рассматривала платье, затем аккуратно положила его на кровать. Что-то подсказывало ей, что скоро оно понадобится.

Вечер погрузил дом Гильбихов в привычную рутину. В классной комнате Александра Александровна всё ещё проверяла тетради учеников, близнецы готовились ко сну, Мария Ивановна отдавала горничным последние распоряжения на завтра. В аптеке Карл Густавович заканчивал ежемесячный отчёт для военного ведомства. И только Трофим Семёнович, вопреки обыкновению, не спешил домой. Он задержался, якобы пересчитывая вечерние накладные, но на самом деле ожидая момента, когда все разойдутся и он сможет столкнуться с Августиной.

За последние дни она стала его наваждением. Странная племянница управляющего преследовала его даже во сне. Он просыпался в поту, с колотящимся сердцем и ощущением невыносимой пустоты внутри.

Настенные часы в аптеке пробили десять. Карл Густавович сложил бумаги, запер ящик стола и направился к выходу.

– Вы ещё здесь, Трофим Семёнович? – удивился он, заметив помощника у шкафа с лекарствами. – Уже поздно.

– Заканчиваю инвентаризацию йодных настоек, Карл Густавович, – ответил аптекарь, стараясь, чтобы голос звучал естественно. – Вы идите, я закрою.

Гильбих кивнул и вышел. Трофим остался один среди стеклянных шкафов. В полумраке аптеки, освещённой одной керосиновой лампой, колбы и склянки отбрасывали мерцающие тени на стены. Запахи лекарственных трав, спирта и йода смешивались в воздухе.

Он подождал ещё немного, прислушиваясь к шагам хозяина на лестнице, затем осторожно вышел из аптеки и начал подниматься наверх. Сердце колотилось, во рту пересохло, руки стали влажными. Он не знал точно, что собирается делать – может быть, просто поговорить, случайно встретив Августину в коридоре, или, если повезёт, проводить её до комнаты.

Передняя второго этажа была пуста. Трофим двинулся дальше, стараясь ступать бесшумно. Повернув в дальний конец коридора, ведущий в заднюю часть дома, где располагались комнаты прислуги и где жила Августина, он замер, опасаясь, что звук скрипнувших половиц привлечёт внимание. Но никто не появился, и он продолжил движение.

В этой части дома окна выходили во двор, а не на фасад здания, свет с улицы почти не проникал, и в коридоре было значительно темнее – здесь экономили на освещении. Только одинокая свеча в настенном подсвечнике отбрасывала слабый свет на стены. Трофим остановился, не зная, куда идти дальше – он никогда не был в этой части дома и не знал, какая из дверей ведёт в комнату Августины.

И тут она появилась – в конце коридора. На ней было не привычное строгое платье, а что-то лёгкое, светлое, обнажавшее шею и плечи. В полумраке её кожа казалась бледной, а глаза отражали пламя свечи.

– Трофим Семёнович, – произнесла она. – Вы ищете меня?

Он не мог произнести ни слова. В горле пересохло, а сердце билось так сильно, что, казалось, его стук должен был разбудить весь дом. Она двинулась к нему. С каждым её шагом воздух в коридоре становился гуще, тяжелее.

– Я… я просто… – пробормотал наконец Трофим, отступая к стене. – Мне нужно было…

Августина остановилась прямо перед ним. Так близко, что он ощущал тепло её тела, чувствовал лёгкий аромат, исходящий от её кожи – что-то неуловимо знакомое, но в то же время чуждое.

– Вы хотите меня, – сказала она просто, без кокетства. – Я чувствую это.

Её слова ударили. Трофим задохнулся, не в силах опровергнуть очевидное. Его желание было таким острым, что он сам ощущал его как физическую боль. И она каким-то образом знала это.

– Идёмте, – сказала Августина, беря его за руку.

Её прикосновение было прохладным. Она повела его за собой к одной из дверей. Трофим покорно шёл следом, понимая, что совершает непоправимое, но не в силах сопротивляться.

Комната Августины была маленькой и почти пустой – узкая кровать с железной спинкой, простой деревянный стол, стул, шкаф для одежды. Ни картин на стенах, ни безделушек на столе. Только зеркало в полный рост в углу комнаты выделялось на фоне аскетичной обстановки.

Августина закрыла дверь и повернулась к гостю. В неверном свете свечи её лицо казалось вырезанным из слоновой кости – безупречное, но лишённое индивидуальности. Только глаза жили – они смотрели на Трофима с голодным любопытством.

– Разденьтесь, – сказала она, и в её голосе не было ни просьбы, ни приказа.

Трофим повиновался. Пальцы были неловкими, непослушными, когда он расстёгивал пуговицы сюртука, жилета, рубашки. Наконец он стоял перед ней обнажённый, дрожащий, испытывая одновременно стыд и неконтролируемое возбуждение.

Августина рассматривала его с отстранённым интересом. Затем протянула руку и прикоснулась к его груди – лёгкое, почти невесомое касание, от которого по телу Трофима пробежала дрожь.

– Ваше сердце бьётся со скоростью сто тридцать ударов в минуту, – заметила она. – Это возбуждение.

– Да, – выдохнул Трофим.

Августина сделала шаг назад и, заведя руки за спину, медленно расстегнула крючки на спинке платья, позволив ему соскользнуть с плеч и упасть к ногам. Под ним открылся корсет из плотного белого шёлка с китовым усом. Пальцы неторопливо развязали атласные ленты, одну за другой, пока корсет не раскрылся, обнажая батистовую сорочку с кружевной отделкой. Августина сняла сорочку через голову. Остались лишь панталоны до колен с вышитыми розами по краю и шёлковые чулки, удерживаемые подвязками с перламутровыми застёжками. Она расстегнула подвязки, позволила панталонам соскользнуть на пол и медленно скатала чулки вниз, обнажая безупречную кожу.

Трофим смотрел, не в силах оторвать взгляд. Он сделал шаг вперёд, но Августина остановила его, положив руку на грудь.

– Нет, – сказала она. – Я буду вести.

Она толкнула его на кровать, и Трофим упал на спину, глядя на неё снизу вверх. Августина опустилась сверху, оседлав его бёдра. Движения были уверенными, отточенными, хотя в этом доме все считали её девственницей.

Когда она опустилась на него, принимая в себя, Трофим не смог сдержать стона. Ощущение было не просто физическим удовольствием, но чем-то большим, более глубоким.

Августина начала двигаться – медленно, методично. Ногти впились в его грудь, оставляя красные полумесяцы на коже. Глаза не отрывались от его лица, изучая каждую реакцию.

– Что вы чувствуете? – спросила она, не прекращая движений.

– Блаженство, – выдохнул Трофим, едва способный говорить. – Невероятное блаженство!..

Движения ускорились, стали резче. Она наклонилась над ним, короткие тёмные волосы обрамляли лицо. И когда волна оргазма накрыла Трофима, Августина прижалась губами к его губам в поцелуе… Но это не было актом страсти или нежности. Это было что-то иное – она пила из него через этот поцелуй, вытягивая что-то невидимое, но жизненно важное.

В момент наивысшего наслаждения Трофим почувствовал, как невидимые нити соединили их тела, и по ним потекла энергия, жизненная сила, от него – к ней. Он не мог сопротивляться этому потоку – да и не хотел.

Это длилось несколько секунд. Когда всё закончилось, он остался лежать на узкой кровати, бессильно раскинув руки, с мутными глазами и бессмысленной улыбкой на лице. Тело было покрыто испариной, сердце билось медленно и неровно.

Августина поднялась. Движения оставались плавными, но теперь в них появилась новая энергия. Она подошла к зеркалу в углу комнаты и встала перед ним, рассматривая своё обнажённое тело.

То, что она увидела, удовлетворило её. Кожа приобрела здоровый оттенок. Глаза горели неестественным блеском. Соски затвердели, а между бёдер всё ещё пульсировало сладкое напряжение. Но главное – пустота внутри отступила, заполненная чем-то тёплым, живым.

За её спиной Трофим Семёнович лежал на кровати, опустошённый, с полузакрытыми глазами. Он помнил только блаженство – всепоглощающее, стирающее все остальные воспоминания. Августина повернулась к нему, и на её губах появилась улыбка – уже не механическая имитация, а что-то более естественное и одновременно более опасное.

Она нашла то, что искала. То, что заполняло пустоту. И теперь ей нужно было только больше.

На рассвете Августина переступила порог своей комнаты, ощущая непривычную силу в каждом движении. Ночное соитие с Трофимом Семёновичем не только утолило терзавшую её пустоту, но и раскрыло истинную природу голода. Она нуждалась не в пище, не в воде, а в энергии желания – той, что струилась от мужчин, наполняя воздух незримым, но для неё отчётливым ароматом. Спускаясь по лестнице, она чувствовала, как каждое движение стало более плавным, каждый шаг – более уверенным.

В аптеке её встретил бледный, осунувшийся Трофим Семёнович. Руки дрожали, когда он перекладывал склянки с микстурами. Глаза, обведённые тёмными кругами, смотрели в одну точку. Губы, потрескавшиеся и сухие, постоянно шевелились. Увидев Августину, он вздрогнул, отступил к стене, но не произнёс ни слова – только смотрел на неё с выражением, в котором страх смешивался с болезненным желанием.

– Доброе утро, Трофим Семёнович, – произнесла она. – Как вы себя чувствуете?

Аптекарь открыл рот, но смог издать лишь хриплый звук. Он прокашлялся и выдавил:

– Я… я не знаю. Словно сон… Словно я не спал…

Взгляд его блуждал по комнате, не в силах сфокусироваться. Августина подошла ближе, изучая изменения в его внешности. Кожа, раньше чуть розовая, теперь имела сероватый оттенок, сосуды на висках проступили синими дорожками. Но главное – от него больше не исходил тот густой аромат желания, что окутывал его прежде. Теперь это был слабый, почти выветрившийся запах.

– Вам нужно больше отдыхать, – сказала она. – Вы выглядите истощённым.

Августина методично перебирала в уме произошедшее ночью, анализируя каждую деталь первого сеанса «питания». Тело её каким-то образом извлекло энергию из Трофима в момент его высшего наслаждения, заполнив внутреннюю пустоту. Но теперь, спустя несколько часов, голод возвращался – не такой мучительный, как прежде, но настойчивый. Ей требовалось больше.

Утро прошло в обычных хлопотах – уборка, перепись препаратов, помощь с рецептами. Августина двигалась по аптеке с новой уверенностью, которую не могла не заметить даже Александра Александровна, заглянувшая перед обедом за успокоительными каплями.

– Вы изменились, Августина, – заметила она, окидывая «курляндскую родственницу» подозрительным взглядом. – Что-то в вас иначе.

– Я адаптируюсь, – ответила Августина с той новой, почти естественной улыбкой, что появилась у неё после ночи с Трофимом.

После полудня, когда Карл Густавович отпустил её из аптеки, Августина приступила к поискам следующего объекта. Она нуждалась в новом источнике энергии. Выбор пал на Дормидонта – дворника, могучего мужчину лет сорока с окладистой бородой.

Дормидонт обладал характерным запахом – землистым, грубым, мужицким. От него исходил тот же аромат вожделения, что и от других мужчин в доме, но с примесью чего-то животного, необузданного. Августина наблюдала за ним из окна, когда он колол дрова во дворе, и чувствовала, как его желание усиливается, когда она появляется в поле зрения.

Когда Дормидонт отправился в кладовую за инструментами, она последовала за ним. Дверь скрипнула, впуская её в полутёмное помещение, где пахло деревом, машинным маслом и залежавшимся тряпьём.

– Дормидонт, – позвала она тихо.

Дворник обернулся и замер, зажав в руке молоток. Глаза, маленькие и тёмные, расширились при виде Августины, стоявшей в дверном проёме. Она намеренно расстегнула верхние пуговицы платья, открывая шею и намёк на грудь. Волосы, обычно аккуратно уложенные, были слегка растрёпаны.

– Барышня? – пробормотал Дормидонт, отступая к стене. – Чего изволите?

– Я хочу узнать о вас больше, – произнесла Августина, делая шаг внутрь и закрывая за собой дверь. – Вы такой сильный…

Она приблизилась, и дворник шумно сглотнул. В тесной кладовой её аромат – странная смесь цветочных ноток и чего-то неуловимо чужеродного – заполнил всё пространство. Молоток выскользнул из его пальцев и упал на пол с глухим стуком.

– Не можно так, барышня, – прошептал он, но тело не соглашалось с разумом – кадык дёргался, дыхание стало шумным и частым, а в штанах обозначился недвусмысленный бугор.

– Почему нет? – спросила Августина, остановившись в шаге от него. – Разве вы не хотите меня?

Аромат его желания становился всё гуще, заполняя кладовую. Августина глубоко вдохнула, чувствуя, как внутренняя пустота отзывается на этот запах голодным спазмом.

– Барышня, – выдохнул Дормидонт, его руки дрожали, а глаза метались между её лицом и дверью, – не губите… Не могу я… Не моего положения… Нельзя. Прогонят меня, ежели узнают.

– Никто не узнает, – пообещала Августина, опускаясь на колени перед ним. – Это будет наш секрет.

Пальцы, прохладные и точные, расстегнули его грубые штаны. Запах его желания ударил ей в ноздри.

– Барышня, что же вы… – начал было Дормидонт, но слова застряли в горле, когда Августина обнажила его возбуждённую плоть.

– Я хочу попробовать вас на вкус, – произнесла она, глядя на него снизу вверх.

Прежде чем дворник успел произнести хоть слово, Августина приникла к нему ртом, обволакивая его влажным теплом своих губ. Ощущение было странным – солоноватый привкус, запах, усилившийся в сотню раз. Она не знала, что делает, но тело каким-то образом вело её, подсказывало правильные движения.

Августина начала двигать головой, принимая его глубже, затем отстраняясь. Пальцы сомкнулись вокруг, другая ладонь ритмично ласкала в унисон с движениями губ. Дормидонт застонал – гортанно, по-звериному, колени его задрожали, руки схватились за полку позади, чтобы не упасть.

– Свят-свят-свят, – бормотал он между стонами, – дьяволица…

Его реакция только усилила голод Августины. Она чувствовала, как энергия желания концентрируется, становится ощутимой. Темп нарастал, она ласкала его, пока не почувствовала сопротивление собственного тела, вызывая у дворника новые, почти болезненные стоны.

– Господи… не могу больше… – предупредил Дормидонт, пытаясь отстраниться.

Но Августина только усилила хватку, не позволяя ему отодвинуться. Момент кульминации был близок. Когда Дормидонт дёрнулся в последней судороге, Августина начала вытягивать его энергию.

Ощущение было ещё более ярким, чем с Трофимом. Она чувствовала, как по невидимым каналам к ней течёт сила – густая, терпкая, с нотками земли и металла. Дормидонт задрожал всем телом, глаза закатились, из горла вырвался хрип, больше похожий на предсмертный, чем на стон удовольствия.

Когда всё закончилось, дворник осел на пол. Глаза, остекленевшие и пустые, смотрели в одну точку, с губ стекала тонкая струйка слюны, дыхание стало поверхностным и частым.

Августина поднялась, вытирая рот тыльной стороной ладони. Внутри бурлила новая энергия, заполнившая пустоту, делающая её более живой. Она чувствовала, как меняется кожа, как усиливается острота зрения, как каждый нерв вибрирует от переполняющей силы.

– Спасибо за эксперимент, Дормидонт, – сказала она, поправляя платье. – Вы были очень питательны.

Дворник не ответил – только смотрел пустым взглядом, не в силах даже застегнуть штаны. Августина наклонилась и сделала это за него, затем помогла подняться. Колени у него подгибались, он едва мог стоять.

– Вам нужно отдохнуть, – посоветовала она. – Идите в свою комнату и спите.

– Да, барышня, – пробормотал Дормидонт голосом, в котором не осталось ничего от обычной басовитости. – Как скажете…

Он побрёл к двери, шаркая ногами, цепляясь за стены, чтобы не упасть. Августина наблюдала за ним, отмечая все изменения, вызванные «кормлением». Второй эксперимент дал новые данные для анализа – оральный контакт работал так же эффективно, как и полное соитие, а вкус энергии зависел от человека. Трофим был пряным, сладковатым с горчинкой. Дормидонт оказался терпким, с привкусом земли и железа.

Августина покинула кладовую, чувствуя, что голод утолён надолго. Пустота заполнилась до краёв, энергия циркулировала по телу. Но одновременно внутри росло новое чувство – любопытство, смешанное с жадностью. Какие ещё «вкусы» она могла попробовать? Насколько разными могли быть мужчины? И сколько энергии ей требовалось, чтобы полностью заполнить вечную пустоту?

Вечером того же дня её взгляд упал на кучера Илью Андреевича – мужчину лет сорока, отличавшегося немногословностью и сдержанностью. От него тоже исходил аромат желания, но иной – острый, с оттенками дыма и сыромятной кожи. Августина наблюдала за ним из окна, когда он проверял упряжь в конюшне, и решила, что он станет следующим экспериментом.

Незадолго до ужина она спустилась в конюшню, неся небольшой узелок.

– Илья Андреевич, – позвала она, входя в полумрак конюшни, где пахло сеном, лошадьми и кожей сбруи. – Мне нужна ваша помощь.

Кучер выглянул из стойла, вытирая руки о холщовую тряпку. В свете керосиновой лампы его лицо казалось высеченным из камня – резкие черты, глубокие тени под глазами, тонкие губы.

– Чего изволите, барышня? – спросил он, не поднимая глаз.

– Я хотела бы, чтобы вы научили меня запрягать лошадей, – сказала Августина, подходя ближе. – Это важный навык.

Илья Андреевич поднял брови, удивлённый такой просьбой.

– Зачем вам это? – спросил он недоверчиво. – Нешто барышне пристало с лошадьми возиться?

– Я люблю узнавать новое, – ответила Августина, делая ещё один шаг к нему. – Всё новое.

Она намеренно остановилась слишком близко, нарушая приличествующее расстояние между барышней и слугой. Кучер почувствовал это – ноздри расширились, уловив её странный аромат, а глаза, наконец поднявшиеся на неё, расширились от внезапного, неконтролируемого желания.

– Начнём с простого, – продолжила Августина, указывая на конскую сбрую, висящую на стене. – Покажите, как работают эти ремни.

Кучер сглотнул, борясь с собой, но профессиональная гордость победила, и он начал показывать устройство упряжи. Руки, загрубевшие от постоянной работы с вожжами, дрожали, когда он объяснял назначение разных частей.

Августина слушала внимательно, но руки начали действовать по плану. Она касалась его пальцев, когда он передавал ей часть упряжи, проводила ладонью по его рукаву, позволяла своему дыханию касаться его шеи, когда наклонялась, чтобы лучше рассмотреть деталь.

С каждым прикосновением аромат желания становился всё гуще, заполняя конюшню. Голос кучера становился хриплым, объяснения – всё более сбивчивыми. Наконец, когда она прижалась к нему всем телом, показывая, как нужно затягивать ремень, он не выдержал.

Илья Андреевич отступил назад, упершись спиной в деревянную перегородку стойла. Августина шагнула ещё ближе. Его глаза, обычно холодные и отстранённые, метались между её лицом и дверью конюшни.

– Барышня, нельзя… – выдохнул он, сжимая в кулаке тряпку. – Хозяин меня со двора сгонит…

– Никто не узнает, – прошептала Августина, кладя ладонь на его грудь. Она чувствовала, как бешено колотится сердце под грубой тканью рубахи.

Пальцы скользнули вниз, нащупали выпуклость в штанах. Кучер вздрогнул, закусил губу, но не посмел остановить её.

– Пойдём в каретную, – сказала она, кивая на узкую дверь в углу. – Там нас точно никто не увидит.

Илья Андреевич последовал за ней. В каретной было темно и пыльно, пахло старой кожей и машинной смазкой. Августина развернулась к кучеру и начала расстёгивать его рубаху.

– Я хочу видеть ваше тело, – сказала она, и в голосе прозвучала требовательная нотка, которой не было раньше. – Хочу трогать вас везде.